Онлайн библиотека PLAM.RU  




«Приломити» или «преламати»?

В поэме есть ещё более удивительные доказательства. Почти в каждой фразе.

Два стиха подряд: Тогда пущашеть десять соколовъ на стадо лебедей — который дотечаше, та преди песь пояше старому Ярослову… В первой половине, до тире, — 5 о, 5 а-я, 6 остальных. Стремление к гармонии и так очевидно, однако обратим внимание на последнее е в лебедей. По-древнерусски полагалось бы лебедий, с и десятеричным. Оно в подсчёт гласных не входит, и гармония становится совершенной: 5 о, 5 а-я, 5 остальных. Очевидно, искажение допустил не слишком внимательный переписчик поэмы.

Вторая половина отрывка вроде бы изобилует явными ошибками. Её буквальный перевод: который (сокол) настигал, та (лебедь) пела песь Ярослову. Что за согласование: который… та? Почему песь, а не песнь? И нет такого имени — Ярослов.

Грамматика требует формы которые («которую» по-древнерусски) Но с этим изменением, как и с поправкой Ярославу, равенство нарушается. Оно здесь самого красивого типа из имеющихся в «Слове» (и пока не упомянутого): по 2 и-ы и у, по 5 а-я и е, 7 (два плюс пять) о.

Значит, было и такое осмысление имени — связанное не со славой, а со словом. Впрочем, они родственны. Кроме того, как уже говорилось, Ярослову написано, чтобы избежать рифмы с Мстиславу в следующем стихе. Одинаковые окончания допускались лишь для глаголов и причастий (как здесь дотечаше и пояше).

Даже песь верно. Из данного стиха это не видно, но в поэме есть ещё слово пестворца. Исследователи уверенно исправляют его на песнотворца… и тогда оно выпадает из равенства. Строгого правописания в XII веке не было, и поэт использовал вариант, сходный с нынешним «жись» вместо «жизнь».

Подобные загадки в поэме попадаются сплошь и рядом. К примеру, «воины» в винительном падеже (кого? — воинов) по-древнерусски вое, с «ятем» на конце. В диалектах были воее) и вои. По-старославянски (или по-церковнославянски, что то же самое) — воя. Любой вариант может встретиться в тексте, и надо установить, автор ли избрал одну из грамматических норм или он взял разговорную форму, или переписчик был неточен.

Это слово употреблено в отрывке А половци неготовами дорогами побегоша къ Дону великому; крычать телегы полунощы, рци, лебеди роспущени, — Игорь къ Дону вои ведеть. Обычно здесь видят три предложения, на месте тире даже делают абзац. Вдобавок о нескольких словах можно сказать примерно то же, что о вои. Более полутора лет пришлось считать и пересчитывать всю поэму, пока наконец пришла догадка, что это единая фраза. Только разговорное вои надо заменить нормативным вое. Равенство — по 5 а и у, по 11 е и и-ы, 16 (пять плюс одиннадцать) о.

И последний тип арифметических соотношений — сразу два равенства в стихе. О, стонати Руской земли, помянувше пьрвую годину и пьрвыхъ князей! — по 5 о, и-ы, у-ю, по 3 а-я и е. Пети слава Игорю Святъславлича, буй туру Всеволоде, Владимиру Игоревичу — по 6 а-я, и, у-ю, по 4 о и е (второе и во Владимиру — десятеричное).

В только что выписанном примере тоже много грамматических странностей: «петь слава», затем имя и отчество в разных падежах, наконец Всеволод, получивший в дательном немыслимое окончание «ять». Но таков дошедший до нас текст и только так выполняются равенства. Вероятно, поэт применил просторечные формы (вроде нынешней «Елены Петровной»). К тому же знаки препинания надо бы расставить иначе — Пети: «Слава…»

На сегодняшний взгляд странным кажется столь вольное обращение с языком. Но для древней поэзии оно обычно, и не только для нашей. У Гомера словами управлял стихотворный размер, согласно ему одни и те же предметы возникали то в единственном числе, то во множественном, в любом роде, глаголы оказывались в разных временах, существительные в неуместных падежах, а уж об орфографии в устном произведении даже говорить не приходится.

«Одиссею» Гомера попытался продолжить наш В. К. Тредиаковский в XVIII веке, сочинив громадную «Телемахиду» о сыне Одиссея, Телемаке. Из неё всей, и вообще из всего Тредиаковского, широкому читателю ныне известна одна-единственная строка. А. Н. Радищев взял эпиграф к своему «Путешествию из Петербурга в Москву» из 18-й книги поэмы: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй» («обло» — тучно, а «лаяй» — лающее). Но даже этот стих у автора кончался иначе: «…с тризевной-и лаей» (то есть с пастью из трёх зевов). Радищев поправил, а то «-и» ничего не значило, стояло просто для ритма. Так бывало всегда при освоении строгих форм, начинающие поэты и сейчас многое пишут «для рифмы» (и Пушкин в этом признавался).

Кто возьмётся спорить с тем: что стихосложение действительно открыто, если его подтверждают даже грамматические ошибки? Тем более что это и не ошибки.





Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.