Онлайн библиотека PLAM.RU  




Глава 19

Страстная безмятежность

Программа Келли — Гонзалеса основана на одном простом предположении: пищеварительные энзимы растворяют любые органические ткани, в том числе и опухоли. Следовательно, повышенные дозы энзимов, принятые вовнутрь, должны растворять опухоли. Это во многом доказано научно. И действительно, в спортивной медицине энзимы уже несколько лет используются для растворения пораженных или поврежденных тканей. Таким образом, основная часть программы Келли заключается в том, чтобы принимать большое количество таблеток с энзимами поджелудочной железы — по шесть раз в сутки (в том числе один прием ночью). Энзимы нужно принимать в перерывах между пищей, на пустой желудок — в противном случае они не попадут в кровь, чтобы заняться раком, а будут просто переваривать пищу.

Сейчас по программе Келли работает доктор Николас Гонзалес в Нью-Йорке. Ник — чрезвычайно умный, невероятно образованный врач-терапевт, получивший ученую степень в Колумбийском университете и проходивший практику в центре Слоуна-Кеттеринга[130]. Изучая различные методики лечения рака, он наткнулся на работы доктора Келли, стоматолога, который утверждал, что вылечил от рака себя самого и еще две с половиной тысячи других пациентов с помощью энзимов поджелудочной железы в сочетании с диетой, витаминами, кофейными клизмами и другими приемами, типичными для альтернативной медицины. Но особенность подхода Келли состоит именно в приеме энзимов в очень высоких дозах.

Сам Келли, в конце концов, спятил — судя по тому, что мне известно, у него развилась параноидальная шизофрения, а по тому, что нам удалось вытащить из Ника, он все еще где-то живет и разговаривает с маленькими человечками с других планет. Как ни странно, нас с Трейей это ни капли не смутило, наоборот, послужило лишним доводом. В конце концов, все, что нам могли предложить здоровые люди, мы уже испробовали.

Ник просмотрел тысячи историй болезни, накопленных Келли, и отбросил те, которые не были документированы надлежащим образом, какими бы впечатляющими они ни казались. Он взял за основу пятьдесят случаев, подкрепленных неопровержимой медицинской документацией, и построил на них свою диссертацию в Центре Слоуна-Кеттеринга. Некоторые из результатов были поистине потрясающими. К примеру, при таком метастатическом раке, как у Трейи, процент выживших в течение пяти лет равняется нулю. А среди этих пятидесяти было три человека, проживших больше пяти лет (один прожил семнадцать!). Ник был настолько поражен, что отыскал Келли и стал заниматься исследованиями вместе с ним, пока тот был еще в своем уме. Лишь совсем недавно — примерно за восемь месяцев до того, как мы с ним познакомились, — Гонзалес открыл собственную практику, основываясь на идеях Келли. Хочется обратить внимание на то, что это была не мексиканская клиника-однодневка (хотя мы обратились бы и в такую, если бы решили, что это может помочь): Гонзалес — высококвалифицированный терапевт, испытывающий весьма многообещающую альтернативную методику в полном соответствии с законодательством Соединенных Штатов.

Основной инструмент диагностики, который использовал Гонзалес, — анализ крови, определяющий характеристики опухолей. Утверждалось, что с помощью такого анализа можно определить местонахождение и степень активности различных опухолей во всех участках организма. Еще до того, как мы познакомились с Гонзалесом, до того, как успели хоть что-нибудь сказать о случае Трейи, анализ крови выявил высокую активность опухолей у нее в мозге и легких и возможность того, что поражены еще лимфы и печень.

На тот момент, когда был сделан этот анализ (мы только что вернулись из Германии и начали лечение по программе Келли — Гонзалеса), различные традиционные медицинские анализы, сделанные в денверской больнице, показали, что у Трейи около сорока опухолей в легких, три опухоли в мозге, как минимум две опухоли в печени и, возможно, пораженные лимфы.

Впрочем, главный параметр тестов Гонзалеса состоял в общем индексе туморальной активности, которая измеряется в пределах шкалы от нуля до пятидесяти. Те случаи, когда индекс достигает 45 или выше, Гонзалес считает неизлечимыми, смертельными. Индекс Трейи был 38, то есть очень высокий, но все-таки в тех рамках, где возможны улучшения или даже ремиссия.

В программе Келли — Гонзалеса было одно чрезвычайно тревожное обстоятельство: даже если лечение помогает, в организме происходят изменения, которые диагностически неотличимы от интенсивного роста раковых опухолей. К примеру, когда энзимы атакуют опухоли и начинают их растворять, последние разбухают — стандартная гистаминная реакция, которая на компьютерной томографии выглядит так, словно опухоль растет. Дело в том, что пока не существует традиционных методик (за исключением хирургии и биопсии), которые позволили бы определить, что происходит с опухолью в момент уничтожения — растет она или просто разбухает.

Так начался, без преувеличений, самый изматывающий, нервозный и беспокойный этап нашего путешествия. Когда энзимы начали свою работу, компьютерная томография выдала данные, которые выглядели так, словно опухоли неожиданно стали разрастаться. И одновременно анализ крови по методике Гонзалеса показал, что общий индекс туморальной активности у Трейи пошел вниз! Чему же верить? Трейя то ли стремительно шла на поправку, то ли стремительно умирала, но что именно — мы не знали.

Мы устроили у нас дома строжайший распорядок и стали ждать.

Именно в начале этого периода в Трейе произошел еще один важный внутренний переворот, что-то вроде отголоска того переворота, который заставил ее сменить имя с Терри на Трейя. Этот переворот не был таким драматичным и заметным, как предыдущий, но, по ощущениям Трейи, он был не менее, а то и более глубоким. Как всегда, он был связан с отношениями «бытования» и «делания». Трейя находилась в постоянном соприкосновении с деятельной стороной своей натуры; первый переворот был вызван тем, что она открыла в себе «бытийную» часть — женщину, тело, землю, художника (по крайней мере, так она все это видела). А недавний переворот был в большей степени связан с соединением «бытования» и «делания», слиянием этих начал в гармоническом единстве. Она сформулировала выражение «страстная безмятежность», которое идеально описывала суть этого процесса.


Я думала о кармелитках с их вниманием к понятию «страсть» и о буддизме, который, с другой стороны, такое же большое внимание уделяет понятию «безмятежность». Это противопоставление показалось мне более важным, чем вековой спор о существовании Бога, который обычно ведут представители этих групп и в котором я совершенно не вижу смысла. Мне неожиданно пришло в голову, что в обычном понимании слово «страсть» ассоциируется с влечением, желанием что-либо или кого-либо заполучить, страхом потерять это, жаждой обладания. А что, если ты испытываешь страсть, лишенную всего этого, не привязанную к чему-то конкретно, чистую и незамутненную страсть. Какой будет такая страсть, что она будет значить? Я задумалась о тех моментах во время медитаций, когда чувствовала, что мое сердце открыто, — это ощущение было прекрасным до боли, это было чувство страстное, но не связанное с влечением к кому-то или чему-то конкретному. И тогда у меня в сознании соединились эти два слова, составив единое целое. Страстная безмятежность. Страстная безмятежность. Ты испытываешь страсть ко всему в жизни, к своей связи с духом, ты проникаешься этим до самых глубин своего существа, но ты не испытываешь ни к чему влечения и ни за что не держишься — вот какой смысл обрело для меня это словосочетание. Оно показалось мне полным, совершенным, закругленным и бросающим вызов.

Все это кажется очень нужным мне, очень глубоким, очень соответствующим сути того, что прорабатываю много лет, начиная с перемены имени. Похоже, что первую часть своей жизни — до того как был обнаружен рак — я училась страсти. А вторую — безмятежности. А теперь учусь соединять их вместе. Как это важно! И, похоже, это умение медленно, но верно проникает во все сферы моей жизни. Я, как и раньше, могу идти разными путями. Но сейчас я, похоже, наконец-то ясно вижу дорогу этого «путешествия без цели».

Что же касается стоящей передо мной задачи, то она — в том, чтобы со страстью стремиться к жизни, но не держаться за результаты. Страстная безмятежность. Страстная безмятежность. Как это точно!


По большей части это была та самая рубка дров и таскание воды — работа, которую Трейя делала с хладнокровным рвением. Мы позволили себе погрузиться в мелочи и заботы повседневной жизни, которая теперь проходила под знаком невероятно строгих требований программы Келли — Гонзалеса. И стали ждать результатов тестов, от которых зависело наше будущее.

Боулдер, июль 1988 года

Дорогие друзья!

Вот уже несколько недель, как мы вернулись из Германии, и теперь от души наслаждаемся переменчивой погодой Скалистых гор, проказами наших собак и тем, что родные и близкие рядом с нами.

Разумеется, сейчас моя основная цель — лечиться, насколько это возможно. Моя лечебная программа — смесь метаболической экологической программы Келли (биодобавки, энзимы поджелудочной железы, диета, разнообразные методы очистки организма) с медитацией, визуализацией и чтением духовной литературы, а также акупунктура со специалистом из Тайваня (принадлежащим к школе, чей девиз «Если это не больно, то не поможет», — мы нашли его по рекомендации Майкла Броффмана (живущий в Сан-Франциско специалист по китайской и американской медицине); глубокомысленные консультации у местного онколога; физкультура и как можно больше прогулок на свежем воздухе. Я начала искать местного психолога и немного возобновила занятия йогой.

Распорядок дня диктуется моей программой лечения. Кен встает в пять утра и несколько часов медитирует, перед тем как впрячься в свои ежедневные обязанности «няньки»[131] — уборка, стирка, хождение по магазинам и приготовление овощных соков в огромных количествах! Я сплю как можно дольше, обычно до половины десятого или до десяти (по-моему, я никогда не ложилась спать раньше полуночи). Потом начинаю утренние процедуры, по большей своей части продиктованные программой Келли. К тому моменту, когда я окончательно просыпаюсь, уже принимаю две из семи ежедневных доз энзимов поджелудочной железы (шесть капсул) — одну в полчетвертого, вторую — около семи утра. Встав, тут же принимаю диабетические лекарства и тироиды. После этого мне надо немедленно позавтракать, ведь иначе я собью режим приема следующих порций энзимов и пищевых биодобавок (примерно по тридцать таблеток на каждый прием пищи) на оставшийся день. Я начинаю со смеси из четырнадцати разных злаков (измельченных накануне вечером и на ночь замоченных в воде), а Кен, как правило, варит мне одно-два яйца, чтобы было чем закусить огромную кучу биодобавок. Тем временем делаю кофе для утренней кофейной клизмы, чтобы он остыл, пока я ем; еще мне можно выпить одну чашку кофе в день, потому что это может быть полезно при моем метаболическом типе. Должна признаться ее я жду не дождусь…

Пока я ем, смакую свой кофе и любуюсь в окно на лесистую долину внизу, я читаю — в последнее время «Отрицание смерти» («Denial of Death») Беккера[132], «Открытый ум, открытое сердце: Созерцательное измерение Евангелия» («Open Mind, Open Heart: The Contemplative Dimensions of Gospel») отца Томаса Китинга, «Рамана Махарши и путь самопознания» («Ramana Маharshi and the Path of Self-Knowledge») и «Учение Рамана Махарши» («The Teaching of Ramana Maharshi») Осборна. Я чувствую себя хорошо оттого, что мне постоянно напоминают великие духовные истины теперь, когда я постоянно сосредоточена на своем теле и его состоянии, постоянно пугаюсь вспышек в левом глазу или того, что онемела левая нога, когда вновь и вновь вынуждена отождествлять себя с ним, захваченная врасплох мощной, фундаментальной волей к жизни, которая поднимается откуда-то с клеточного уровня, когда снова и снова отождествляю свою Самость со своим эго, или телом. Коварная штука — тратить так много энергии на излечение, раздувать огонь жизни и свою волю к жизни и в то же время не хвататься все сильнее за жизнь и не отождествлять себя с этой эфемерной агломерацией клеток, от которой так сильно зависит то, что называется «я», чем бы оно ни было!

После чтения я немного занимаюсь йогой, а потом медитирую — попросту принося в дар Духу свое время и внимание, утверждая свою веру в то, что с трудом могу назвать или объяснить. Это помогает мне не попасться в вечно расставленную ловушку целенаправленного усилия.

Еще я думаю о том, что сказал Томас Китинг: «Основной акт воли — не усилие, а согласие… Пытаясь достигнуть чего-то усилием воли, ты придаешь силы своему фальшивому «я»… Но когда воля поднимается вверх по лестнице внутренней свободы, ее деятельность все больше и больше сводится к тому, чтобы действовать в согласии и единстве с Богом, с потоком божественной благодати». Обычно мне приходится вставлять «Дух» там, где он пишет «Бог», — послед-

нее слово слишком нагружено обертонами мужского, патриархального и оценочного начала, слишком уж ассоциируется с самостоятельным существом или фигурой родителя, в то время как «Дух» ощущается как всеохватное Единство или Пустота, таящаяся за формой, и мне удается представить себе, как я проникаюсь ею. Но мне нравится, что Китинг делает акцент не на усилии, а на приятии, смирении, открытости, которая предполагает собственную активность. Он говорит: «Усилие уничтожает саму основу способности принимать, которая так необходима для созерцательной молитвы. Способность принять не означает отсутствие деятельности. Это деятельность, но не усилие в общепринятом смысле слова… Это всего лишь установка на ожидание Великой Тайны. Ты не знаешь, в чем она состоит, но когда твоя вера чиста, ты уже не хочешь этого знать». Такая «бездеятельная деятельность» — иллюстрация к тому, что я называю страстной безмятежностью. Кен напомнил мне, что даосы называют это же «вей-ву-вей», что буквально означает «действие без действия» и часто переводится как «усилие без усилий».

Китинг советует использовать «деятельную молитву», в которой от пяти до девяти согласных, — что-то наподобие мантры. Та, что мне нравится (в его списке ее нет), — «Прими Существование Духа». Я замечаю, что слово «приятие» меня поражает, пробуждает, удивляет всякий раз, потому что я слишком легко и слишком часто поддаюсь искушению совершать усилия. А это слово заставляет сделать паузу, и волна спокойствия и смирения накатывает на меня во время этих пауз. Я по-прежнему несколько раз на дню прибегаю к мантре «Ом мани падме хум» [мантра Ченрези, Будды сострадания], но это очень хорошо, что сейчас у меня есть мантра на английском, которая каждый раз поражает меня и пробуждает мое сознание. Я продолжаю носить деревянные четки из монастыря Сноумасс[133] на левом запястье, и каждый раз, когда они за что-нибудь цепляются (а это происходит довольно часто), стараюсь сделать паузу, осторожно отцепить их, отметить волну раздражения, если она возникает, и повторить про себя: «Прими Существование Духа». Так возникают моменты спокойствия и открытости, которые мне так нравятся.

За медитацией следует кофейная клизма — общая очистка организма, которая освобождает печень и желчный пузырь от накопленных токсинов и шлаков. Это элемент многих альтернативных способов лечения от рака, в том числе программы Герсона, — такие кофейные клизмы используются без всякого вреда вот уже больше ста лет. Я интуитивно понимаю, что мне они приносят пользу. Помню, как несколько лет назад мой онколог успешно запугал меня ими, несмотря даже на то, что они смягчали многие болезненные последствия химиотерапии. Он с яростной убежденностью доказывал, что эти клизмы нарушают баланс электролитов. Только позже я поняла, что он, скорее всего, не очень много о них знал, а если что-то подобное и можно доказать, то только на пациентах, которым делали такие клизмы по двадцать раз в день!

Клизма занимает примерно тридцать минут, и все это время я занимаюсь визуализацией, а в качестве фона ставлю кассету, где Гоенка читает буддийский канон на пали[134]. В зависимости от того, как в этот день идут дела, я могу заниматься прямой визуализацией, направленной на конкретную цель, — представляю себе, как опухоли растворяются, умирают, исчезают. Если же я чувствую потребность быть открытой, задавать вопросы и изучать, то завожу разговор с опухолями, задаю им вопросы, проверяю, хотят ли они сказать мне что-нибудь.

В первом случае я представляю себе, как энзимы атакуют опухоли (делаю это по порядку: начинаю с опухолей в мозге, а потом перехожу к большой опухоли в легких). Визуализирую, как опухоль благодаря энзимам размягчается, как только они проникают в кровь, и больше всего — с правой нижней стороны. Я представляю себе клетки, которые поглощаются энзимами, и одновременно создаю картину того, как моя иммунная система помогает убить эти ослабленные клетки. Я вижу эти клетки уничтоженными изнутри, вижу, как увеличивается посередине область черного цвета, как раздувшиеся участки вокруг опадают, а иногда я вижу, как опухоль сама собой распадается, когда все больше и больше клеток в центре исчезает.

Если я активно общаюсь с каждой опухолью — это совсем другое дело, и тогда у меня совсем другой настрой. Начинаю я с того, что проверяю, изменилось ли что-нибудь с прошлого раза. Потом могу спросить, хотят ли раковые опухоли что-нибудь мне сказать, например, подтвердить, что я поступаю правильно, или посоветовать что-нибудь другое. То, что я вижу или слышу, всегда одинаково позитивно, и я не уверена, отражает ли это какую-то объективную реальность, но, по крайней мере, это показатель того, что я чувствую надежду на каком-то более глубоком, бессознательном уровне. Опухоли говорят мне что-нибудь вроде: «Не волнуйся, все будет хорошо» или «Если появятся странные симптомы, не беспокойся — скоро все изменится, изменится форма опухолей и давление на разных участках, но это не имеет значения, так что не надо волноваться». Всего пару недель назад опухоль в мозге сказала слегка извиняющимся тоном, что она вовсе не хотела сделать мне плохо и уж тем более не хотела убивать меня, поэтому она рада, что я прибегла к энзимам, потому что так уж случилось, что радиации и химиотерапии она не может поддаться (и действительно, она оказалась устойчивой и к тому, и к другому), но ей кажется, что энзимы с ней справятся, так что, пожалуйста, дай шанс этой программе, хотя бы три месяца!

Опять-таки, я отношусь ко всему этому легко. Не знаю, есть ли хоть какая-то объективная истина в информации и советах, полученных мною этим путем, но я считаю, что это полезно — вступать в контакт со своим внутренним голосом, понимать то, что творится во мне подспудно, на уровне более глубоком, чем уровень обыденного сознания, поэтому я и обращаю внимание на советы, которые получаю этим путем. Много раз бывало так, что опухоли молчали или до них нельзя было достучаться. Я всегда прошу о помощи у Матери Марии или у маленького Горного Старца (он подозрительно похож на немецкую куклу, которую я, повинуясь порыву, купила в аэропорту, — у него большая седая борода, зеленая куртка из лодена[135], а на спине — рюкзак). В этом внутреннем путешествии они стали моими проводниками и неисчерпаемыми источниками комфорта и теплых чувств. Пускай в детстве мне не хватало фантазии, чтобы придумывать себе товарищей по играм, — сейчас я восполняю этот пробел!

После кофейной клизмы настает время для третьего приема энзимов (их надо принимать через час после еды, а не то они преспокойно начнут переваривать еду и не попадут в кровь). Я выхожу прогуляться с собаками, немного прибираюсь, а потом вдруг настает время обеда, который Кен стряпает на скорую руку. Меня удивила диета, которую назначил мне доктор Гонзалес. Она гораздо мягче, чем макробиотическая диета, на которой я сидела, и это настоящее облегчение, потому что я ждала, что диета окажется в чем-то еще более жесткой. Меня, исходя из анализа волос и крови, отнесли к умеренно вегетарианскому метаболическому типу, одному из десяти метаболических типов (программа Гонзалеса, особенно та ее часть, что связана с диетой, предполагает некоторые различия для каждого из них). Это означает, что мне хорошо подходят протеины растительного происхождения (я с 1972 года вегетарианка, но ем рыбу), но еще лучше — маложирные животные протеины (яйца, сыры, рыба, птичье мясо и время от времени красное мясо). Единственное, в чем я погрешила против этой программы (я сижу на ней двенадцать дней), — в том, что до сих пор у меня не получалось поесть красного мяса! Это серьезный барьер, который надо преодолеть. Мне и правда придется его съесть! Страшно интересно, каким оно окажется на вкус… и каково это будет снова пережевывать его во рту… ну и, естественно, мой отец, который разводит скот, будет рад этому неожиданному повороту!

Примерно на 60 % эта диета состоит из сырой пищи (я нашла, что это условие не из легких); она предполагает овощи как минимум четыре раза в день; почти каждый день — свежевыжатые овощные соки (кроме морковного, который не подходит для диабетиков); цельнозерновые; пять раз в неделю — смеси из четырнадцати злаков, яйца и сырно-молочные продукты (мой тип легко справляется с холестерином, но желтых сыров надо избегать), орехи и семечки, постное птичье мясо — два раза в неделю, постное красное мясо — раз в неделю. Помимо этого мне разрешается раз в день есть по фрукту, но когда мне вкалывают инсулин, то и этого нельзя. Нельзя употреблять алкоголь, особенно первые три месяца, хотя иногда выпить стаканчик вина все-таки можно. Аспартам вообще признан непригодным для человека, но сахарин в небольших количествах (я ведь диабетик, и мне запрещены в принципе допустимые фрукты и мед) вполне годится. Даже передать не могу, как меняет весь мой день одна-единственная порция сахарозаменителя…

Ну, что ж… После обеда идет еще одна большая порция таблеток, хотя иногда этот прием получается самым непростым. Как-то мне удалось выпить всю горсть таблеток за один раз. Ну уж нет. Теперь я пью их по одной; а если у меня есть настроение рискнуть, — то по две. Ни с чем не сравнимое ощущение — когда таблетка застревает в горле в полчетвертого утра, особенно если это такое лакомство, как свиные энзимы поджелудочной железы. Для всех процедур, включая клизму, я беру только ту воду, которая очищена обратным осмосом, или дистиллированную.

Примерно через час после обеда я принимаю четвертую порцию энзимов, а еще через два часа — пятую (ни от приема пищи, ни от приема энзимов увильнуть нельзя). Через час после приема пятой порции я делаю стакан овощного сока в соковыжималке «Чемпион», который пью перед ужином. Потом мы ужинаем — обычно Кен делает что-нибудь восхитительное. Он готовит потрясающую вегетарианскую пиццу с корочкой из рисовой лебеды, великолепные вегетарианские чили и рататуй, примаверу из цыплят и рыбу по-тайски. Он все еще пытается понять, как приготовить мясо! Потом мы смотрим кино и, обнявшись, лежим на диване — и так много вечеров, и с нами наши собаки!

Кен ходит по магазинам, занимается стиркой и делами по дому, и всем остальным, потому что прием энзимов страшно выматывает. Он всегда готов помочь, он надежный, он рядом, если мне что-то надо, он такой славный и любящий. По вечерам мы с ним лежим обнявшись и пытаемся понять, что случилось с нами. Мы приводим в порядок свою волю — так, на всякий случай. Так уж складывается наша жизнь. Да, мы злимся, тревожимся, приходим в бешенство из-за того, что все это происходит с нами, из-за того, что такое вообще происходит с людьми, и при этом мы учимся глубоко дышать, учимся принимать жизнь такой, какая есть (по крайней мере, иногда!), наслаждаться тем, что у нас есть, ценить моменты радости и внутренней близости и учимся использовать тот кошмар, который мы переживаем, для того чтобы оставаться открытыми для жизни и взращивать в себе сочувствие.

Как странно — покупать новую машину («джип-вранглер») с гарантией на шесть лет и думать: буду ли я жива, когда истечет срок гарантии? Как странно — слушать, как люди строят планы на пять лет вперед, и не знать, буду ли я жива на тот момент. Как странно — думать, что, пожалуй, лучше не откладывать устройство террасы в саду на следующий год, потому что в следующем году меня может уже не быть. Как странно — слышать разговор друзей о поездке в Непал и осознавать, что я, скорее всего, никуда не поеду — слишком велика опасность подцепить что-нибудь такое, что отвлечет мою иммунную систему от борьбы с раком. Да, в свое время я поездила немало, но никогда не была в Непале. Впрочем, Кен всегда говорит, что я слишком часто кочевала с места на место — вот и подвернулся случай узнать, что нового появится в моей жизни, если я буду держаться поближе к дому.

Три раза в неделю хожу на акупунктуру — эта процедура занимает часа два. Потом опять проверяю уровень сахара в крови, а за ужином выпиваю еще тридцать таблеток — на этот раз более разнообразный набор. Через час — шестой прием энзимов, потом от сорока пяти минут до часа — занятия на велотренажере, после которого — седьмой прием и недолгая медитация перед сном. В постели я принимаю последнюю порцию таблеток (на этот раз в него входит антиэстрогенный препарат) и проверяю, что будильник поставлен на полчетвертого. Так проходят десять дней, а потом у меня есть пять дней, чтобы очистить организм и отдохнуть, — я не принимаю ни витаминов, ни энзимов (впрочем, с едой я принимаю энзимы и препараты соляной кислоты). Этот цикл — десять дней лечения и пять дней отдыха — рекомендован всем, чтобы во время пятидневного отдыха тело смогло «справиться с токсичными отложениями, появившимися вследствие физиологического восстановления и реабилитации». За первые пять дней отдыха я совершаю еще и «общую очистку организма», принимая три раза в день псиллиум — шелуху семян подорожника блошного — и раствор бентонитовой глины. Предполагается, что псиллиум прочистит путь в толстой и тонкой кишке и выведет шлаки, застрявшие во всевозможных уголках и щелях, а бентонитовая глина тем временем абсорбирует токсины, скопившиеся в кишечнике. Сейчас у меня второй день этой программы. Ближайшие пять дней я должна заниматься очисткой печени. Недиабетикам годится яблочный сок, а я буду растворять в обычной воде ортофосфорную кислоту и пить по четыре стакана в день. Под конец — английская соль, клизма, снова английская соль, и, наконец, оп-ля! — ужин из густых взбитых сливок и фруктов. Перед сном — бррр! — оливковое масло. Кислота должна удалить кальций и жиры из артерий, а также размягчить и растворить желчные камни. Английская соль расслабит мышцы сфинктера в желчном пузыре и желчных протоках, чтобы камни могли пройти. Сливки и масло заставят желчный пузырь и печень сократиться и выдавить шлаки, желчь и камни в тонкую кишку. Настоящее действо… жду с нетерпением!

И мне, и Кену доктор Гонзалес очень понравился. Его офис всего в полутора кварталах от квартиры моей тети, которая живет в Нью-Йорке. Он говорит, что 70–75 % пациентов проходят его лечение с положительным результатом, — думаю, это значит, что они либо вылечиваются, либо в течение долгого времени могут справляться с раком сами. В моем теле по-прежнему полно раковых опухолей, поэтому он говорит, что у меня, по-видимому, пятидесятипроцентная вероятность успеха, хотя ему кажется, что шансы еще выше благодаря моей решительности и пониманию сути лечения.

С помощью специального анализа крови они проверяют силу различных органов и систем организма и наличие в них раковых клеток. Результаты демонстрируют слабые точки в организме и помогают определить, какие витамины и экстракты необходимы. Не хочу вдаваться в подробности, но результаты этого теста абсолютно точно определили местонахождение опухолей и вероятный результат химиотерапии — и все это еще до того, как доктор осмотрел меня или увидел мою историю болезни. Еще тебе выдают общее число опухолей в теле, и по этому параметру оценивается прогресс лечения. Доктор Гонзалес говорил, что у большинства пациентов это число колеблется между 18 и 24 и что он считает пациентов с индексом от 45 до 50 неизлечимыми. Мой индекс — 38; он довольно высокий, но предполагает неплохие шансы на успех. Гонзалес говорит, что у него бывали пациенты с индексом 15, которые не реагировали на лечение, а были пациенты с индексом больше тридцати, но их организму невероятно эффективно удавалось побеждать раковые опухоли, когда начиналось лечение. По его словам, через месяц после начала лечения мы сможем сказать о моих шансах более конкретно. Наверное, он еще раз сделает анализ крови; кроме того, о реакции на лечение можно будет судить по моему самочувствию. Доктор Гонзалес говорит, что часто во время лечения люди чувствуют себя просто чудовищно, едва не умирают, а потом начинают идти на поправку. Всякий раз, когда я жалуюсь на то, что измотана, Кен говорит: «А-а-а-тлично!» — и в его голосе нет ни капли сочувствия. Пока что я действительно чувствую себя обессиленной, поэтому занятия на тренажере пришлось сократить, и я стала принимать инсулин.

Когда я думаю о будущем, о том, чем все это закончится, о том моменте, когда я умру, — когда бы он ни настал, — то знаю, что буду чувствовать себя легче, если буду уверена в тех решениях, которые принимала все это время, если буду знать, что на тот момент, когда принимала какое-то решение, на меня не оказывали излишнее давление взгляды окружающих, что всякий выбор был действительно моим выбором. Мне кажется, что и программа доктора Шейефа, и программа Келли были, безусловно, моим выбором. Но вот частичная мастэктомия в самом начале, как мне кажется, была выбрана под давлением врачей; думаю, что если бы я больше прислушивалась к собственному внутреннему голосу, то выбрала бы полную мастэктомию, а потом поехала бы в центр Ливингстона-Уилера. Мой главный совет: остерегайтесь, чтобы вас не сбили с толку уговоры врачей (они умеют говорить о своих методах лечения со страшной убедительностью и при этом быть страшно ограниченными в том, что касается нетрадиционных методов), не торопитесь определиться с тем, чего вы хотите и к чему вас влечет интуиция, принимайте решения, только когда вы точно знаете, что это ваш выбор и вы будете придерживаться его, независимо от результатов. Если я и умру, то должна знать: это результат моего собственного выбора.

Только что закончила оформлять новую стеклянную тарелку, и эта работа приносит мне удовлетворение. Теперь, когда у меня спрашивают о роде занятий, я отвечаю: художница.

В последнее время мои духовные практики основаны на 1) внимательности и 2) смирении. Еще один вариант совмещения буддийских и христианских практик. Недавно я присутствовала на конференции по христианской и буддийской медитации в Институте Наропы. Для тех, кто не знает: Институт Наропы — духовный колледж, основанный учениками Чогьяма Трунгпы Ринпоче, который находится здесь, в Боулдере. Кен — член его попечительского совета вместе с Лексом Хиксоном, Джереми Хайвардом и Сэмом Берхольцем. У них несколько интересных новаторских программ с уклоном в сторону психологии, искусства, литературного творчества и поэтики, а также изучения буддизма.

Для меня основным результатом конференции стало усиливающееся чувство того, что христианские термины и способы описания мистического опыта стали очищаться в моем сознании от негативных оттенков, которые всегда мешали мне положительно воспринимать понятия вроде «Бог», «Христос», «грех» или «смирение». И в самом деле, одна короткая фраза, которой я пользуюсь в своих медитациях в качестве «христианского компонента», изменилась и звучит уже не как «Прими Существование Духа» — фраза неопасная, экуменическая, без зауми, хотя и слово «прими» представляло для меня тогда определенную сложность, а как: «Смирись пред Господом». Прямая, откровенная фраза, основанная на двух понятиях, которые некогда были для меня самыми непонятными. Но теперь она мне очень нравится! Именно это мне и нужно. Шок, пережитки того, что эти слова когда-то для меня значили, словно заставляют меня очнуться. Они заставляют меня сосредоточиться. Когда я занимаюсь этой практикой, когда повторяю эту фразу, то неожиданно чувствую: я избавляюсь от всего того, что заботило меня раньше, мое сознание открывается и расширяется, и я вдруг на мгновение вижу и чувствую красоту и энергию, разлитую вокруг, чувствую, как они наполняют меня, простираются к бесконечности, ко всей Вселенной, а слово «Бог» заставляет думать не о патриархе, а о протяженности, пустоте, силе, совершенстве, вечности и полноте.

В общем, я со всем справляюсь. Моя утренняя [духовная] программа приносит мне ощущение устойчивости и комфорта, напоминает, что при всем внимании, которое я уделяю своему телу, я не есть тело. Мне нравится, когда мне напоминают о «неограниченном, абсолютном Бытии, которое и есть твоя подлинная Самость», даже если я непосредственно переживаю что-то совсем другое. Нравится, когда мне напоминают, что «любое усилие направлено лишь на то, чтобы избавиться от ошибочного впечатления, что ты ограничен и связан горестями сансары (земной жизни)». Я люблю слушать Раману Машархи о доверии к Богу: «Если ты пребываешь в смирении, это означает, что ты принимаешь волю Бога и не впадаешь в уныние, если происходит то, что не угождает тебе». Нравится, когда мне напоминают: «Ты благодаришь Бога за то хорошее, что с тобой происходит, но не благодаришь Его и за плохое — и в этом твоя ошибка». У меня такое чувство, что моя болезнь каким-то образом «привела в движение мою судьбу» — так выразился один мой друг по поводу собственной жизни, и эта фраза откликнулась в моем сердце. Вспоминаю, как другой мой друг, больной раком, показывал свое новое произведение — я была просто потрясена его мощью и красотой, а потом сказал: «Знаешь, мне, пожалуй, неприятно это говорить, но я не открыл бы в себе таких глубин, если бы не рак».

Совершенно не знаю, что будет дальше. Может быть, станет легче, а может — намного труднее. Может быть, все так и будет продолжаться долгое время, а может быть, случится резкий поворот — и вот я уже буду лечиться по другой методике. Я осознаю, что до сих пор не сталкивалась ни с болью, ни с какой-либо физической неполноценностью, и не знаю, насколько я буду мужественной, смиренной, хладнокровной или благодарной Богу, когда это случится — если это случится.

Я никогда не задумывала эти письма как серию с продолжением. Просто я слишком ленива, чтобы писать каждому в отдельности, но при этом мне не хочется терять связи ни с кем. Теперь письма зажили самостоятельной жизнью, и даже если их никто не прочтет, я все равно буду продолжать их писать! Я описываю все эти мелочи про анализы, противоречивые результаты, противоположные мнения и трудный выбор не потому, что здесь важны цифры, результаты или даже мой выбор, а потому, что описание мелочей повседневной жизни бок о бок с болезнью оживляет привычные обобщения, вроде «жизнь онкологического больного — это постоянные эмоциональные перепады», «выбрать лечение мучительно трудно», «ничего нельзя планировать дальше, чем на неделю вперед» и «так все и будет тянуться до самого конца». Истории других людей будут отличаться в цифрах, мелочах, предпринятых шагах и результатах, но общее ощущение будет таким же. Это ухабистый путь.

В те моменты, когда я думаю: а стоит ли оно того, действительно ли жизнь так уж замечательна, что надо прилагать столько усилий, чтобы протянуть подольше, может быть, если станет совсем тяжело, просто махнуть рукой, — а такие мысли и правда посещают меня довольно регулярно — единственное, что поддерживает меня, единственное, что заставляет меня хотеть жить дальше, продвигаться вглубь, — это процесс изложения на бумаге всего того, что я переживаю, чему учусь, какие испытания передо мной встают. В самом деле, Кен как-то раз спросил меня: если дела пойдут совсем плохо, буду ли я и дальше писать эти письма? Я, не колеблясь, ответила: «Конечно. Я как раз подумала: может быть, это и заставит меня двигаться дальше, если я буду мучиться от боли, именно это не позволит мне искать легкого выхода и заставит меня по-прежнему верить в важность того, чтобы жить день за днем, даже если тебе очень больно, а конец уже совсем близок». Я по-прежнему буду стараться рассказывать вам, что я испытываю, по-прежнему буду стараться донести до вас свой опыт в надежде, что то, чем я поделилась, когда-нибудь может оказаться полезным кому-нибудь другому.

Пора прощаться и переходить к следующему письму! Хочу извиниться за то, что у меня не получается отвечать на письма и перезванивать, но я надеюсь, что все вы меня понимаете. Уверяю вас: и Кен, и я каждый день чувствуем всяческую поддержку, которую оказывает каждый из вас!

С любовью, Трейя

И началась поездка по ухабистой — чертовски ухабистой! — дороге. Почти немедленно на нас обрушился шквал противоречивых медицинских заключений. Традиционные медицинские анализы свидетельствовали о стремительном росте опухолей в теле Трейи. Но эти же самые тесты полностью соответствовали тому, чего и следовало ожидать, если бы опухоли растворялись под воздействием энзимов.


Вчера я испугалась, и из-за этого у меня была неспокойная ночь. Позвонил мой денверский врач и сообщил о результатах теста — канцероэмбрионального анализа (КЭА), который измеряет количество протеина в раковых клетках, циркулирующих в крови, и тем самым отражает количество активных раковых образований в теле. Аналогичный анализ, сделанный тем январем, когда мне поставили диагноз, показывал 7,7 (нормой считается от 0 до 5). После первого лечения в Германии он был 13, а перед моим отъездом оттуда, в мае, — 16,7. Предполагается, что мы рассматриваем эти показатели как признак того, что опухоли растут, и если это так, то мы должны предпринимать очередные шаги. Мой последний тест был 21. Значит ли это, что опухоли снова стали активными? Значит ли это, что опухоль в мозге, которая должна оставаться в стабильном состоянии от двух до трех лет, стала расти? И что моя иммунная система неспособна удерживать стабильное состояние? И что я должна снова обдумать возможность продолжающейся ежемесячной химиотерапии? Я пробыла дома всего две недели, сказала я, обращаясь к Жизни. Ну хватит, дай мне чуть больше времени, чтобы передохнуть от всего этого!

К счастью, этим утром мы с Кеном дозвонились до Гонзалеса. Он сказал, что по поводу КЭА вообще не стоит волноваться. «У меня есть пациенты с показателями 880 и 1300 по КЭА, и их дела идут нормально. Да и вообще, если показатель ниже 700, я даже не начинаю беспокоиться». Он предупредил, что во время лечения энзимами показатель может резко возрасти, когда раковые клетки разрушаются и высвобождают протеин, который и измеряет КЭА. «Ничего страшного, — сказал он. — Показатель может взлететь от 300 до 1300 за две недели, и обычные доктора начинают сходить с ума. 21 — показатель некоторой активности, но не очень высокой». Можете вообразить волну облегчения, которая меня окатила. Мне полегчало вдвойне, когда Гонзалес заверил меня, что это лечение действует и для мозга, потому что энзимы проникают сквозь барьер, отделяющий кровь от мозга (недавно я узнала, что большинство моих «запасных» методов — фактор некроза опухолей, антинеопластины Буржински, моноклональная химиотерапия, — увы, этого не делают). Доктор Гонзалес говорил так уверенно, что я сразу почувствовала себя лучше. Надеюсь, что он прав. По крайней мере, сейчас я чувствую себя гораздо увереннее, и это будет очень важно, когда на следующей неделе я пойду на прием к своему онкологу, придерживающемуся более традиционных взглядов, чтобы посмотреть все тесты и выслушать его рекомендации.


Рекомендации традиционной медицины были такими: немедленно начать непрерывную химиотерапию или поступить еще радикальней — начать химиотерапию очень высокими дозами, настолько высокими, что она убьет костный мозг, — а потом сделать трансплантацию костного мозга (вся эта процедура в целом считается самым мучительным из всех существующих способов лечения). Мы с нетерпением ждали результатов анализа крови от Гонзалеса, теста, который должен определить, растут опухоли или все-таки растворяются.


Кажется, энзимы помогают. Ур-ра! Это первая хорошая новость за очень долгое время. Я снова сдала образцы волос и крови после месяца лечения, и мой показатель упал с 38 до 33 — самое стремительное падение за месяц лечения, с которым сталкивался Гонзалес. В этот же период я стала принимать антиэстрогены, так что отчасти это уменьшение, возможно, произошло благодаря им (недавно я разговаривала с одной женщиной, которая сказала, что у нее полностью исчезли маленькие опухоли в легких, когда единственным ее лечением была овариоэктомия [удаление яичника]). Нас с Кеном эта новость от Гонзалеса страшно обрадовала!

Мой энтузиазм был немного омрачен появлением нового симптома — болей в правой руке, которые могли появиться из-за того, что опухоль стала давить на другое место, но я помню, как во время визуализации мне было сказано не волноваться, если появятся странные симптомы: они могут проявиться из-за того, что опухоль, исчезая, меняет форму. Такие сеансы внутреннего общения по-прежнему позитивны и оптимистичны; основное чувство, которое они вызывают — даже перед лицом тревоги, — «со мной все будет в порядке». Это не то, что называется «позитивное мышление»: эти мысли не вызваны ни принуждением, ни даже сознательным намерением, они появляются сами по себе. И они вполне убеждают, пусть даже и не совпадают с результатами тестов ортодоксальной медицины!


Вся эта ситуация доводила меня до белого каления. Кому прикажете верить? В тот день я пошел выгуливать собак, и вот какие мысли крутились у меня в голове.

Я биохимик по образованию, и слова Гонзалеса о традиционных врачебных тестах казались мне вполне осмысленными. Когда опухоли растворяются, они высвобождают такие же продукты, что и растущие опухоли; с помощью традиционных медицинских анализов отличить одно от другого не так-то легко. Даже опытный врач-радиолог не всегда может различить растущую опухоль, гистаминную реакцию и рубцовую ткань.

Но вдруг он просто водит нас за нос? Пытается сделать так, чтобы мы успокоились? Правда, зачем ему это? Наш онколог считает, что ради денег, но это просто смешно. Гонзалес всегда берет предоплату. Умрет Трейя или вылечится — деньги он уже получил!

Более того, если он кормит нас успокоительными новостями и они лживы, то он знает, что скоро мы узнаем правду и вполне законно накинемся на него. Трейя даже спросила его так, как она иногда умеет: «А что, если вы неправы? Что, если мы на основе ваших рекомендаций откажемся от традиционной медицины и я умру? Разве моя семья не сможет вчинить вам судебный иск?» Он ответил: «Конечно, может. Но моя программа все еще действует в Соединенных Штатах только по одной причине: у нее очень высокие результаты. Если бы это было не так, то и я, и мои пациенты уже были бы мертвы».

Кроме того, Гонзалес дорожит своей репутацией, и, если его лечение не помогает пациенту, он немедленно рекомендует прибегнуть к методам традиционной медицины. Он не меньше других хочет, чтобы Трейя выжила. И он уверен, что Трейе не только не становится хуже, а, наоборот, она быстро выздоравливает.

Или он ошибается относительно теста, или лжет. Нет, ложь исключена: ему есть что терять. Может быть, он ошибается насчет теста? Почему он так верит в него? Я знаю, что он использовал его сотни раз и, должно быть, нашел эмпирические доказательства того, что этот тест обладает высокой точностью. Разумеется, не стопроцентной, но достаточно большой, чтобы Гонзалес рискнул построить на нем свою карьеру — по крайней мере, в сочетании с другими тестами, которыми он пользуется. Если бы тест не работал, он давно узнал бы об этом или, по крайней мере, выяснил бы процент неточности, который наверняка учитывал бы, давая рекомендации, за которые он несет врачебную и юридическую ответственность. Никто не станет говорить с такой уверенностью, как он, если эта уверенность не основана на знании, достигнутом достаточно долгой и успешной работой, чтобы ему основательно можно было довериться. Мы, без сомнения, могли бы отправить его на виселицу, если бы он был неправ и знал бы об этом!

И еще: по тому, что нам известно из внешних источников — его материалы открыты для квалифицированных специалистов, — около 70 % его пациентов или излечиваются, или достигают стабильного состояния. И в каждом из этих случаев анализ крови точно отражает состояние пациента.

Тут-то я впервые начал осознавать, что эта безумная программа, быть может, и правда способна помочь.

Трейя, у которой на все эти вещи был свой взгляд, тоже пришла к тому же мнению. Но никто из нас на тот момент не позволял себе верить в это. Мы, как и раньше, считали, что ей остается меньше года, просто потому что считать иначе — значило бы подвергнуть себя риску жестокого разочарования. Но все-таки в нашей жизни стали все чаще случаться моменты осторожного оптимизма. И мы решили провести месяц в любимом Трейей Аспене, который теперь был всего в четырех часах езды.


Месяц в Аспене!!! Я воспринимаю его как месяц отдыха, как месяц, когда можно будет радоваться жизни, когда не надо будет звонить врачам, сдавать анализы и думать о вариантах лечения! Отпуск, свобода от всего, связанного с раком, когда можно ходить в походы, на концерты, встречаться с друзьями, гулять, проводить время с семьей… Вот так вот!!! Просто задвинуть все эти дела как можно дальше, и пусть ученые статьи о факторе некроза опухолей и моноклональной терапии пылятся на полке, а я буду просто наслаждаться жизнью!

В последний момент перед нашим отъездом в Аспен Кен узнал о двухнедельном ретрите по буддийской медитации в северной Канаде и почувствовал сильный позыв отправиться туда. Я была довольна, потому что это была его первая радость, после того как в январе у меня обнаружили рецидив. Весь этот год был очень тяжелым для Кена — и тут сказалось не только напряжение из-за необходимости быть для меня главной «нянькой», но еще и постоянный стресс из-за моей возможной смерти, наши разговоры о будущем, составление завещаний. Так что я была необычайно рада тому, что он отправился на ретрит, а я провожу время с родителями, сестрой и своими собаками. Это прекрасный отдых от Боулдера, где я, как мне казалось, уже стала проигрывать бесконечную схватку с бесконечным множеством мелочей.

Помогут ли энзимы? Прав ли Гонзалес? Я не знаю. Надеюсь на это, но за время пребывания здесь у меня было столько противоречивых чувств! Это совсем не похоже на веселые каникулы. По дороге сюда я плакала просто от того, что перевал Независимости так величественно красив, а на следующий день, придя в свою комнатку для медитаций, я заплакала от того, что солнечный свет так красиво пробивается сквозь осиновые листья. Ничего такого не произошло бы, если бы не осознавала, что в следующем году, быть может, я уже не смогу полюбоваться всем этим. Вся эта красота заставляет меня настолько ценить жизнь, что я не могу не хотеть все больше и больше! Мне трудно не почувствовать привязанности, когда я слышу звук кристально чистого ручья в тени высоких деревьев и отчетливое, мягкое шуршание морского ветра в зарослях дрожащих осин, когда меня развлекают грациозные прыжки Каира, возбужденно гоняющегося по траве за какими-то созданиями, когда ночью я смотрю на небо, которое вдруг кажется многолюдным, и ахаю от неожиданной ясности и яркости мириад и мириад звезд. Да, порой я чувствую, что очень привязана к жизни, особенно здесь, в Аспене.

За это время мне постоянно приходится вспоминать не только о своей привязанности к жизни, но и о новых ограничениях. Это тяжело. Когда я слушаю об экзотических местах, в которых побывали мои друзья, или когда Кен звонит, чтобы рассказать о ретрите в Катманду, куда можно было бы поехать вместе, я тут же начинаю думать о микробах, о грязной воде и о том, что мне нельзя подхватить даже обычную простуду: мои войска уже целиком заняты битвой с раком, и не осталось ни одного свободного солдата даже для маленького сражения с простудой, не говоря уже о чем-нибудь более экзотическом и трудном для иммунной системы! Я боюсь, что отныне моя возможность путешествовать очень ограничена…

Когда я выхожу из дома, мне приходится подробно планировать каждое путешествие, каждую экскурсию, даже каждый день. Я должна помнить про инсулин, про время приема энзимов, убедиться, что я взяла с собой все таблетки и воду, иметь при себе что-нибудь сладкое, если вдруг упадет уровень сахара в крови, всегда носить с собой запасную теплую одежду и т. д. и т. п. Необходимость всех этих расчетов, кажется, удовлетворяет сидящего во мне невротика. Беспорядочные мысли, которые больше всего отвлекают меня во время медитаций, крутятся примерно так: приняла я утреннюю порцию энзимов или нет?.. Так, подумаем: если я выпила утренние таблетки в

двенадцать часов, то, значит, в час мне надо поесть или хотя бы перекусить из-за инсулина… Если я не приняла утренние таблетки, то как бы мне впихнуть в сегодняшний день эту порцию?.. Надо не забыть запастись инсулином и пополнить запасы антиэстрогенных таблеток обоих типов перед тем, как я поеду в Аспен… Надо проехать мимо больницы — взять копии результатов анализа и послать их в клинику Андерсона… Может, сегодня вечером стоит поменять дозу инсулина, уровень сахара слишком высокий… и прочее, и прочее, и прочее. Все это хлам, ведь все эти расчеты вторгаются в часы, отведенные для другого, — разум-мартышка, разум-мартышка[136]… Иногда он меня раздражает, иногда изумляет, а порой он даже ненадолго затыкается.


Ретрит, на который я поехал — впервые за последние три года мы с Трейей провели порознь больше, чем пару дней, — был ретритом дзогчен. Я вернулся в Аспен и встретился с Трейей. Мы по-прежнему не позволяли себе верить в то, что энзимы действительно могут помочь, Трейя вслух говорила, что сомневается, застанет ли она следующую весну, но ее радость и страстная безмятежность всегда рано или поздно выходили наружу, и у меня начинала даже немного кружиться голова от счастливых мыслей.


Пока я была в Аспене, случилось много замечательного. Во-первых, Джон Денвер женился на Кассандре — мы с Кеном считаем, что она прекрасна, и нам очень нравится ее австралийский акцент. Свадьбу устроили в Старвуде[137], почти полностью окруженном острыми горными пиками, эффектно освещенными вечерним солнцем.

Во-вторых, вернулся Кен, набравшийся сил и вдохновленный после своего канадского ретрита. Перед отъездом Кен сказал: «Сам толком не знаю, зачем я туда еду». Впервые в жизни увидела, как Кен снимается с места, сам не зная зачем. Он сказал, что и сам как следует не понял. Но этот ретрит, который давал Пемо Норбу Ринпоче, оказался самым высоким посвящением, очень редким и важным событием. На Западе такое устраивали только дважды, и во всем мире очень мало учителей могут давать такие посвящения. Сам ретрит, судя по всему, был изматывающим. Кен за эти две недели получил больше десяти посвящений — приобщений к духовной энергии. Вернулся он совсем другим — более спокойным и легким.

Были и другие прекрасные моменты. Один из них — то, что я просто проводила время со своими родителями, позволяя, чтобы все делали за меня. Еще один — ежегодный симпозиум фонда Виндстар «Выбор — III», который на этот раз провели в шатре Аспенского музыкального фестиваля; это было прекрасное, вдохновляющее, радостное событие.

В субботу Том Крам, один из основателей Виндстара, устроил вечер «Состояние нашей планеты», который заканчивался отчетами об изменении взглядов, — несколько человек должны были рассказать о том, как изменение взглядов помогает им справиться с трудностями. О том, как внутренние психологические или духовные сдвиги помогают с проблемами, приходящими извне.

Томми попросил, чтобы я стала одной из них, и я сразу же поняла, что должна согласиться, какой бы беспокоящей ни была вся эта ситуация для меня. Когда во время визуализации я вела разговор со своими опухолями, опухоль в легком несколько раз повторила, что я должна поделиться с другими опытом онкологического больного. Другой голос, который говорит через эту опухоль, довольно напуган предстоящим и утверждает, что мне надо предпринять активные действия, чтобы он на своем опыте удостоверился, что публичные выступления — это не так страшно, как кажется. Итак, я немедленно согласилась, хотя и с некоторой долей страха.

Время для выступления было ограничено тремя-четырьмя минутами. Я выступила, и публика, встав, устроила мне овацию! После моего выступления Джон [Денвер] спел «Я хочу жить» — это очень красивая песня — и сказал: «Она посвящается тебе». Это было просто прекрасно!

Потом мы поужинали с Джоном и Кассандрой. Кен с Джоном, похоже, искренне наслаждались обществом друг друга. После возвращения в Боулдер приехала Кэсси; мы вместе пообедали на балконе, и она рассказала новость: она беременна! Я чуть-чуть расстроилась — ведь для меня это исключено, но как же я была рада за Кэсси и Джона! О да, жизнь продолжается…


В Боулдере мы отправили еще один образец крови на анализ Гонзалесу. Нам прислали результаты, и — невероятно! — показатель Трейи упал еще на пять позиций! Гонзалес сам не мог поверить, заставил лабораторию сделать анализ еще раз. Тот же результат. Он приписал его «устойчивому рвению» (страстная безмятежность!), с которым Трейя проходит лечение. И в самом деле, он уже стал рассказывать про Трейю другим пациентам как пример того, как надо правильно лечиться. Нам стали звонить люди, проходящие ту же программу, и мы, если могли, с радостью давали советы.


Может быть, вам интересно, действуют ли энзимы? Ну что ж. Согласно «забавным тестикам» Гонзалеса, как он их называет, действуют, и очень неплохо. От начального уровня в 38 (обычно он не берется за пациентов, у которых этот уровень выше сорока) я вышла на уровень 28, и это всего за два с половиной месяца!

Впрочем, я не хочу, чтобы надежда становилась сильнее. Старайся, но не рассчитывай на результат! — таков мой девиз. Но как же это прекрасно — позволить себе иногда подумать, как я состарюсь, хотя бы чуть-чуть, рядом с Кеном, со своей удивительной семьей и друзьями. Может быть, я даже переживу срок гарантии на джип!


К нам приезжала семья Трейи, а когда они уже уходили, провожая их до дверей, я прокричал им вслед: «Понимаете, я думаю, что она выберется! Я правда так думаю!»



Я просовываю голову в комнату.

— Трейя?

— Кен?!

— Трейя! Господи Боже, где ты была? Я искал тебя везде! Где ты была?

— Здесь. — Она с нежностью смотрит на меня. — С тобой все в порядке?

— Да, конечно. — Мы целуемся, обнимаем друг друга, беремся за руки.

— Я вижу, ты привел его.

— Что? Ах да. Скорей уж он привел меня.

— А теперь слушайте очень внимательно, — говорит Фигура.


Примечания:



1

Кен Уилбер. Интегральная психология. М.: Институт трансперсональной психологии и др., 2004. — Прим. ред.



13

Все цитаты в этой главе — из книги «Квантовые вопросы». — Прим. пер.



130

Центр Слоуна-Кетеринга — существующий с XIX века онкологический исследовательский институт и больница в Нью-Йорке. — Прим. пер.



131

В русском языке нет однозначной альтернативы английскому выражению support person, которое буквально переводится как «человек, который оказывает поддержку и помощь» и в разных контекстах соотносится со значениями слов «обслуживающий персонал», «няня», «сиделка», «помощник». В контексте данной книги выражение support person означает человека, который большую часть времени находится рядом с онкобольным, оказывая ему любую помощь, какая только потребуется. — Прим. отв. ред.



132

«Отрицание смерти» («Denial of Death», 1973) — психолого-философское произведение Эрнеста Беккера, удостоенное в 1974 г. Пулитцеровской премии спустя два месяца после смерти автора. Основное послание «Отрицания смерти» состоит в том, что в конечном итоге вся человеческая цивилизация представляет собой сложную систему символических защитных механизмов, направленных на подавление знания о факте смертности человеческой природы, а вся история человеческой цивилизации есть непрекращающаяся попытка реализовать то, что Беккер называет «проектом бессмертия». — Прим. отв. ред.



133

Монастырь Сноумасс — цистерианский монастырь Святого Бенедикта, расположенный неподалеку от города Аспена в штате Колорадо. Упомянутый в тексте отец Томас Китинг был настоятелем этого монастыря. — Прим. пер.



134

Пали — родственный санскриту письменный язык, на котором были написаны раннебуддийские тексты так называемого палийского канона, или канона Хинаяны. — Прим. пер.



135

Лоден — водонепроницаемая ткань из овчины; традиционно используется в баварском народном костюме. — Прим. пер.



136

«Разум-мартышка» — распространенное в буддийской литературе ироническое выражение, обозначающее беспорядочные, «прыгающие» мысли, отвлекающие от медитации. — Прим. пер.



137

Старвуд — роскошное имение, расположенное рядом с Аспеном; кроме всего прочего, оно сдается в аренду для различных торжеств. — Прим. пер.





Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.