Онлайн библиотека PLAM.RU  




Глава 21

Благодать и стойкость

Сентябрь — октябрь 1988 года, Боулдер

Дорогие друзья!

На улице бушует ветер — он очень сильный и очень некстати, потому что в каньоне свирепствует пожар, совсем неподалеку от нашего дома. Сначала передавали, что, хотя пламя не удалось обуздать, опасности подвергаются только несколько деревянных домиков, но в последних новостях сказали, что уже эвакуированы жители семидесяти шести домов, главным образом из-за дыма. Тушить пожар химикатами невозможно из-за сильного ветра. С задней веранды хорошо видно, как на вершине холма горит огонь, и мы боимся, что и нас могут эвакуировать. Наверное, перед сном мы сложим в машину все самое необходимое, ведь, может быть, посреди ночи услышим звонок в дверь. И когда же прекратятся пожары в Иеллоустоуне?

По-моему, по этой ситуации видно, что меня уже не беспокоят плохие или потенциально плохие известия, так, как это было раньше. За последние пять лет, с тех пор как мне в первый раз поставили диагноз, меня бомбардировали таким количеством то хороших, то плохих, то неопределенных известий, что я научилась плыть по течению не сопротивляясь, принимать все как есть, наблюдать за происходящим со спокойной, но заинтересованной отрешенностью, без попыток вообразить возможный результат или повлиять на него, — просто наблюдать и, где это возможно, участвовать в событиях, когда жизнь «как она есть» идет своим чередом. Если придется эвакуироваться — значит, придется эвакуироваться, а пока я буду смотреть на яркий огонь, горящий на фоне темной ночи, смотреть, как пылает огонь на вершине холма, и желать добра тем, кого эвакуировали.

Кен любит говорить, что та работа над собой — психологическая или духовная, — которой мы занимаемся, предназначена не для того, чтобы избавить нас от океанских волн, а чтобы научить плавать в них. Я неплохо научилась скользить по волнам: справедливости ради — под принуждением. Прошлый месяц в Аспене напомнил мне, какой я была — каким важным мне все казалось, как я не представляла себе жизни без смысла и цели, как настойчиво старалась все просчитать, как мое ныо-эйджевское мировоззрение недвусмысленно говорило мне, что все на свете имеет цель. Я помню распространенную в Финдхорне молитву, которая кончалась словами «И пусть сбудется план Любви и Света». Буддизм и рак обучили меня искусству жить в условиях неизвестности, не пытаться управлять потоком жизни, принимать все как есть и через это обретать внутренний мир посреди жизненных тревог и разочарований. Помню, как важно было для меня действовать, насколько моя самооценка зависела от того, что я делаю, как я забивала все свое время разными делами, как нужно мне было каждую секунду чем-то заниматься.

Во время симпозиума в «Виндстаре» я думала о летних студенческих программах, которые курировала. С некоторым раскаянием я вспоминала, что составляла их расписание так, словно программа будет полезна, только если студенты будут заняты учебой все время (свои неврозы я переносила на них). Сейчас мне кажется, что я не давала им возможности передохнуть, переварить всевозможные богатые впечатления, не позволяла им просто быть, общаться друг с другом, наслаждаться красотой, красками, чистым воздухом и звездными ночами Колорадских гор. Еще я, конечно же, ясно видела, что так же постоянно поступала и по отношению к себе.

Но я учусь. Я решила, что следующий год, когда буду сосредоточена на исцелении и лечении энзимами, проведу как образцовая пожилая леди на отдыхе. Вставать буду как можно позже, а работать как можно меньше; в полдень буду делать паузу, чтобы спокойно выпить чаю. Ездить тоже буду как можно меньше, только на лечение, ретриты или к семье: ненавижу, когда приходится собирать вещи, бояться, что забыла что-то положить, и делать кофейные клизмы в непривычной обстановке. Холодными зимними вечерами я буду затапливать камин, сворачиваясь клубочком рядом с Кеном и своими собаками, слушать, как трещит огонь. Я скорее буду пить чай и любоваться горами, чем читать. Я постараюсь воспроизвести более размеренный ритм жизни Финдхорна (не безумный, перегруженный встречами режим, который, как мне кажется, привнесен многочисленными жившими там американцами, а более цивилизованный, спокойный британский ритм), когда есть время отдохнуть и помедитировать, поразмышлять, пообщаться с друзьями, погулять в парке и насладиться вечерним солнечным светом.

Я вспоминаю один недавний вечер в Аспене: мы сидели у костра рядом с домиком Брюса, Каир забрался на колени сначала к Кену, а потом ко мне. Наша гостья из Англии говорила, что по первому впечатлению американцы показались ей совершенно безумными: они все время заняты делами и бегают как угорелые.

Я была как раз такой американкой, вечно настаивала на том, чтобы «делать дело». Мне всегда казалось безумно важным вложить всю свою энергию в «правильное русло». К примеру, в летних лагерях, когда все добирались до места стоянки и почти тут же разбегались, чтобы поиграть, я прилежно собирала хворост для костра, помогала расседлывать лошадей и ставить палатки. Почти каждый раз в конце лета мне вручали награду как одной из лучших девочек, и я добавляла в свою коллекцию очередную серебряную с бирюзой булавочку. Такая вот хорошая маленькая девочка! Но теперь, из-за болезни и усталости от лечения энзимами, мне кажется, моя жизнь стала проще, чище и просторней, в ней появилось больше воздуха взамен ушедшей тяжести. Мне все легче и легче избавляться от всякого барахла — к примеру, раздавать свои фотопринадлежности, вместо того чтобы цепляться за вероятность того, что они мне еще могут понадобиться, раздаривать одежду, которую когда-то с удовольствием носила, дарить безделушки, шарфики и драгоценности детям своих ближайших друзей. В моих шкафах и буфетах стало свободно! Жизнь становится не такой напряженной, не такой плотной, а более легкой, открытой и радостной, по мере того как моя самооценка все меньше зависит от того, сколько я сделала, я раздаю все больше и больше старого барахла, дела все откладываются, откладываются и откладываются, но мир от этого не рушится. Я сижу в тишине с чашкой чая и собакой, свернувшейся у моих ног, на залитой солнцем веранде и наслаждаюсь мирным, прекрасным видом на лес, который открывается прямо передо мной и непрестанно меняется от рассвета к закату, а потом и в лунном свете.


26 сентября

Думаю, этот раздел можно назвать «Когда незнакомец хочет тебе помочь, не бойся говорить «нет», или Учись доверять психической иммунной системе!».

Не понимаю, почему меня так беспокоит, когда здоровые люди, считающие, что они все понимают и их позиция неуязвима, заставляют людей, больных раком, чувствовать себя виноватыми или неадекватными, — но эта проблема меня волнует. Наверняка это из-за того, что мне самой приходилось чувствовать себя виноватой или растерянной, когда люди — порой из самых лучших побуждений — давали советы или выносили завуалированные приговоры. Возможно, корни этого ведут в детство, когда я остро ощущала свою неадекватность; думаю, мне хочется защитить маленького ребенка, сидящего во мне и в других людях, помочь ему почувствовать свои силы, разобраться, узнать правду о своей слабости и силе. Мне хочется сделать это для ранимого ребенка, который живет в каждом из нас, и особенно в тех, кто стал еще более уязвимым из-за болезни. «Не слушайте то, что говорит про вас каждый встречный, которому кажется, что он все понимает! — хочется сказать мне. — Доверяйте себе, пропускайте их замечания через призму своего понимания и не бойтесь отбрасывать их, если они кажутся вам вредными или если они делают вас слабее, пугают и лишают веры в себя. Пускайте в ход свою психическую иммунную систему, чтобы она принимала действительно полезную помощь и отторгала такую «помощь», которая наносит вред».

Вот, к примеру. Во время симпозиума подруга познакомила меня с двумя целительницами. Одна из них провела со мной бесплатный сеанс, вела себя деликатно, и я ей поверила. Я почувствовала, что она не собирается делать мне плохо или манипулировать мною в своих целях. После второго, очень полезного, сеанса на следующий день я почувствовала такой прилив сил, что мне захотелось танцевать (мы с Кеном тем же вечером сходили на дискотеку!). И — Господи! — как же мне захотелось взять лыжи, спуститься на них с горы и чтобы ветер дул мне в лицо!

Вторая женщина, с которой я на самом деле была уже несколько лет шапочно знакома, была психологом, у нее была мастерская по образцу эрхардовских[140]. Впервые я увидела ее в обществе Линды [Конджер], своей лучшей подруги, — это был короткий перерыв между выступлениями, и я что-то беззаботно болтала про сон, который мне приснился той ночью. Неожиданно эта женщина прервала меня и с нажимом спросила: «Вы знаете, что сейчас внутри вас плачет ребенок?» — «Нет, — ответила я, — мне очень хорошо на душе». Она сказала: «А ведь он плачет. Я отчетливо его ощущаю, ему два или три года. И еще я чувствую, что у вас внутри бушует насилие». — «Раздражение?» — спросила я. — «Нет, насилие, яростное насилие, гораздо более мощное, чем раздражение». Продолжать разговор было уже нельзя, потому что начиналось следующее заседание. Позже она спросила меня, не обидели ли меня ее слова, и хорошая девочка внутри меня ответила: «Да нет, что вы».

И только в тот вечер я поняла, как я была зла — зла на нее! На следующий день я отвела ее в сторонку и объяснила так внятно, как только могла, что независимо от того, верно ли ее замечание или нет, суть не в этом. Суть в том, что я почувствовала себя оскорбленной, лишенной сил и подвергшейся вторжению с ее стороны. Я не просила ее быть моим психотерапевтом, я не приглашала ее в свой внутренний мир. Между нами не установилось доверительных отношений — мы вообще были едва знакомы. И еще, попыталась объяснить я, она вывалила все это на меня в совершенно неподходящей ситуации. Более того, она поставила себя так, словно она безусловно права — мне трудно представить себе человека, который ответил бы «да», когда вопрос задан в такой форме. Весь этот эпизод показал мне со всей ясностью: такому психотерапевту, как она, доверять нельзя — прямая противоположность моим чувствам по отношению к первой женщине. Я была довольна, что сработала моя психическая иммунная система, хотя мне хотелось бы, чтобы она не так долго раскачивалась! Еще раз повторю: может быть, она была права, не знаю, но выбранный ею способ общения ясно показал, что она озабочена тем, чтобы продемонстрировать свою власть и свою правоту, а не помочь другому человеку заглянуть вглубь себя.

Первая женщина, та, которой я поверила с самого начала, вела занятия по выходным. Я решила туда сходить, но тут же передумала, когда поговорила с одной из ее ассистенток. Похоже, в тот день моя психическая иммунная система работала как надо — ассистентка, с которой я разговаривала, назвала бы ее «сопротивлением». Она посоветовала мне создать ясное представление, над чем я хочу работать и какие задачи ставлю в ближайшие выходные, и сказала, что у меня может появиться сопротивление (на психическую иммунную систему часто навешивают — на мой взгляд, несправедливо — ярлык «сопротивление», от которого трудно избавиться, потому что любые попытки сделать это рассматриваются как еще большее сопротивление). Итак, моя защитная психическая иммунная система моментально сработала, когда моя собеседница сказала: «Знаете, если у вас рак, значит, что-то съедает вас изнутри. Сумеете ли вы посмотреть в глаза правде?»

По параллельному телефону этот разговор слушал Кен. Он редко злится по-настоящему, но тут он просто взорвался. «Если что-то и съедает ее изнутри, мэм, так набитые дуры вроде вас, которые ни капли не смыслят в том, что болтают». Потом он бросил трубку. А я думала: «Господи, спаси и сохрани меня от простых объяснений. Спрашивается, чего больше приносят люди, наподобие этой женщины, — помощи или вреда?» Я попыталась объяснить ей, сколько давления и агрессии содержалось в ее на первый взгляд невинной реплике, но после выходки Кена это было не так-то просто. Кен сказал, что он уже не хочет иметь дела с этими людьми; я его понимаю, но все-таки ищу способ достучаться до них и объяснить, какую боль они причиняют другим. Впрочем, я все равно повесила трубку, потому что поняла: это не для меня.

Я обнаружила, что некоторые комментарии Джереми Хейворда к лекциям по буддийскому образованию (они даются в Институте Наропы) напрямую соотносятся с этой проблемой. Он пишет следующее:

«С буддийской точки зрения человеческое существование отмечено определенными сущностными признаками, которые выходят за пределы культуры и возникли раньше, чем культура. Один из них таков: все люди страдают. Все мы, сидя в уединении своих защищенных домов, живем в страхе… Мы боимся того, что в какой-то момент, пока еще неизвестный, каждый из нас должен будет умереть. И каким бы быстрым или медленным ни был процесс умирания от болезни или старости, момент смерти всегда наступает неожиданно… Если мы порой допускаем в себя такие мысли, нам становится очень страшно. Все это не связано с культурой. Это так же верно по отношению к эскимосу, как и к австралийцу… Это универсальная закономерность… Можно осознавать этот страх или бежать от него — таков постоянный баланс. Осознание страха есть бесстрашие. Когда ты осознаешь его, живешь с ним, что означает, что ты дрожишь и чувствуешь эту дрожь, — это бесстрашие. А бегство от него, страх перед страхом есть трусость. Такова вечная игра разума… В этот момент — момент осознавания, включающего в себя одновременно и страх, и бесстрашие, — приходит радость… или уверенность. Так что, когда вы живете в контакте с этим страхом внутри себя, вы можете обрести уверенность или радость, идущие от опознавания неразрушимости осознавания…

Итак, фундаментальная истина состоит в том, что страх и бесстрашие, соединившись, рождают уверенность и радость… Основа человечности есть доброта, понимаемая как эта фундаментальная уверенность или радость. Благодаря этому мы свободны от чувства вины, свободны от греха».

Дальше он пишет, что основы буддийского образования зиждятся не на понятии греха, а на врожденном фундаменте доброты. Нам необходимо «избавиться от чувства вины, от чувства греховности, от самобичевания, от мыслей, что мы совершили ошибку; перестать выискивать проблемы, а вместо этого начать взращивать доброту и интеллигентность… Уметь видеть в других страх гак же хорошо, как и бесстрашие, и помогать другим увидеть в самих себе страх и отыскать бесстрашие — это и есть сострадание».

Теперь, когда семинары этой женщины уже идут, я прекрасно понимаю, что для многих они — именно то, что надо. Но до нас доходит также и критическая информация о том, что кому-то они приносят больше вреда, чем пользы, что на кого-то оказывается давление и что в основе этих семинаров лежит далеко не сострадание. Я говорю обо всем этом только потому, что полагаю, что раковые больные, ищущие способ исцелиться и исследующие все возможные варианты, могут быть особенно уязвимы перед тем, что предлагают на этих семинарах. Женщина, с которой я говорила по телефону, сказала, что на этом семинаре я найду свою «глубинную природу» и это полностью меня исцелит. Как я рада, что Кен этого не слышал!

Блуждая в лабиринте возможностей (большинство из которых не проверены), я снова и снова убеждаюсь в одном — что бы мы ни выбирали, будь то выбор физического лечения или психологической работы, принимая решение, человек должен прежде всего доверять самому себе и ни за что не допускать, чтобы его выбор был продиктован давлением или излишним влиянием со стороны окружающих. Я хочу, чтобы люди имели достаточно сил, чтобы отвечать: «Нет, это не для меня» или «Нет, мне не нужен такой терапевт, как вы», не боясь, что за их выбором скрывается некое неосознанное сопротивление. Моя идея проста, хотя и достается дорогой ценой: доверяй себе, доверяй своей психической иммунной системе. Потрать время на то, чтобы обрести глубинный центр и основу внутри себя, и делай все, что помогает тебе укреплять связь со своей глубиной, чем бы это занятие ни было: медитацией, визуализацией, активным воображением, психотерапией, прогулкой по лесу, ведением дневника, анализом сновидений или просто практикой внимательности в повседневной жизни. Прислушивайся к себе и следуй лучшим из своих советов!

Господи, я не могу поверить, в каком психологическом состоянии я находилась, когда принимала решения в начальный период своей болезни — давление, страх, истерическое желание действовать, путаница в мыслях, недостаток информации, — я оглядываюсь назад и не понимаю, как мне удавалось двигаться вперед, быть сильной, но при этом не находить времени, чтобы установить связь со своей внутренней мудростью и из-за этого полностью лишиться спокойствия и уверенности, которые есть у меня сейчас.


10 октября

Помогают ли энзимы? Да, невероятно! — это если верить «смешным маленьким тестам» доктора Гонзалеса. Я устаю, но во всем остальном чувствую себя вполне хорошо и весело. По крайней мере, большую часть времени.

Взгляд с другого берега не так оптимистичен. За последние шесть недель все параметры моих опухолей поднялись вверх, поэтому недавно мой онколог потребовал, чтобы я сделала еще одну компьютерную томографию. Он позвонил рано утром и сказал, что все опухоли выросли на 30 %, поэтому не могли бы мы немедленно зайти к нему, чтобы обсудить варианты лечения. Я не впала в панику (разве что совсем чуть-чуть…), потому что сначала хотела поговорить с доктором Гонзалесом, а еще я вспомнила, что мне сказала одна женщина про результаты сканирования костей. «На вид они хуже, чем когда я начинала лечиться по этой программе, — сказала она. — Врачи не знали, что и думать. Но тогда у меня болели все кости, а теперь не болят, поэтому я думаю, что томография фиксирует как раз лечебную реакцию, про которую говорит доктор Гонзалес». Слава богу, что мы тем же утром до него дозвонились. Он был совершенно спокоен, он был убежден, что со мной происходит то же самое: энзимы разъедают рак, и иммунная система бросает на бой все силы, вроде макрофагов и т. д. Компьютерная томография фиксирует эту активность, сказал он, и не может отличить ее от роста опухолей, лечебной реакции или даже зарубцевавшейся ткани. «Как минимум раз в неделю, — сказал он, — мне приходится отговаривать кого-нибудь из своих пациентов от химиотерапии или облучения, когда они собираются делать это из-за того, что результаты анализов стали хуже». Он спросил меня, не ухудшились ли мои симптомы. Нет, ответила я, не особенно, по крайней мере ничего не заметно, — и это успокаивает, потому что при росте опухолей на 30 % я должна была хоть что-то почувствовать. «Хорошо, — сказала я, — искренне надеюсь, что вы правы. Но я не собираюсь полагаться на вашу правоту или укреплять свою надежду, пока вы сами не посмотрите на результаты томографии и не скажете, что действительно считаете это лечебной реакцией».

Мы с Кеном рванули, чтобы посмотреть томограммы; вид у них был устрашающий, но все ухудшилось примерно в одинаковой пропорции — это обстоятельство вроде бы работало в пользу того объяснения, которое давал Гонзалес, — и не усилилось смещение мозга (из-за обширной опухоли и воспаления в правой доле головного мозга она чуть-чуть сдвинула левую). Серьезных симптомов у меня не было: волнистость в левой четверти левого зрительного поля, из-за которой я иногда путалась с тем, что вижу боковым зрением, иногда — легкие головные боли, странное чувство тяжести после медитации (из-за этого я стала больше времени заниматься йогой) и долгого сидения с книгой, иногда возникало легкое чувство потери равновесия или ориентации. Иногда появлялась резкая боль в глазном яблоке — я считала ее результатом воспаления. С тех пор как я стала брать больше подушек, эта проблема почти полностью прекратилась.

Мы позвонили доктору Гонзалесу после того, как он посмотрел томограммы, и он подтвердил свое первоначальное мнение о том, что они на самом деле показывают. Он сказал, что позвал радиолога, который уже много раз сталкивался с подобным, и тот, на основании своего опыта с подобными случаями, совершенно точно считает: то, что выглядит как рост, на самом деле является воспалительной реакцией на некроз, то есть омертвение, опухолей.

Поэтому доктор Гонзалес посоветовал мне продолжать, и я решила — особенно потому, что остальные варианты были совсем уж непривлекательными (длительная химиотерапия с использованием различных веществ), — что овчинка стоит выделки. Кроме того, Гонзалес так уверенно говорит о возможности излечения, что мне кажется: рискнуть стоит. Да я и не вижу особенного риска в том, чтобы отвергнуть лечение, которое позволит мне выиграть несколько месяцев и при котором я буду чувствовать себя не лучшим образом. Мы сделаем еще одну компьютерную томографию в середине декабря, когда срок моего лечения по этой программе подойдет к шести месяцам. Доктор Гонзалес говорит, что после шести месяцев у 60–70 % его пациентов происходят улучшения, которые видны на томограммах. Если так случится — прекрасный подарок будет мне на Рождество!

Я сказала Гонзалесу, что искренне восхищаюсь им за то, что он не боится риска, — это явный признак того, что он верит в свою программу. Майкл Лернер недавно говорил мне, что в этом буме вокруг Гонзалеса, который в последнее время охватил страну, что-то есть, поскольку и Патрик Макгрейди, и Майкл Шактер в Нью-Йорке рекомендуют обращаться к нему. Майкл добавил, что ему не приходилось слышать ничего плохого о Гонзалесе, и хотя сам Келли выглядит как что-то среднее между шарлатаном и хилером, он знает немало людей из маленьких городов в Канаде, которым помогла программа Келли.

Я по-прежнему чувствую усталость из-за энзимов. С нетерпением жду перерывов в лечении, которые делаются дважды в месяц (десять дней лечения, а потом — пять дней, когда я не принимаю ни энзимы, ни витамины и даю отдохнуть своему организму). На пятый день чувствую себя превосходно!

Хотя в ОПРБ есть две женщины, которым помогла длительная — что-то вроде двенадцатимесячной и двадцатичетырехмесячной — химиотерапия, они обе обладают конституцией покрепче, чем моя. У меня такое чувство, что для меня этот вариант не годится. Мне просто не нравится перспектива слабеть месяц за месяцем — даже если я буду чувствовать себя относительно неплохо, это будут сильные удары по организму, и с каждым ударом он будет все более истощен. Помню, насколько тяжелее проходил шестой цикл химиотерапии по сравнению с первым. Я очень довольна, что есть другая методика лечения, которая может сработать и в которую я верю. Впрочем, я всегда напоминаю себе, что убедительной статистики на этот счет нет, что лечение может и не помочь, несмотря на уверенность Гонзалеса (доктор Шейеф тоже говорил очень уверенно), и что опасность как раз в том, что я начинаю желать положительного результата и рассчитывать на него. В общем, что будет — то будет.

Похоже, скоро мне придется дышать через кислородную подушку, чтобы помочь легким. Чуть позже напишу об этом подробнее.

Тем временем перейду к более тривиальным вещам: мои волосы отрастают, но очень-очень медленно. Сочетание радиации и химиотерапии сильно замедлило процесс. Все бы ничего, если бы не этот большой участок у меня на макушке, где волосы растут совсем скверно. Это участок, где пересекались зоны облучения с двух сторон, так что кожа там в результате получила в два раза большую дозу, чем остальные участки головы. Ближе к концу лечения они могли это скорректировать, но к тому времени, когда я вспомнила, что надо попросить об этом, было уже поздно: оставалась всего одна процедура. Я не понимаю, почему такая корректировка не является стандартной процедурой, ведь люди, которым облучают мозг, и без того должны пройти через многое, чтобы еще иметь дело с огромной лысиной. У меня достаточно волос, чтобы выходить без платка или шляпы, но мне не нравится этот участок, где волос меньше, так что обычно я надеваю бейсболку, чтобы закрыть его. Если я буду жить и эта проблема не исчезнет, я всерьез подумаю сделать то, что уже сделали два моих приятеля [трансплантацию волос]!

Я продолжаю разговаривать по телефону с людьми, у которых рак, — это удовольствие, смешанное с болью: мне нравится, что я даю им возможность выговориться, нравится делиться наблюдениями над собой, которые кажутся мне пригодными и для них, но у меня разрывается сердце, когда я выслушиваю их истории — матери-одиночки, ушедшие из дому мужья; десять здоровых лет — а потом рецидив; счастливые жизни, плененные и исковерканные (хотя иногда усугубленные) этим недугом. В последнее время многие звонят, чтобы спросить моего мнения о Янкер-Клиник. Мне трудно отвечать на эти вопросы, потому что я безмерно уважаю доктора Шейефа, и хотя про лечение энзимами я пока не могу сказать ничего определенного, но программа доктора Шейефа все-таки очень токсична — это все-таки химиотерапия, и она далеко не всегда завершается исцелением. Кроме того, хотя результаты лечения не оправдали наших надежд, Шейеф не смог провести со мной свой обычных курс лечения из-за моей простуды. Еще надо учитывать затраты, стресс и время, с которыми связано долгое пребывание в Германии, — и если начнутся какие-нибудь сложности, хорошо бы, чтобы рядом оказался такой энергичный человек, как Кен. Принимая все это во внимание, я не могу ревностно советовать этот путь. Доктор Гонзалес говорит, что они работают прекрасно, но он рекомендует такие радикальные методы только тем, кому осталось жить три-четыре месяца, для того чтобы выиграть время для другого лечения (желательно — его собственного!).

В Аспене мне делали потрясающий массаж, но что мне особенно нравилось — так это молитва, с которой Джанет начинала каждый раз (она бывшая монахиня). Это была короткая целительная бахаистская[141] молитва.

Имя моего исцеления — Господь мой,
Память о Тебе — мое лекарство,
Близость к Тебе — моя надежда,
Любовь к Тебе — моя подруга.
Твое милосердие — мое исцеление и моя поддержка
И в этом мире, и в том, который грядет.
Твое искусство есть поистине вся щедрость,
Все знание,
Вся мудрость.

«Смирись пред Господом» — по-прежнему моя мантра. Рамана Махарши говорит: «Смиряйся перед Ним и принимай Его волю, появляется Он или исчезает. Жди Его воли. Если ты хочешь, чтобы Он делал то, чего хочешь ты, то ты не смиряешься, а приказываешь. Нельзя просить, чтобы Он слушался тебя, и при этом считать, что ты смиряешься… Пусть все будет в Его воле…» Чем пристальней я проверяю свою способность к такому смирению — а я привыкла считать, что она у меня развита слабовато, — тем больше я понимаю, что оно приводит меня к тому же, к чему приводит спокойствие, приятие вещей как они есть, без попыток управлять или изменить их. Вот так опять буддизм[142] помог преодолеть мое отторжение христианской терминологии и осознать общие истины и учения.

Мне очень нравится в учении Раманы Махарши этот акцент на «всегда-уже». Мы уже просветлены и всегда были просветлены; мы уже составляем одно целое с Самостью и космосом — и всегда так было. Он говорит следующее:

«Люди не могут понять простой и неприкрашенной истины — истины своего каждодневного, нынешнего и вечного сознания. Эта истина — «Я». Есть ли хоть кто-то, кто не осознает «Я»? Но при этом они даже слышать об этом не хотят, они жаждут узнать о том, что находится вовне, — о рае, об аде и о реинкарнации. Они любят тайны и не любят очевидных истин, поэтому религии потакают им — только для того чтобы в конце сделать круг и вернуть их к «Я». Сколько бы ты ни блуждал, в конце концов ты неизбежно вернешься к «Я» — так почему бы не обрести себя в «Я» здесь и сейчас?

Благодать присутствует всегда. Благодать — это и есть «Я». Благодать не нуждается в том, чтобы ее искали. Единственное, что нужно, — это осознать ее существование…

То, что не является вечным, не стоит того, чтобы его осознавать. Поэтому то, что мы ищем, не должно иметь начала — мы ищем только то, что вечно и наличествует прямо сейчас, наличествует, как твое собственное осознавание».

Об усилиях: «Мы совершаем все мыслимые аскетические подвиги, только чтобы стать тем, кем мы уже являемся. Все усилия направлены лишь на то, чтобы освободиться от ложного впечатления, что мы ограничены и связаны скорбями самсары (земной жизни).

Сейчас для тебя невозможно жить, не совершая усилий. Когда ты дойдешь до глубины, для тебя будет невозможно жить, совершая усилия».


20 октября

Недавно я закончила вторую очистку организма и печени. Очень увлекательное дело — избавлять организм от той дряни, которая прячется в толстой кишке и желчном пузыре! Это часть программы Келли, и, поскольку многие мои друзья заинтересовались этими двумя программами очистки, я прилагаю инструкции, где можно заказать все необходимое. Для меня программа общей очистки началась с того, что на протяжении нескольких месяцев из меня выходило то, что называется «слизистыми комками». Когда я в первый раз занялась очисткой печени, у меня ничего не получилось — думаю, потому что я не пила яблочный сок. Во второй раз я на пять дней подняла дозу инсулина, чтобы можно было съесть много яблок, — и в результате из меня вышло примерно тридцать больших желчных камней (размером от горошины до большого боба) и еще тридцать с лишним размером поменьше. Да-да, они действительно зеленые, как я и слышала, но ни разу не видела! Очень многие считают, что каждый человек должен делать такое раз в год, чтобы кишечный тракт был здоровым. После того как очистка закончилась, я сказала Кену: «Жизнь моя свелась к исследованию собственных фекалий!»

Что касается Кена, то он делает для меня почти все, пока я живу жизнью пожилой леди. Он всегда рядом, чтобы помогать мне во всем на свете. Он смущается, но я по-прежнему называю его «мой герой». Он готовит мне еду, ухаживает за мной, следит за моей диетой, возит по врачам, помогает мне с инъекциями инсулина, даже помогает мне принимать ванну, если я устала. Каждый день он встает в пять утра, чтобы помедитировать перед тем, как посвятить весь оставшийся день мне. Во время этих медитаций происходит что-то поистине чудесное. Он говорит, что обучился искусству служения и его поступки великолепно это подтверждают! Когда я говорю ему, как мне жаль, что мой рак сломал ему карьеру, он смотрит на меня из-под своих густых бровей и отвечает: «Да я самый счастливый человек на свете!» Какой же он прекрасный!

Что же происходит с другими частями моего организма?


У Трейи не было возможности закончить это письмо, потому что она ослепла на левый глаз. Примерно тогда, когда она стала дышать через кислородную подушку, я заметил, что она не очень хорошо различает то, что находится у нее в левом зрительном поле. Анализы подтвердили: опухоль мозга повредила зрительный центр, и Трейя, возможно, навсегда, утратила возможность видеть левым глазом.

Произошло ли это из-за роста опухоли или ее омертвения, мы не могли определить. Естественно, традиционная медицина сказала, что из-за роста, Гонзалес сказал, что из-за омертвения. Но в любом случае факт состоял в том, что масса опухоли в мозге увеличивалась, и именно мозг, а не легкие, стал нашей главной заботой. Трейя начала принимать декадрон, мощный стероид, способный месяц-другой контролировать воспаление в мозге. К концу этого периода ткани в мозге по-прежнему были смещены и разрушены. Ожидалась дальнейшая утрата функций, а боли должны были стать непереносимыми, что делало неизбежным прием морфия.

Теперь это превратилось просто в гонку со временем. Если энзимы действительно помогали, то они должны были переломить ситуацию через один-два месяца. А организм Трейи должен был избавиться от мертвых тканей в мозге, иначе давление от растущих или умирающих раковых клеток убьет ее.

Трейя выслушала все эти объяснения — именно в таких сухих выражениях, которые я и воспроизвел, — и даже глазом не моргнула. «Ну, если наперегонки, — сказала она, — значит, не будем останавливаться».

Когда мы вышли из кабинета, я думал, что Трейя как-то отреагирует, может быть, заплачет. Но она просто надела свой маленький кислородный аппарат, села в машину, улыбнулась мне и сказала: «Домой, Джеймс!»

Поскольку теперь Трейя жила на кислородном аппарате почти постоянно, в том числе и во время сна, нам пришлось присоединить его двадцатиметровой трубкой к большому контейнеру с кислородом. Теперь у нее в легких было около шестидесяти пятнышек (новые пятнышки или старые, распухшие из-за энзимов?); ее печень была воспалена и почти целиком заняла брюшную полость, сдавив кишечник (новая опухоль в печени или воспалительная реакция?); внутричерепное давление постепенно усиливалось; пять-шесть раз в день ей приходилось проверять уровень сахара в крови и делать инъекции инсулина; каждый день ей надо было принимать по сто двадцать таблеток, делать по шесть клизм, просыпаться посреди ночи, чтобы выпить еще таблеток и сделать еще клизму. И при этом каждый день она занималась на тренажере для ходьбы и проходила от трех до пяти километров в день — через плечо тянуласьТрубка с кислородом, а фоном играл Моцарт.

Ее врач был прав: в ней не было жалости к себе, не было ни грамма. Она не собиралась сдаваться, не собиралась себя щадить, не собиралась отступать ни на шаг. Смерти она не боялась — в этом я уже вполне убедился. Но и падать на спину и помирать она тоже не собиралась.

Мы говорили об очень известном дзенском коане, напоминавшем ее настрой. Ученик спрашивает мастера дзен: «В чем абсолютная истина?» — а мастер отвечает ему: «Иди вперед!»

Именно в этот период у нас с Трейей установилась подлинная психическая связь — и под словом «психическая» имеется в виду экстрасенсорная. Лично меня не особенно волнуют сами по себе паранормальные явления (понятие «психический уровень» я использую как термин, который обозначает первый уровень в транснерсональной сфере, — он может предполагать или не предполагать появление психических паранормальных явлений, но к самому термину это не имеет отношения). Я убежден, что они существуют, просто они мне не очень интересны и в любом случае имеют весьма слабое отношение к мистицизму как таковому, хотя шарлатаны придали всей этой сфере дурной оттенок. Поэтому я рассказываю обо всем этом с некоторой неохотой.

На тот момент вся моя энергия, все мое время без остатка были отданы Трейе. Я начал заранее чувствовать, что ей нужно, причем настолько, что интуитивно ощущал ее потребности еще до того, как она успевала о них сказать и даже, как утверждала она сама, подумать. «Ты не мог бы сварить мне яйца всмятку?» — «Они уже варятся, милая». — «Сегодня мне надо семнадцать кубиков инсулина». — «Они вот здесь, у твоей ноги». Примерно так. Мы оба это замечали, говорили об этом. Возможно, это была просто цепочка молниеносных подсознательных логических умозаключений — стандартное реалистическое объяснение, — но в очень многих случаях происходило что-то лишенное логики и беспрецедентное. Нет, что-то действительно происходило. Единственное, что я могу сказать, так это то, что было такое ощущение, словно в нашем доме жил один ум и одно сердце.

И почему-то меня это не удивляло.

Трейя большую часть времени была привязана к дому, поэтому ее акупунктуриста приходилось вызывать на дом. Его звали Уоррен Беллоуз, и он работал в связке с Майклом Броффманом. Уоррен был старым другом Трейи по Финдхорну, а теперь жил в Боулдере. Уоррен был подарком судьбы. Умный, деликатный, заботливый, с добрым юмором — он покорил нас обоих. То, что он делал, имело решающее значение, потому что лечение Трейи занимало до двух часов в день. Важно это было и для меня, ведь эти два часа были единственным временем, которое я мог посвятить своим делам.

Однажды вечером, когда Уоррен работал с Трейей, она почувствовала себя особенно плохо (не из-за акупунктуры, а вопреки ей). У нее началась жуткая головная боль, ее залихорадило, она стала плохо видеть здоровым глазом. Я позвонил Гонзалесу домой. Он знал обо всех последних событиях, и со своими сотрудниками, опытными терапевтами, продолжал настаивать на том, что все симптомы у Трейи связаны с разложением опухолей и воспалением. У нее токсическая реакция, сказал он. Надо сделать несколько клизм, акупунктуру, принять ванну с английской солью — сделать все, чтобы организм немного очистился. Трейе стало лучше уже от одного разговора с ним.

Но мне лучше не стало. Я позвонил в отделение скорой помощи боулдерской больницы и попросил их подготовиться к экстренному сканированию мозга, потом позвонил ее местному онкологу и попросил его быть наготове. Трейе становилось все хуже, и я, опасаясь кровоизлияния в мозг, прикрепил к ней кислородный аппарат и повез в отделение скорой помощи. Через пятнадцать минут она уже была под действием большой дозы декадрона и морфия. Воспалительный процесс у нее в мозге вышел из-под контроля, и еще немного — и она забилась бы в конвульсиях.

А несколько дней спустя, десятого ноября, со всеобщего (в том числе и Ника) согласия Трейю повезли на операцию мозга, чтобы удалить большую часть тканей.

Врачи сказали, что она пробудет в больнице как минимум пять дней, а может быть, и больше. Через три дня она с маленьким кислородным аппаратом за спиной и со своей «мютце» на голове вышла из дверей больницы; по ее настоянию, мы прошли несколько кварталов до ресторана «Ранглер» поесть жареных цыплят. Официантка спросила у нее, не модель ли она — «Вы такая красивая!» — и где она раздобыла такую прелестную шапочку. Трейя вытащила свой глюкометр, замерила уровень сахара в крови, впрыснула себе инсулин и слопала цыпленка.

После операции у Трейи не было острых болей, но общее состояние ее организма резко ухудшилось. Однако она придерживалась распорядка со страстной безмятежностью: таблетки, клизмы, инсулин, диета, очистка организма и печени. И каждый день она отмеряла километры на тренажере для ходьбы, а за спиной тянулся кислородный шланг.

Кроме того, операция сделала ее почти слепой. Она все еще видела правым глазом, но в целом ее зрительное поле было фрагментарным. Она пыталась заниматься своим искусством, но не могла совместить разные линии; в результате получалось что-то такое, что и я мог бы нарисовать. «Мда, не ахти, правда?» — вот все, что она сказала.

Но что ей по-настоящему не нравилось — это то, что она больше не могла читать свои духовные книги. Поэтому я купил карточки из плотной бумаги и большими четкими буквами выписал несколько десятков ее любимых ключевых фраз из ее любимых учений. Там были фразы вроде: «Позволь своему «Я» распуститься в бескрайнем пространстве космоса» или просто «Кто я?». Она носила с собой эти карточки повсюду, и я часто заставал ее в разное время суток сидящей, улыбающейся и читающей написанное на них — она медленно двигала их в своем поле зрения, ожидая, пока линии сложатся в разборчивые слова.

Теперь у нас оставалось меньше месяца до того, как действие декадрона должно было прекратиться. Приехали родные, друзья — все считали, что Трейя умирает. Какая-то половина меня тоже считала, что Трейя умирает, и эта половина отчаянно желала встретиться с Калу Ринпоче, «нашим» наставником. Трейя тоже очень сильно хотела, чтобы я встретился с ним, поэтому она закусила губу и сказала мне, что я должен ехать, написав в день отъезда: «Я такая жалкая, такая несчастная, мне так больно. Но если я скажу ему об этом, он останется. Я так его люблю — знает ли он, как сильно я его люблю?»

Меня не было три дня — с Трейей осталась Линда. Та моя половина, которая считала, что Трейя умирает, хотела восстановить нашу связь с этим невероятным, просветленным и тонким человеком. Все великие традиции мудрости утверждают, что собственно момент смерти дает одну важную и замечательную возможность: в момент смерти человек сбрасывает с себя грубое физическое тело, и поэтому высшие измерения — тонкое и каузальное — внезапно вспыхивают в умирающем сознании. Если человек сможет опознать эти высшие духовные измерения, то он в этот же миг сможет реализовать и собственное просветление, и сделать это будет намного легче, чем в грубом и непроницаемом физическом теле.

Дальнейшие объяснения я буду передавать очень точно, поскольку это именно то, что Трейя практиковала, готовясь к своей возможной смерти. Эти объяснения основаны на тибетской системе, которая, кажется, является наиболее завершенной из всех великих традиций мудрости, с которыми она находится в сущностном согласии.

Человеческое существо имеет три основных уровня или измерения — плотное (тело), тонкое (ум) и каузальное (дух). В процессе наступления смерти низшие уровни Великой Цепи распадаются первыми, начиная с тела, с ощущений и восприятия. Когда тело растворяется (перестает функционировать), более тонкие измерения ума и души выходят на поверхность, а потом, собственно в момент смерти, когда растворяются все уровни, чистый каузальный Дух наполняет своим сиянием человеческое осознавание. Если человек сможет узнать этот Дух как свою подлинную природу, то в этот момент реализуется просветление, и человек возвращается к Божеству в качестве Божества.

Если же узнавания не происходит, то человек (его душа) попадает в промежуточное состояние, «бардо», которое, как считается, длится несколько месяцев. Появляется тонкий, а потом и грубый уровень, человек заново рождается в физическом теле и начинает новую жизнь, забирая с собой, в своей душе, всю мудрость и добродетель (но не конкретные воспоминания), которые он накопил во время предыдущей жизни.

Как бы мы ни относились к идеям реинкарнации, «бардо» или послежизненных состояний, бесспорным представляется одно: если вы, в общем и целом, верите, что нечто в вас причастно божественному, если вы, в общем и целом, верите, что у вас есть доступ к некоему Духу, который выходит за пределы, во всех смыслах этого слова, вашего смертного тела, — тогда момент смерти оказывается решающим, ведь в этот момент смертное тело перестает существовать, и если остается что-нибудь, то наступает время выяснить, что именно, — не правда ли?

Разумеется, это утверждение подкрепляется опытом тех, кто был близок к смерти, и исследованиями такого опыта. Но единственное, что я хотел бы подчеркнуть, — это что существуют особые типы медитаций, представляющие собой как бы репетицию этого процесса, именно их и практиковала Трейя, когда она описывала «растворение во всем пространстве».

Я хотел восстановить связь с Калу Ринпоче, чтобы мой собственный ум был больше готов раствориться, расширить свои пределы и помочь Трейе с ее настоящим растворением, как практиковали мы оба. Традиция утверждает, что просветленный учитель, поскольку его или ее ум уже «растворен», трансцендентирован, может оказать большую помощь умирающему, если между его умом и умом учителя установлена связь. Одно лишь присутствие рядом с учителем способно эту связь установить — вот почему я поехал встречаться с Калу Ринпоче.

Когда я вернулся, у Трейи начался период, когда ей приходилось справляться с неприятными ощущениями, которые порой бывали очень сильными, мучительными. Воспаление в мозге стало почти невозможно переносить — и не только потому, что оно причиняло острые боли, но и потому, что оно опустошало ее эмоционально. И все-таки она не принимала никаких препаратов — ни болеутоляющего, ни транквилизаторов — это была просто еще одна ямка на американских горках. Она хотела, чтобы ее ум был чистым, чтобы она могла свидетельствовать и осознавать, — и она оставалась в полном осознании.

Нас навестили Вики и Кэти. Поздно вечером Трейя позвала Вики к себе в комнату и час или два в самых мучительных выражениях подробно описывала ей, что с ней происходит — конкретные ощущения, острое чувство, что опухоль мозга медленно уничтожает все функции организма, — одна мрачная подробность за другой. Вики была глубоко потрясена: когда она спустилась вниз, ее все еще била дрожь.

— Она хочет, чтобы я знала, что это такое, чтобы я могла лучше работать с другими раковыми больными, которые переживают такой же кошмар. Она только что нарисовала мне карту всего происходящего, чтобы я могла пользоваться ею в работе с другими, чтобы я лучше понимала, что им приходится пережить, и сочувствовала им, чтобы я лучше могла им помогать. Поверить не могу.

Трейя справлялась с опухолью мозга с помощью випассаны и рассказывала Вики о результатах, чтобы та могла использовать ее в ОПРБ.

Последствия операции на мозге, помноженные на продолжающееся воспаление опухолей в легких, мозге и печени, взяли с организма Трейи страшную дань. Но все-таки она до мелочей соблюдала курс лечения и — да-да! — продолжала проходить по нескольку миль в день на тренажере. Мы увеличивали уровень кислорода; мы увеличивали дозы декадрона.

Мы не могли съездить на Рождество к ее родителям, поэтому ее родные по очереди приезжали к нам на выходные. Рэд и Сьюзи, уезжая, сунули мне в руку это письмо.


Дорогие Трейя и Кен!

Ваша история — подлинная история любви. Многие проживают вместе счастливо долгие годы, омраченные лишь мелкими невзгодами, а ваша совместная жизнь началась с большой беды, которая почти все время не оставляла вас. Ваши нежность и преданность друг другу были велики и каждый день становились сильнее, несмотря на то что беды множились.

Кен! Без тебя Трейя просто погибла бы. Твоя забота о ее здоровье, твое постоянное внимание к ее нуждам, болям и страданиям (и ее собакам!) — источник постоянной радости для нее и для нас. Ни мы, ни она не могли бы и мечтать о лучшем зяте.

Мы надеемся, что рак отступит, и ты, Трейя, вернешься к нормальной жизни и доброму здравию. Если кто-то и заслуживает полного исцеления, так это ты. Твой настрой и твое мужество — источник силы для всех, кто знает о твоей болезни, и тех, кто сам знаком с ней, и тех, кто знает тебя и читает твои письма. Мы уверены, что пройдет немного времени, и ты будешь работать и с ОПРБ, и со многим подобными организациями, с которыми ты связана, — организациями, цель которых — сделать мир лучше и человечнее. Что же касается тебя, Кен, то мы надеемся, что скоро у тебя снова появится время заняться писательской работой и наукой (в которой мы не очень много понимаем!) и ты поделишься с миром своим глубоким пониманием возможностей разума и души.

Надеемся, что наш приезд хоть сколько-то вам помог; вы знаете, что мы и остальные члены нашей семьи поддерживаем вас обоих, а если мы вам понадобимся, то тут же бросим все и приедем. Мы знаем, что это Рождество будет необычным, но оно будет добрым — пусть мы не соберемся все вместе, но оно будет началом выздоровления Трейи.

Мы любим тебя, Трейя, и как человека, и как свою дочь. Кен, лучшего и более преданного своей жене зятя, чем ты, не может быть.

Когда мы писали это письмо, то немного поплакали — ведь мы очень любим вас обоих и все время думаем о вас.

Мы молимся за то, чтобы после этих сумерек наступил рассвет. Вы справляетесь с этой страшной болезнью как настоящие герои, и мы гордимся вами. Ни у кого нет такой удивительной дочери, как ты, Трейя. А Кен всегда будет членом нашей семьи. Без вас Рождество не будет таким, как раньше, но вы будете жить у нас в сердце.

С любовью,

мама и папа


В Новый год, когда мы были вдвоем и лежали на диване, Трейя повернулась ко мне и сказала: «Знаешь, милый, я думаю, пора остановиться. Я не хочу продолжать. Я не то чтобы настроена сложить руки, просто, если энзимы и действуют, они явно действуют недостаточно быстро».

Действительно, действие декадрона и в самом деле прекращалось, и, как бы мы ни старались сбалансировать дозировку, у нас не получалось сделать так, чтобы он помогал как следует. Ее физический дискомфорт, а порой и мучения росли день ото дня, и должно было стать еще намного, намного хуже, перед тем как начались бы улучшения, — если бы они вообще начались.

— Милая, я поддержу тебя в любом случае. Просто скажи мне, чего ты хочешь, скажи мне, что тебе нужно.

— Как ты думаешь, у меня есть хоть какой-то шанс?

Я знал, что Трейя уже приняла решение, но, как всегда в подобных случаях, она хотела, чтобы я поддержал ее полностью и не спорил по мелочам. «Перспективы скверные, правда?» Мы долго молчали. «Я бы сказал так: давай продолжим еще неделю. Просто на всякий случай. Ты ведь знаешь, опухоль, которую удалили у тебя из мозга, на 90 % состояла из мертвых тканей; энзимы явно оказывают воздействие; может быть, шанс еще есть. Но решать тебе. Ты просто скажи мне, чего ты хочешь, и мы так и сделаем».

Она в упор посмотрела на меня. «Договорились. Еще неделя. Я справлюсь. Еще одна неделя».

Сознание Трейи было совершенно ясным. Мы говорили очень деловито, почти отстраненно, но не из-за равнодушия, а потому что это уже происходило много раз: мы сотни раз прокручивали в уме эту сцену.

Мы встали и стали подниматься наверх, но у Трейи в первый раз не хватило сил подняться по ступенькам. Она села на первую ступеньку и тихо заплакала. Я поднял ее на руки и понес вверх по лестнице.

— Ох, дорогой… Я так надеялась, что до этого не дойдет, мне так не хотелось, чтобы дошло до этого, мне хотелось, чтобы я могла ходить сама, — проговорила она и уткнула голову мне в плечо.

— Я думаю, это самое романтическое, что только может быть. Ведь в другой ситуации ты бы ни за что мне этого не позволила, так что давай я отнесу свою девочку наверх.


— Ты веришь ему? — спрашиваю я у Трейи.

— Думаю, да.


Трейя сдержала слово и еще неделю терпела тяжелые и постоянно усиливающиеся мучения — Но ни в чем не отступила от программы, соблюдая ее вплоть до самых неприятных мелочей. И отказывалась от морфия, потому что хотела оставаться внимательной и осознанной. Она высоко держала голову, часто улыбалась — и ее улыбка не была вымученной. Это был ее принцип: «Иди вперед!» И я скажу без малейшего преувеличения: на этом пути она проявила такую стойкость и просветленную безмятежность, которых я никогда в жизни не видел — и сомневаюсь, что когда-нибудь увижу.

В последний вечер этой недели она тихо сказала: «Я ухожу».

И в этот момент единственное слово, которое я сказал, было: «Хорошо». Я взял ее, чтобы отнести наверх.

— Подожди, милый, я хочу кое-что написать в дневнике.

Я принес ее дневник и ручку, и она ясными крупными буквами написала: «Для этого нужны благодать — да — и стойкость!»

Она посмотрела на меня:

— Ты понимаешь?

— Думаю, да. — Я долго молчал. Не было необходимости говорить, что я думаю. Она и так это знала.

— Пойдем, моя красавица. Давай я отнесу свою девочку наверх.

У великого Гете есть прекрасная строчка: «Все, что созрело, хочет умереть». Трейя достигла зрелости, и она хотела умереть. Когда я смотрел, как она делала свою запись в дневнике, думал — и мне не надо было говорить об этом вслух, — что это итог всей ее жизни.

Благодать и стойкость. Бытование и делание. Безмятежность и страсть. Смирение и Воля. Полное приятие и неистовая решительность. Две стороны ее души, которые боролись в ней всю жизнь, две стороны, которые под конец соединились в единое целое — вот заключительное послание, которое она хотела оставить. Я видел, как она соединяла две эти грани; видел, как гармония равновесия проникает во все сферы ее жизни; видел, как страстная безмятежность становится сутью ее души. Это и было ее величайшим свершением в жизни — свершением, которое было подвергнуто столь жестокой проверке на прочность, что разбилось бы вдребезги, окажись оно хоть на йоту слабее. Но она добилась своего, она созрела в своей мудрости, и она хотела умереть.

В последний раз я отнес свою возлюбленную Трейю вверх по ступенькам.


Примечания:



1

Кен Уилбер. Интегральная психология. М.: Институт трансперсональной психологии и др., 2004. — Прим. ред.



14

«Танцующие мастера By Ли» («TheDancing Wu Li Masters», 1979), — книга популярного американского писателя нью-эйдж Гари Зукава (Gary Zukav), в которой он, подобно Фритьофу Капре, предпринимает попытку объединить идеи современной физики — теории относительности и квантовой механики— и восточного мистицизма. Фраза «Ву Ли» в заглавии книги является одним из возможных переводов слова «физика» на китайский язык. — Прим. отв. ред.



140

Вернер Эрхард (р. 1935) — видный деятель движения «Новый век», психолог, организатор психоаналитических семинаров, направленных на «развитие сознания»; многие критиковали его семинары за чрезмерно агрессивное вмешательство в человеческую психику. — Прим. пер.



141

Бахаизм — это независимая религия наравне с исламом, христианством и прочими признанными мировыми религиями, наиболее молодая из религий откровения. Основана в Иране Бахауллой (1817–1892). Учения бахай фокусируются на единстве Бога, единстве религии и единстве человечества. — Прим. пер.



142

Учение Рамана Махарши принято относить к адвайте, философии, основанной на индуистской религии. — Прим. ред.





Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.