Онлайн библиотека PLAM.RU  




Глава 1

Несколько объятий, несколько сновидений

Она всегда называла это любовью с первого прикосновения.


Тридцать шесть лет понадобилось мне, чтобы найти «мужчину моей мечты». Или, по крайней мере, человека, который в наши дни способен приблизиться к этому идеалу, — а в моем случае это приближение должно было быть чертовски точным. Вот только к его бритой голове мне надо было привыкнуть…

Я росла в южном Техасе в те времена, когда девушки еще мечтали об «идеальных мужчинах», но я и вообразить не могла, что выйду замуж за философа, психолога и трансценденталиста ростом под два метра и с такой внешностью, словно он прилетел с какой-то отдаленной планеты. С уникальной внешностью и уникальным внутренним складом. Невероятно доброго! И невероятно умного. Весь мой предыдущий опыт свидетельствовал: добрые мужчины обычно бывают не слишком умны, а умные определенно не бывают добрыми. А мне всегда хотелось, чтобы было и то и другое.

Мы познакомились с Кеном 3 августа 1983 года. Не прошло и двух недель с момента нашего знакомства, как мы решили пожениться. Да, все произошло очень быстро. Но почему-то мы оба почти сразу же поняли, что так и должно быть. Мои отношения с мужчинами обычно тянулись годами, так что у меня было несколько романов, которые меня вполне устраивали, но, несмотря на это, к своим тридцати шести я еще ни разу не встречала человека, который пробудил бы во мне желание хотя бы просто задуматься о замужестве! Я не понимала, в чем дело: может быть, я чего-то боюсь; может быть, я перфекционистка или идеалистка, или просто безнадежная невротичка. Перебрав варианты и поволновавшись на свой счет, я каждый раз решала успокоиться и принять все как есть, пока это самокопание не повторялось вновь в результате какого-нибудь очередного события из тех, что обычно заставляли меня сомневаться в собственной «нормальности». Другие-то люди как люди — влюбляются, женятся…

Полагаю, в определенной степени все мы стремимся быть «нормальными», потому что хотим, чтобы нас принимали другие. Я помню, что в детстве мне не хотелось привлекать внимание из-за своей непохожести на остальных, хотя все-таки я жила жизнью, которую едва ли можно было бы назвать нормальной. Было «нормальное» образование в одном из колледжей «Семи сестер»[4], год преподавательской работы, «нормальное» получение ученой степени по английской литературе, но потом вдруг я сошла с этого пути. Причиной стал вспыхнувший во мне интерес к проблемам окружающей среды, который привел меня в горы Колорадо. Работа, связанная с охраной окружающей среды, всевозможные временные приработки, обучение лыжному спорту. И вдруг — еще один резкий, стремительный поворот. Я почувствовала глубокую тоску по чему-то такому, чему я не смогла подобрать название. Во время путешествия по Шотландии на велосипеде я натолкнулась на «Финдхорн»[5], религиозную общину, расположившуюся в восточной части графства Инвернесс. И тогда я поняла, хотя бы отчасти, причины своей тоски. Я прожила там три года. За это время я научилась осознавать свою тоску как духовный голод и поняла, что есть способы, которые могут утолить эту глубинную потребность, этот настоятельный внутренний зов. Я уехала оттуда только потому, что мои друзья попросили меня помочь в организации другого нетрадиционного Центра [«Виндстар»[6]], неподалеку от города Аспен в штате Колорадо, где я надеялась объединить заботу о своем духе с заботой об окружающей среде. Оттуда мой путь лежал в аспирантуру, но и он был не совсем обычным — я занялась междисциплинарными исследованиями восточной и западной культуры, трансцендентальной философией и психологией [в Калифорнийском институте интегральных исследований].

Именно там я впервые прочитала работы Кена Уилбера, которого, как я слышала, многие считали ведущим теоретиком в малоисследованной сфере трансперсональной психологии (которая занимается тем же самым, что и ортодоксальная психология, но при этом включает в поле своих исследований и психологию духовного опыта). Кена уже тогда называли «долгожданным Эйнштейном в науках о сознании» и «гением нашего времени». Мне понравились его книги — в них разъяснялись многие непростые вопросы, над которыми я билась, разъяснялись с четкостью, которая немало вдохновила меня. Я помню, как понравилась мне фотография на задней стороне обложки одной из его книг — «Общительный Бог» (Sociable God). С нее смотрел элегантный бритоголовый мужчина в очках, которые подчеркивали пристальность, сосредоточенность взгляда, а фоном служил внушительный книжный шкаф.

Летом 1983 года я была на ежегодной конференции по трансперсональной психологии и услышала, что там же присутствует знаменитый Кен Уилбер; правда, делать доклад он не собирается. Несколько раз я видела его издали (трудно не заметить бритоголового человека ростом метр девяносто) в окружении почитателей, а один раз — когда он сидел на диване и казался совершенно одиноким. Я не особенно думала о нем, пока несколько недель спустя моя подруга Фрэнсис Воон, с которой мы были в одной группе во время путешествия по Индии, не пригласила меня поужинать в обществе Кена.


Я не мог поверить, что Фрэнсис и Роджер наконец-то сошлись во мнениях. Терри Киллам. Очень красивая, невероятно умная, у нее превосходное чувство юмора и потрясающая фигура, она занимается медитациями и пользуется всеобщей симпатией. Звучало слишком красиво, чтобы быть похожим на правду. Если она настолько хороша, то почему рядом с ней никого нет? Все время я относился скептически к этой затее. Опять двадцать пять, думал я, набирая ее номер, еще одно свидание «вслепую». Всевозможные ритуалы, которые надо соблюдать при свидании, были мне ненавистны хуже зубной боли. В конец концов, почему бы не умереть одиноким, жалким и несчастным? По мне это лучше, чем вечно ходить на свидания.

У меня было обыкновение проводить лучшее время года с Фрэнсис Воон и Роджером Уолшем[7] в излюбленном доме Фрэнсис в Тибуроне, где нижнюю комнату приспособили специально для меня. Фрэнсис к тому времени была заметной фигурой — бывший президент Ассоциации трансперсональной психологии, будущий президент Ассоциации гуманистической психологии, автор нескольких книг, из которых самая примечательная — «Внутренний ковчег» («The Inward Arc»); не говоря уже о том, что она была красива и выглядела намного моложе своих сорока с небольшим лет. Роджер родился в Австралии, но последние два десятка лет прожил в Штатах. Он преподавал в Калифорнийском университете в Ирвине, а на выходные прилетал сюда, чтобы быть с Фрэнсис. Он тоже написал несколько книг; совместно с Фрэнсис они редактировали самое известное (и самое лучшее) введение в трансперсональную психологию — книгу «Пути за пределы эго». Роджер относился ко мне как к брату — в моей жизни такое случалось впервые, и вот все мы обосновались на Парадиз-Драйв и жили словно небольшая и дружная семья.

Разумеется, в этой семье не хватало одного человека — моей девушки, поэтому Фрэнсис и Роджер старательно осматривали все вокруг в поисках подходящей кандидатуры. Фрэнсис приводила какую-нибудь женщину, а Роджер вполголоса бросал мне: «Она, конечно, не красавица, но ведь и ты тоже». Потом кого-нибудь приводил Роджер, а Фрэнсис говорила мне: «Она, конечно, не семи пядей во лбу, но ведь и ты тоже». Главное, что я запомнил, — это что целый год, с кем бы я ни знакомился, впечатление было одно: Роджер и Фрэнсис никогда не сойдутся во мнениях по поводу любой женщины.

Но в один прекрасный день, примерно год спустя, Роджер пришел и сказал: «Самому не верится, но я нашел для тебя идеальную женщину. Не понимаю, почему я не вспомнил о ней раньше. Ее зовут Терри Киллам». Конечно, подумал я, это мы уже проходили. На этот раз обойдусь.

Три дня спустя пришла Фрэнсис и сказала: «Просто невероятно. Я нашла для тебя идеальную женщину. Не понимаю, почему я не вспомнила о ней раньше. Ее зовут Терри Киллам».

Я был поражен. Фрэнсис и Роджер согласны друг с другом? И не просто согласны, а полны энтузиазма? Наверное, подумал я, это невиданная красавица, которая благотворно подействует на мою душу. Я взглянул на Фрэнсис и в шутку сказал: «Вот на ней-то я и женюсь».


Наше знакомство было необычным. Выкроить время, которое устраивало бы обоих, оказалось нелегко, и в конце концов мы договорились встретиться в доме общего приятеля, у которого был роман с моей школьной подругой (а у нее, кроме прочего, когда-то были отношения с Кеном). Я пришла с работы, после девяти вечера. Мы едва успели познакомиться с Кеном, как наши друзья стали обсуждать какие-то очень серьезные проблемы в своих отношениях. Кена попросили быть «терапевтом», «психологом этого вечера», и следующие три часа мы провели в разговорах об их проблемах. Нетрудно догадаться: Кен предпочел бы провести вечер по-другому, но он согласился, стал абсолютно сосредоточенным и с невероятным профессионализмом начал заниматься потаенными и сложными аспектами их взаимоотношений.

Мы с Кеном так и не поговорили — у нас просто не было такой возможности! Большую часть времени я потратила на то, чтобы привыкнуть к его бритой голове, которая меня нервировала. Вид спереди мне нравился, но вот сбоку… в общем, к этому надо было привыкнуть. На меня произвело сильное впечатление то, как он работал, его деликатность, осторожность и тонкость, особенно когда речь касалась женщины и испытываемых ею трудностей в отношениях — в частности, связанных с желанием иметь ребенка.

В какой-то момент мы отправились на кухню, чтобы выпить чаю. Кен приобнял меня. Я почувствовала легкий дискомфорт — ведь я была едва знакома с ним, — но тоже медленно приобняла его. А потом что-то заставило меня обнять его обеими руками и закрыть глаза. Я почувствовала нечто, чувство, которое невозможно описать. Тепло, ощущение близости, взаимопроникновения, гармонии — чувство, что мы с ним одно целое. Я позволила себе на один миг окунуться в эти ощущения, после чего, удивленная, открыла глаза. Моя подруга смотрела прямо на меня. Я не знаю, заметила ли она то, что произошло; могла ли она это объяснить.

Что же произошло? Что-то вроде узнавания — узнавания за пределами нашего мира. Было совершенно безразлично, сколько слов до этого мы успели сказать друг другу. Это было чувство мистическое, внушающее суеверный трепет, которое бывает лишь раз в жизни. Когда, наконец, в четыре часа утра мы стали уходить, Кен обнимал меня, пока я не села в машину. Он говорил, что сам был удивлен: ему вообще не хотелось меня отпускать. То же самое ощущала и я — в его объятиях я испытывала чувства почти сверхъестественные.

Той ночью Кен явился мне во сне. Мне снилось, что я выезжаю из города через мост [ «Золотые Ворота»[8]] — так оно и было предыдущей ночью, — но только ехала я по мосту, которого там на самом деле не было, Кен ехал за мной на другой машине, и мы должны были с ним встретиться в каком-то месте. Мост вел в волшебный город, он немного напоминал обычный, но был преисполнен значением, смыслом, а самое главное — красотой.


Любовь с первого прикосновения. Мы и пяти слов не сказали друг другу. А по тому, как она смотрела на мой бритый череп, я бы предположил, что любовью с первого взгляда здесь даже и не пахнет. Я, как почти все вокруг, оценил красоту Трейи, но ведь я ее совсем не знал. Когда же я обнял ее, то почувствовал, что дистанции, отчуждения между нами словно как не бывало; казалось, что происходит какое-то взаимопроникновение. Вдруг возникло ощущение, что мы с Трейей всю жизнь вместе. Это чувство казалось совершенно реальным, и я не понимал, что мне со всем этим делать. Мы с ней к тому моменту не успели даже толком поговорить друг с другом, так что и не подозревали, что оба испытываем одни и те же чувства. Помню, я подумал: «Отлично. Сейчас четыре часа утра, а я пережил какой-то странный мистический опыт, дотронувшись до женщины, с которой я незнаком». Да, объяснить все это было непросто…

В ту ночь я не мог заснуть: образ Трейи заполонил мое сознание. Она действительно была красивой. Но в чем же все-таки дело? Казалось, она вся лучилась энергией — энергией мягкой и спокойной, но при этом невероятно мощной и сильной, энергией, в которой были мудрость и исключительная красота, но самое главное — это была энергия жизни. В этой женщине было больше жизни, чем во всех, кого я когда-либо встречал. Ее манера двигаться, держать голову, эта улыбка, которая осеняла ее самое открытое и откровенное лицо на свете… О Господи, да в ней была сама жизнь!

Ее глаза смотрели на все и сквозь все. Не то чтобы у нее был пронизывающий взгляд — от него веяло бы агрессивностью, — просто казалось, что она видит все насквозь и готова принять все, что видит; словно бы ее глаза были рентгеновскими лучами — деликатными и сочувствующими. В ее глазах живет истина, решил я, в конце концов. Когда она смотрела прямо на тебя, ты мог с уверенностью сказать: она никогда не солжет. Ты мгновенно проникался доверием к ней — ее невероятная открытость, казалось, целиком пропитывала даже ее изящные движения и манеры. Она казалась самым уверенным человеком на свете, хотя ни тени гордыни или бахвальства в ней не было. Я даже задумался: а бывает ли так, что она нервничает, — по крайней мере, это было трудно себе представить. Но помимо этой почти пугающей цельности ее характера были глаза — танцующие, все насквозь видящие, не настырные, а скорее всегда готовые к веселью. Я подумал: этой женщине наверняка все дается шутя, вряд ли хоть что-то может ее напугать. Ее окутывало сияние, в котором была искренность, но не было серьезности, со своим переизбытком живости она могла позволить себе идти по жизни легко, а если бы она вдруг захотела, то могла бы преодолеть силу земного притяжения и взлететь к звездам.

Наконец я заснул, только для того чтобы проснуться с одной мыслью: я нашел ее. Это было единственное, о чем я думал: я нашел ее.

Тем же утром Трейя написала стихи.


Великолепный вчерашний вечер с каймой из бренди;
беседа, обрамленная звуками бокалов и шумом
кофеварок, — она была менуэтом из жестов и слов,
в который вплетался мягкий танец осторожных
вопросов
и нежного узнаванья друг друга.
Чуткий и ласковый, и всегда готовый помочь,
он не просто задавал вопросы, он испытывал их —
он очищал золото от камней и песка,
подбираясь все ближе к источнику, пока не нашел его.
И когда он помогал и испытывал, это было прекрасно,
и в воздухе были растворены нежность
и самоотверженность.
Вспоминая об этом, я чувствую, как раскрывается
мое сердце,
так же как оно раскрылось вчера.
Чтобы почувствовать прикосновение, подобное тому,
которым он прикоснулся ко мне,
сначала словами и тем, что они мне сказали о нем,
затем глубиной своих карих глаз,
а потом, когда соприкоснулись наши тела, что-то
произошло,
я закрыла глаза, чтобы ощутить то, что лежит
за пределами слов, —
до этого можно дотронуться, но выразить словами
невозможно.
Я почувствовала, что мое сердце раскрылось,
и я поверила ему больше,
чем когда-либо верила миру.

Лежа в постели, я почувствовал, что сквозь мое тело проходит серия слабых энергетических потоков, которые явственно напоминали вибрации так называемой «энергии кундалини»: в восточных религиях она считается энергией духовного пробуждения, энергией, которая существует в дремлющем, спящем состоянии, пока ее не пробудит какое-нибудь важное событие или особенный человек.

Мне приходилось чувствовать ее вибрации и раньше: к тому времени я уже пятнадцать лет занимался медитацией, а слабая энергия такого рода обычно проявляется во время медитаций — но никогда раньше они не проявлялись настолько отчетливо. Невероятно, но то же самое происходило с Трейей, и именно в то же самое время.


Было восхитительно просто лежать в кровати этим утром. Чувствовать легкие волны вибраций, очень ясных и отчетливых. Они чувствовались в руках и ногах, но главным образом были сосредоточены в нижней части туловища. О чем это свидетельствует? Означает ли это, что я расслабилась, сбросила напряжение прежних неудач?

Я сфокусировалась на своем сердце и очень отчетливо ощутила, насколько оно открыто, — это было связано с воспоминаниями о тех эмоциях, которые я испытала в присутствии Кена накануне вечером. Со стороны сердца поднялась удивительно мощная волна; потом она опустилась в центр тела, а потом снова поднялась к макушке. Такая приятная, такая блаженная, почти до болезненности, — в ней были боль, томление, стремление вовне, желание, вожделение, открытость, уязвимость. Я думаю, что могла бы чувствовать себя так все время, если бы не заботилась о психологической безопасности, если бы вдруг отключила все защитные механизмы… я до сих нор продолжаю испытывать эти невероятно прекрасные чувства — очень живые и настоящие, насыщенные энергией и теплом. Словно моя сокровенная суть вдруг пробудилась к жизни.


Говорю только для того, чтобы не было неопределенности: мы с Трейей не спали. Мы даже толком не поговорили. Мы просто обняли друг друга — в первый раз на кухне, а потом еще раз, ненадолго, сразу перед ее отъездом. На то, чтобы поговорить, у нас было минут пятнадцать. Этим исчерпывались наши отношения на тот момент, и то, что произошло, потрясло нас обоих. Это было немножко чересчур, и каждый из нас пытался взглянуть на ситуацию более трезво и сдержанно. Без особого, впрочем, успеха.


После этого мы с Кеном не виделись неделю. Он сказал, что ему надо съездить в Лос-Анджелес, а по возвращении он свяжется со мной. Он снился мне еще дважды после своего отъезда. На каком-то глубинном уровне я отчетливо ощущала, что наша встреча была значимой, что в ней был особый смысл, но на сознательном уровне я пыталась отбросить эти мысли. А вдруг я просто что-то выдумываю, вдруг просто строю воздушные замки; в конце концов, у меня было немало разочарований в прошлом. К тому же, собственно говоря, — а что произошло? Несколько объятий, несколько сновидений.

Когда неделю спустя мы отправились на наше первое настоящее свидание, Кен все то время, что мы ужинали, рассказывал про свою бывшую возлюбленную, к которой он ездил в Лос-Анджелес. Если сейчас ему напомнить об этом, он смущается. Но я помню, что была приятно удивлена. Получалось, что он пытается замаскировать свои чувства, заводя разговор о другом человеке. Впрочем, с этого момента и впредь мы все время были вместе. Даже если находились порознь, каждый знал, что делает другой. Но большую часть времени мы проводили вдвоем; мы не любили быть в разлуке друг с другом. А когда мы встречались, нам нравилось быть рядом, прикасаться друг к другу. У меня было чувство, что я за долгое время изголодалась по нему — не просто физически, а эмоционально и духовно. И был единственный способ утолить эту жажду — быть рядом с ним так часто, как это только возможно. Я словно бы черпала от него энергию на всех уровнях.

Как-то одним дивным вечером в начале сентября мы сидели на веранде моего дома в городке Мьюир-Бич и пили вино; нас окружали ароматы Тихого океана и эвкалиптовых деревьев, тихие звуки летнего вечера — шум ветра в листве деревьев, далекий лай собак, звук волн, где-то внизу ложащихся на берег. Каким-то образом мы умудрялись пить вино, полулежа друг у друга в объятиях, — фокус не из простых. После нескольких мгновений молчания Кен спросил: «С тобой что-нибудь похожее происходило раньше?». Не раздумывая ни секунды, я ответила: «Никогда. Ничего подобного. А с тобой?» — «Тоже ничего похожего». Мы рассмеялись, и он сказал, пародируя интонации Джона Уэйна: «Тут что-то большее, чем просто мы с тобой, пилигрим»[9].

Мысли о Кене стали преследовать меня. Мне нравилась его манера ходить, разговаривать, двигаться, одеваться и так далее. Его лицо возникало передо мной каждую секунду. Это стало причиной нескольких неприятных ситуаций. Как-то раз я пошла в магазин, чтобы купить несколько его книжек. Как всегда поглощенная мыслями о нем, я выехала с парковки и оказалась прямо на пути приближающегося фургона. За все годы, что я вожу машину, я ни разу не попадала в аварию. В другой раз, вечером, я собиралась встретиться с Кеном и, снова переполненная мыслями о нем, забыла обо всем остальном. И вот при подъезде к мосту «Золотые Ворота» в машине кончился бензин.


У нас обоих было такое чувство, что мы уже женаты, и теперь от нас требуется только одно — оповестить об этом всех остальных. Мы с Трейей никогда не заговаривали о браке; думаю, мы оба просто не видели в этом необходимости. Это подразумевалось само собой.

Что было поразительнее всего — это то, что мы оба к тому времени оставили надежду найти «того самого, единственного и неповторимого». Трейя уже больше двух лет отказывалась от любых отношений; она решилась продолжать свой жизненный путь в одиночестве. И со мной была такая же история, но все-таки все случилось как случилось: мы были настолько уверены, что поженимся, что даже обсуждать это казалось нам излишним.

Но перед тем как выполнить формальность — действительно попросить ее руки и сердца, — я хотел, чтобы она познакомилась с моим близким другом Сэмом Берхольцем. Сэм жил в Боулдере с женой Хэзел и детьми — Сарой и Иваном (Грозным).

Сэм был основателем и главой издательского дома «Шамбала», который считался лучшим издательством, специализирующимся на исследованиях Востока и Запада, буддизме, эзотерической философии и психологии. Наше знакомство с Сэмом произошло очень давно. Кроме издательского дома, который тогда находился в городе Боулдер, штат Колорадо, Сэм открыл книжный магазин «Шамбала» — очень необычный и по сей день довольно известный магазин в Беркли. Когда Сэм только начинал это дело (ему было в то время двадцать), он обычно сам занимался оформлением почтовых заказов и допоздна работал на складе, упаковывая и рассылая книги заказчикам. А раз в месяц, как часы, он регулярно получал большой заказ от какого-то парня из города Линкольн, штат Небраска. Наконец Сэм подумал: «Если юноша и вправду читает все эти книги, неплохо бы выяснить, кто это такой».

А я и вправду читал все эти книги. Мне было двадцать два года, и я отучился полсрока в аспирантуре, занимаясь биохимией. Сначала я хотел быть врачом и поступил на начальную медицинскую программу в университет Дьюк в городе Дурхем, штаг Северная Каролина; отзанимался этим два года, а потом понял, что клиническая медицина совершенно не соответствует моим духовным запросам: она не предоставляет никакого пространства для творчества. Тебе надо запомнить какой-то набор фактов, а потом механически применять их к замечательным и ничего не подозревающим людям. Это поразило меня так же, как возведение работы сантехника в культ. Кроме того, я понял точно: обращаться таким образом с живыми людьми нечестно. Поэтому я ушел из Дьюка и вернулся домой (отец служил в ВВС, и они с мамой жили на оффутской базе ВВС рядом с городом Омаха, штат Небраска). Я выбрал себе две специальности (по биохимии и биологии) и поступил в университет штата в городе Линкольн. Мне казалось, что биохимия, по крайней мере, дает простор для творчества: там можно было заниматься исследованиями, создать что-то свое, добыть новую информацию, разрабатывать новые идеи, новые подходы, а не просто бездумно копировать то, чему меня обучили.

И все-таки эта область не затронула моего сердца. Биохимия, медицина и естественные науки в целом просто не имели отношения к вопросам, которые стали приобретать для меня первостепенное значение: «Что я такое?», «В чем смысл жизни?», «Зачем я здесь?».

Подобно Трейе, я искал что-то — что-то такое, чего наука попросту не могла мне предоставить. Я принялся настойчиво изучать основные мировые религии, философские и психологические учения, как восточные, так и западные. Я прочитывал две-три книги в день, пропускал занятия по биохимии и избегал лабораторных работ (там, кстати, надо было делать что-то поистине омерзительное — например, разрезать сотни коровьих глаз, чтобы исследовать их сетчатку). Непостоянство моих интересов серьезно обеспокоило преподавателей, которые подозревали, что я собираюсь заняться чем-то плохим — в смысле ненаучным. Как-то раз, когда я должен был прочитать перед преподавателями и студентами доклад по биохимии на какую-то завораживающую тему, что-то вроде «Готоизомеризация родопсина, изолированного от внешних сегментов палочек сетчатки жвачных животных», я вместо этого выступил с двухчасовым докладом, вызывающе названным «Что такое реальность и что мы о ней знаем?», в котором содержались язвительные нападки на методы эмпирической науки. Преподаватели, сидевшие там, слушали меня очень внимательно, задавали множество умных и проницательных вопросов и прекрасно прониклись последовательностью моих рассуждений. И вот когда я наконец закончил свое выступление, из дальнего угла раздалась реплика, произнесенная шепотом, но так, что все ее услышали, и эта реплика, похоже, суммировала реакцию всех присутствовавших: «Bay! Ну а теперь вернемся к реальности».

Это было действительно остроумно, и все мы рассмеялись. Но, увы, то, что говоривший понимал под реальностью, было реальностью эмпирической науки — грубо говоря, чем-то таким, что может быть воспринято человеческими чувствами или их искусственными продолжениями (микроскопами, телескопами, фотографическими пленками и т. д.). Все, что лежит за пределами этой узкой сферы, все, что так или иначе касается человеческой души, или Бога, или вечности, объявляется ненаучным, а следовательно, «нереальным». Всю свою жизнь я изучал науку только для того, чтобы прийти к неприятному выводу: что наука не то чтобы неверна, но чудовищно ограничена и замкнута в очень узкой сфере. Если человеческие существа состоят из материи, тела, разума, души и духа, то наука сносно разбирается только в материи и теле, но очень слабо — в разуме и совершенно игнорирует и душу, и дух.

А мне больше не хотелось заниматься материей и телами; я был сыт по горло истинами о материи и телах. Я хотел узнать больше о разуме и еще больше о душе и духе. Я хотел, чтобы в хаосе фактов, которые мне приходилось переваривать, появился хоть какой-то смысл.

Так получилось, что я наткнулся на каталог книжного магазина «Шамбала». Я ушел из аспирантуры, прекратил работу над кандидатской диссертацией, вместо этого удовлетворившись степенью магистра; последнее яркое воспоминание, которое осталось у меня от аспирантуры, — это ужас, нарисованный на лицах профессоров, когда я рассказал им про свои планы написать книгу о «сознании, философии, психологии и так далее». Чтобы оплачивать аренду квартиры, я устроился мойщиком посуды. Я зарабатывал 350 долларов в месяц и каждый месяц около сотни долларов отправлял в «Шамбалу» за книги, которые заказывал по почте.

Я написал свою книгу. Мне было двадцать три года; книга называлась «Спектр сознания» («The Spectrum of Consciousness»). К счастью, она вызвала восторженные отзывы. Во многом именно положительная реакция на «Спектр» придала мне сил двигаться дальше. В последующие пять лет я мыл посуду, работал помощником официанта, в бакалейном магазине и написал еще пять книг. К тому времени я практиковал дзен-буддийские медитации почти десять лет; книги имели большой успех, и я был абсолютно доволен. Девять лет я был счастливо женат, а потом — счастливо разведен (мы до сих пор остаемся хорошими друзьями).

В 1981 году я переехал в Кембридж, штат Массачусетс, в попытке спасти журнал «Ревижн» («Revision»), который три года назад мы основали вместе с Джеком Криттенденом. «Ревижн» был журналом примечательным во многих отношениях, в первую очередь благодаря организаторской энергии и проницательности Джека. В эпоху, когда кросс-культурная философия и междисциплинарные исследования, как правило, игнорировались, «Ревижн» стал чем-то вроде маяка для тех ученых и интеллектуалов, кто интересовался сравнительными исследованиями Востока и Запада и работами, находящимися на стыке науки и религии. К примеру, мы были первыми, кто опубликовал обстоятельные работы по голографической парадигме, написанные Карлом Прибрамом, Дэвидом Бомом, Фритьофом Капрой[10] и другими. Позже я опубликовал эти статьи в сборнике под названием «Голографическая парадигма: На передовом рубеже науки» (The Holographic Paradigm: Exploring the Leading Edge of Science).

Верится с трудом, но журналом занимались всего два человека. Я, живя в Линкольне, осуществлял общую редактуру, а Джек, живший в Кембридже, занимался всем остальным — корректурой, набором, версткой, печатью, рассылкой. Наконец он принял на работу в отдел подписки девушку, невероятно умную (и невероятно красивую), и очень скоро Джек женился на «отделе подписки», а «отдел подписки» очень скоро забеременел. Джеку пришлось оставить «Ревижн», чтобы подыскать себе настоящую работу, а я отправился в Кембридж, чтобы выяснить, можно ли спасти «Ревижн».

В Кембридже я наконец-то лично познакомился с Сэмом. Мы сразу же стали друзьями. Плотного телосложения, бородатый, гений бизнеса, с крупномасштабным мышлением, Сэм больше всего напоминал мне огромного плюшевого медведя. Он приехал, чтобы разведать возможности переноса издательства «Шамбала» в Бостон, — в конце концов так он и поступил.

Прожив год в Кембридже, я понял: с меня хватит. Друзья считали, что мне понравится Кембридж, потому что там есть интеллигентная среда, но мне она показалась не столько интеллигентной, сколько занудной. Люди явно путали скрежет зубов с мыслительной деятельностью. «Ревижн» в итоге удалось спасти, перенеся его в издательство «Хелдрефф» («HeldreffPublications»), и я переехал из Кембриджа в Сан-Франциско — точнее говоря, в Тибурон, где и поселился у Фрэнсис с Роджером, которые год спустя познакомили меня с Трейей.

Сэм вернулся к своей семье в Боулдер, а я — перед тем как сделать предложение Трейе — очень хотел, чтобы они с Сэмом посмотрели друг на друга. Поэтому по дороге в Аспен, где я должен был познакомиться с семьей Трейи, мы сделали остановку в Боулдере. Поговорив с Трейей чуть больше пяти минут, Сэм утащил меня в сторонку и сказал:

— Я не просто одобряю. Я не пойму, как тебе удалось ей понравиться.

Тем же вечером у выхода из ресторана «Руди» на Перл-стрит я сделал Трейе предложение. Она ответила коротко: «Если бы ты не сделал мне предложения, я бы сама его сделала».


Я еще раньше планировала приезд в Колорадо к родителям. Несмотря на то что мы с Кеном знали друг друга не больше двух недель, я отчаянно хотела, чтобы он с ними познакомился. Мы с ним решили совместить деловую поездку в издательство «Шамбала» в Боулдере с визитом в Аспен. Я вылетела раньше и, решительно отбросив всякую предусмотрительность, провела три дня, настойчиво рассказывая родителям и старым друзьям о чудесном, уникальном, совершенно неотразимом мужчине. Мне было неважно, что они обо мне подумают, даже несмотря на то что я в жизни ни разу не рассказывала о мужчинах и последние два года вообще ни с кем не встречалась! Я не боялась, что меня сочтут дурочкой, по одной причине: я была абсолютно уверена в своих чувствах. Многие из моих друзей знали меня более десяти лет, и по большей части они были убеждены, что я никогда не выйду замуж. Моей маме не удалось сдержаться — она хотела выяснить только одно: поженимся ли мы — несмотря на то что я ни о чем таком не упоминала и этот вариант мы с Кеном никогда не обсуждали. Что я могла ей сказать? Правду. Да, сказала я, мы поженимся.

Улетая в Денвер, где я должна была встретиться с Кеном в аэропорту, я вдруг страшно занервничала. Ожидая его, я немного выпила — это было для меня очень непривычным. Я нервно смотрела на всех выходящих из самолета и втайне надеялась, что он не появится. Что это вообще за высокий, бритоголовый, совершенно ни на кого не похожий мужчина, которого я так жду? Готова ли я к этому? Нет, на тот момент я была не готова.

И в этом самолете его не оказалось. У меня появилось время, чтобы еще раз все обдумать. Мои чувства менялись — от опасений, что он не прилетит, к облегчению, что я его не увидела, к разочарованию и легкой панике при мысли, что он вообще больше не появится. А вдруг он просто плод моей фантазии? А вдруг он просто остался в Лос-Анджелесе со своей бывшей возлюбленной? А вдруг… и я всем сердцем захотела увидеть его снова.

И он прилетел — следующим рейсом. Его невозможно было ни с кем спутать, невозможно не заметить. Со смешанными чувствами взвинченности, смущения и искренней радости я приветствовала его, все еще до конца не привыкнув к тому, что его бросающаяся в глаза внешность привлекает всеобщее внимание.

Несколько следующих дней мы провели в Боулдере с его друзьями. Поскольку мы с Кеном всегда были вместе — неважно, на людях или наедине, — мне стало интересно, что думают обо мне его друзья. Как-то вечером, после ужина, когда мы стояли у выхода из ресторана, где только что отужинали с Сэмом и Хэзел, я спросила его, что он рассказал про меня своим друзьям. Они взял мои руки в свои и, глядя на меня огромными карими глазами, произнес: «Я сказал Сэму вот что: если эта женщина согласится, я хотел бы на ней жениться». Без малейших раздумий или колебаний я ответила: «Конечно, соглашусь». (Я подумала, а может быть, и произнесла вслух: «Я сама собиралась тебе это предложить».) И мы пошли, чтобы выпить шампанского, — всего через десять дней после нашего первого свидания. Был прекрасный летний вечер, с ветерком, свежий, ясный, наполненный энергией. Я чувствовала присутствие Скалистых гор, неясно вырисовывающихся позади нас, чувствовала, как они радуются нашим планам, благословляют нас. Мои любимые горы. Мужчина моей мечты. Я была на седьмом небе от головокружительного счастья.

Через несколько дней мы прибыли в Аспен — город, где я прожила больше десяти лет. Кен понравился моим родителям. Он понравился моему брату и невестке. Он понравился всем моим друзьям. Одна моя сестра позвонила, чтобы поздравить меня. Другая моя сестра, чем-то обеспокоившись, позвонила, чтобы задать мне несколько вопросов и убедиться, что это всерьез. Этот тест я успешно сдала. Мы с Кеном гуляли по моему любимому маршруту, вверх по Ручью Загадок, окаймленному с обеих сторон живописными холмами. Великолепная ледниковая долина, заросшая стройными осинами и могучими хвойными деревьями, с грядами голых скал, отпечатавшихся на фоне кристально чистого голубого неба.

В детстве я гуляла здесь чуть ли не каждый день. Эту долину я воскрешала в памяти всякий раз, когда мне надо было успокоиться. И вот мы были здесь, и нам сопутствовали умиротворяющее журчание ручья, колибри, время от времени проносившиеся стрелой; воздух наполнял мягкий шелест осиновых листьев, а вокруг были цветы — «индейская кисточка», горечавка, астры и водосбор, усеявший все окрестности.

В тот вечер мы отправились в маленькую хижину в осиновой роще, чтобы спокойно побыть наедине. Она выглядела так, словно была построена гномами или эльфами. Огромная, красноватая, заросшая лишайником скала образовывала одну из стен, по углам которой росли живые осиновые деревья, а остальные стены были сложены из осиновых бревен. Можно было пройти совсем рядом с хижиной и не заметить ее — так естественно она вписывалась в пейзаж. Бурундуки чувствовали себя внутри хижины как дома — даже еще больше, чем снаружи. Там мы с Кеном поговорили о будущем и, счастливые, уснули друг у друга в объятиях.


Мы были одни; сидели напротив камина, огонь освещал прохладную ночь, а электричество в доме снова не работало.

— Вот тут, у тебя на левом плече, — сказала Трейя. — Ты видишь?

— Нет, я ничего не вижу. А что надо увидеть?

— Смерть. Она прямо здесь, на твоем левом плече.

— Ты что, серьезно? Ты просто шутишь, да? Я не понимаю.

— Мы говорили о том, каким великим учителем является смерть, и вдруг у тебя на левом плече я увидела фигуру — темную, но мощную. Это смерть, я уверена.

— И часто у тебя бывают галлюцинации?

— Нет, никогда. Я просто увидела смерть на твоем левом плече. Я понятия не имею, что это значит.

Я ничего не мог поделать. Я взглянул на свое левое плечо. И ничего не увидел.


Примечания:



1

Кен Уилбер. Интегральная психология. М.: Институт трансперсональной психологии и др., 2004. — Прим. ред.



4

Колледжи «Семь сестер» («Seven sisters colleges») — семь традиционно гуманитарных колледжей для женщин на северо — востоке США, основанных между 1837 и 1889 гг. Трейя училась в колледже «Маунт Холиоук», штат Массачусетс. — Прим. отв. ред.



5

«Финдхорн» («Findhorn») — духовная община в Шотландии, основана в 1962 г., окончательно оформилась к 1967 г. Образовательный и духовный центр движения нью-эйдж. — Прим. пер.



6

«Виндстар» («Windstar») — гуманитарная организация, занимающаяся просветительской деятельностью в сфере охраны окружающей среды. Основана в 1976 г. Джоном Денвером и Томасом Крумом. — Прим. отв. ред.



7

Роджер Уолш (Roger Walsh) — доктор философии и медицины, профессор психиатрии, философии и антропологии Калифорнийского университета в Ирвине. Его сочинения и исследования в области медицины, естественных наук, психологии, философии и религии удостоены более чем двадцати национальных и международных премий. Автор книг Meditation: Classic and Contemporary Perspective (1984, совместно с Д. Шапиро); Staying Alive: The Psychology of Human Survival (1984); Paths Beyond Ego: The Transpersonal Vision (1993, совместно с Ф. Воон); The Spirit of Shamanism (1994). Последние две книги переведены на русский язык: «Пути за пределы эго» (М.: Открытый Мир, 2006), «Дух шаманизма» (М.: Издательство Трансперсонального института, 1996). — Прим. отв. ред.



8

«Золотые Ворота» («Golden Gate») — мост в Сан-Франциско через залив Золотые ворота; построенный в первой половине XX века, мост знаменит изяществом и легкостью конструкций и является одной из главных туристических достопримечательностей города. — Прим. пер.



9

Джон Уэйн (1907–1979) — американский киноактер, герой вестернов. В фильме «Человек, убивший Либерти Баланса» (1962; реж. Генри Форд) его герой все время называет своего товарища «пилигрим»; многие фразы из этого фильма широко разошлись в качестве цитат. — Прим. пер.



10

Карл Прибрам (англ. Karl Pribram, род. в 1919 г.) — американский ученый австрийского происхождения, крупный исследователь мозга. Широкой публике известен в основном своей разработкой голографической модели мозга;

Дэвид Бом (англ. David Bohm, 1917–1992) — американский физик- теоретик, один из разработчиков квантовой теории, автор книги Quantum Theory (1951). Помогал Карлу Прибраму в создании голографической модели мозга. После знакомства с восточной философией через труды Кришнамурти увлекся разработкой духовно-философских аспектов квантовой теории, которые выразил в книгах Wholeness and the Implicate Order (1980) и Science, Order and Creativity (1987);

Фритьоф Капра — (англ. Fritjof Capra, род. в 1939 г.) — американский физик австрийского происхождения. Проводил исследования по физике элементарных частиц и теории систем. Русскоязычному читателю знаком по книге «Дао физики: Исследование параллелей между современной физикой и восточным мистицизмом» («The Tao of Physics», 1975; русское издание: Капра Ф. Дао физики. М.: изд-во «София», 2008), в которой делается заявление, что физика и метафизика неумолимо приводят к одному и тому же знанию. — Прим. отв. ред.





Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.