Онлайн библиотека PLAM.RU




Глава 2

За пределами физики

Свадьба должна была состояться 26 ноября, несколько месяцев спустя. Тем временем мы с головой погрузились в хлопоты. Точнее сказать, Трейя погрузилась в хлопоты, а я писал книгу.

Эта книга под названием «Квантовые вопросы» («Quantum Questions») была посвящена тому примечательному факту, что буквально все великие первооткрыватели современной физики — люди вроде Эйнштейна, Шредингера и Гейзенберга — были в том или ином смысле духовными мистиками; сама по себе ситуация необычная. Самая основательная из естественных наук — физика — пересеклась с самой тонкой гранью религии — мистицизмом. Почему? И что такое мистицизм?

В общем, я собирал высказывания Эйнштейна, Гейзенберга, Шредингера, Луи де Бройля, Макса Планка, Нильса Бора, Вольфганга Паули, Артура Эддингтона и Джеймса Джинса[11]. Научный гений этих людей не подлежит сомнению (все упомянутые, кроме двоих[12], были нобелевскими лауреатами); но самое удивительное, как я уже сказал, это то, что все они разделяли глубоко духовный, мистический взгляд на мир. Казалось бы, меньше всего этого можно было ожидать от передовых ученых.

Суть мистицизма в том, что в самой глубинной части своего «Я», в самом центре своего сознания ты обнаруживаешь единство с Духом, единство с Божественным Сознанием, единство со Всеобщим во вневременной, вечной и неизменной ипостаси. Звучит слишком заумно? Давайте послушаем Эрвина Шредингера, нобелевского лауреата, одного из основателей современной квантовой механики.

«Невозможно, чтобы то единство знаний, ощущений и воли, которое мы называем своим «я», возникло в этом мире из ниоткуда, в конкретный и не очень отдаленный момент времени; разумнее считать, что эти знания, ощущения и воля по сути своей вечны и неизменны и, кроме того, едины во всех людях, точнее сказать — во всех существах, способных к восприятию. Несмотря на то что обыденному сознанию это кажется непостижимым, мы — и все остальные разумные существа — являемся частью друг друга и единого целого. Отсюда следует, что проживаемые нами жизни — не просто элементы общей жизни, но в определенном смысле она и есть то самое Общее… Это описывается священной мистической формулой, чрезвычайно простой и ясной — «я на востоке и на западе, я наверху и внизу, я и есть весь этот мир».

Значит, можно упасть на поверхность матери-земли, растянуться на ней с твердой уверенностью, что ты составляешь единое целое с ней, а она — с тобой. Твое существование так же прочно, ты так же неуязвим, как и она; точнее, в тысячу раз прочнее и неуязвимее. Так же наверняка, как она поглотит тебя завтра, она возродит тебя к жизни заново, причем не единожды, а тысячи тысяч раз, так же как тысячи раз в день она поглощает тебя. Поскольку всегда и вовеки существует только сейчас, одно и то же сейчас, настоящее — единственное, что не имеет конца»[13].

Согласно учению мистиков, когда мы выходим за пределы нашего частного самосознания, нашего ограниченного эго, мы открываем Высшее единство, единство со Всеобщим, с мировым Духом, бесконечным и всеохватывающим, вечным и неизменным. Эйнштейн объясняет это так: «Человеческое существо является частью того общего, что мы называем Вселенной; эта часть ограничена во времени и пространстве. Человек осмысливает себя, свои мысли и чувства как нечто отдельное от всего остального. Это своего рода оптическая иллюзия человеческого сознания. Эта иллюзия — что-то вроде тюрьмы для нас, она ограничивает нас рамками личных стремлений и ориентированностью на тех немногих, кто находится рядом. Нашей задачей должно стать освобождение из этой тюрьмы».

И действительно, самая суть медитации или самосозерцания на Востоке или на Западе, в христианстве, мусульманстве, буддизме или индуизме — в том, чтобы освободить нас от этой «оптической иллюзии» (предполагающей, что мы — всего лишь частные «эго», отделенные друг от друга и от вечного Духа); в том, чтобы сделать очевидным: освободившись из тюрьмы индивидуальности, мы составим одно целое с Божественным и, следовательно, со всеми его проявлениями, без ограничений пространства и времени.

Это не теория, это прямой и непосредственный опыт, о котором человечеству известно с незапамятных времен и который по сути одинаков, где бы и когда бы он ни фиксировался. Шредингер писал: «В культурном контексте, где конкретные понятия ограничены и локализованы, опасно формулировать этот вывод простыми словами, которых он требует. В христианской понятийной системе сказать: «И посему я Всемогущий Господь» будет одновременно кощунством и нелепостью. Но, пожалуйста, отбросьте на мгновение все эти обертоны и подумайте о том, что само по себе это открытие не новость. В индуизме этот вывод ни в коем случае не сочли бы нелепым; наоборот, там он считается квинтэссенцией глубочайшего проникновения в устройство мира. Кроме того, мистики разных эпох независимо друг от друга, однако в абсолютном согласии друг с другом (примерно как частицы в идеальном газе) описывали свой неповторимый жизненный опыт в категориях, которые можно резюмировать фразой: «Deus factus sum — Я стал Богом».

Это не значит, что мое личное эго есть Бог, ни в коем случае. Скорее иначе: в глубинной части своего чистого сознания я напрямую взаимодействую с космосом. Именно это непосредственное взаимодействие, это мистическое переживание так интересовало пионеров физики.

В «Квантовых вопросах» я хотел показать, как и почему эти великие физики были мистиками; я хотел предоставить им самим возможность высказаться о том, почему «самые прекрасные чувства из всех, которые мы можем пережить, — это мистические чувства» (Эйнштейн), о том, почему «механика требует мистики» (де Бройль), о том, что такое — пребывание «в сознании некоего вечного Духа» (Джине), о том, почему «синтез, объединяющий рациональное понимание и мистический опыт, есть миф, высказанный или невысказанный, повествующий о сегодняшнем дне и о нашей эпохе» (Вольфганг Паули), и о самой важной из всех возможных взаимосвязей — взаимосвязи «между человеческой душой и Божественным Духом» (Эддингтон).

Заметьте: я не утверждал, что сама современная физика поддерживает или обосновывает мистический взгляд на мир. Я говорил, что сами физики были мистиками, а не то чтобы их наука была мистической или духовной дисциплиной, благодаря которой возникает религиозное мировоззрение.

Иными словами, я абсолютно не соглашался с такими книгами, как «Дао физики» и «Танцующие мастера By Ли»[14], в которых утверждалось, что современная физика поддерживает или даже служит обоснованием восточного мистицизма. Это колоссальная ошибка. Физика — это конечная, относительная и частная дисциплина, имеющая дело с весьма ограниченным аспектом реальности. К примеру, она не затрагивает биологической, психологической, экономической, литературной или исторической реальности, в то время как мистицизм имеет дело с ними со всеми, с целым. Сказать, что физика обосновывает мистицизм, — все равно что сказать, что хвост обосновывает существование собаки.

Используем платоновскую аналогию Пещеры: физика дает нам детальную картину теней в Пещере (это относительная истина), в то время как мистицизм прямо подводит нас к Свету, который светит вне Пещеры (это абсолютная истина). Можно сколько угодно изучать тени — Света ты все равно не узнаешь.

Более того: никто из основоположников современной физики и не считал, что она поддерживает мистическое или религиозное мировоззрение. Скорее они полагали, что современная наука больше не должна опровергать религиозное мировоззрение, просто потому что современная физика, в отличие от физики классической, стала очень остро ощущать свои ограниченные и частные задачи, свою полную неприспособленность к исследованию реальности в целом. Вот как об этом выразился Эддингтон, также использовавший аналогию Платона: «Честное признание того, что физическая наука занимается миром теней, — одно из самых значительных ее достижений в последнее время».

Все эти пионеры современной физики были мистиками прежде всего потому, что хотели выйти за пределы естественных ограничений, присущих науке, к внутреннему мистическому сознанию, которое, преодолевая границы мира теней, открывает высшую и непреходящую реальность. Они были мистиками не благодаря физике, а скорее вопреки ей. Иными словами, они стремились к мистицизму как к метафизике, что означает буквально «то, что лежит за пределами физики».

А как же насчет попыток подкрепить определенную религиозную концепцию интерпретациями из современной физики? Эйнштейн, выражавший мнение большинства физиков, называл эти попытки «порочными». Шредингер прямо называл их «вредными» и пояснял: «Физика не должна иметь к этому никакого отношения. Отправная точка физики — повседневный опыт, который она развивает, используя более тонкие методы. Она сохраняет родство с обыденным опытом, принципиально не переходит его границ, она не может вступить в иные сферы… потому что ее [религии] истинная сфера лежит далеко за пределами досягаемости научного объяснения». Эддингтон был более конкретен: «Я не хочу сказать, что новая физика «доказывает религию» или дает какие-либо позитивные основания для религиозной веры. Со своей стороны я абсолютно не принимаю подобных попыток» (курсив его).

Почему? Только представьте себе, что случилось бы, если бы кто-нибудь всерьез сказал: современная физика обосновывает мистицизм. Что произойдет, если мы, например, скажем, что физика нашего времени находится в полном согласии с просветлением Будды? И что случится, если физика завтрашнего дня вытеснит или трансформирует теперешнюю физику (а так, конечно, и будет)? Неужели бедный Будда больше не будет просветленным? В том-то и проблема. Мы подвесим Бога на крючок физики сегодняшнего дня, и когда с него соскользнет физика, такой Бог соскользнет вместе с ней. Именно это и беспокоило всех мистически настроенных физиков. Они не желали, чтобы физика была извращена или мистицизм был обесценен этим бессмысленным брачным союзом.


Трейя наблюдала за всем этим с огромным интересом; вскоре она стала моим лучшим редактором и самым умным критиком. Работа над книгой доставляла мне особое удовольствие. Мы с Трейей занимались медитацией, а следовательно, оба разделяли мистический взгляд на мир, и наша практика медитации была прямым путем к практикам, ведущим за пределы индивидуального, за пределы «эго» и открывающими Самость и Источник за пределами обыденности. Тот факт, что многие из великих физиков мира были также и искренними мистиками, был для меня серьезной поддержкой. Довольно давно я решил, что существует два типа людей, верящих в мировой Дух, — те, кто не слишком умен (например, Орал Роберте[15]), и те, кто чрезвычайно умен (например, Альберт Эйнштейн). Те, кто посередине, считают, что не верить в Бога или во что-то подобное, «сверхрациональное», — показатель высокого интеллекта. С другой стороны, Трейя и я верили в Бога как в свое глубинное Основание и Цель, что означало, что мы либо невероятно умны, либо слегка глуповаты. Под «Богом» я понимаю не антропоморфную «отцовскую» (или «материнскую») фигуру, а скорей чистый разум, сознание как таковое, подлинно сущее и всё сущее, сознание, к которому ты обращаешься во время медитаций и прибегаешь в повседневной жизни. Такое мистическое понимание было самым важным для Трейи, и для меня, и для нашей жизни вместе.

Трейя наблюдала за составлением моей книги еще и с некоторым изумлением. Она считала: чем бы я ни занимался, я в любом случае стараюсь отлынивать от участия в подготовке к приближающейся свадьбе. Может, это и было правдой.

Моя связь с Трейей становилась все глубже и глубже — настолько, насколько это вообще было возможно. Мы оказались очень, очень, очень далеко «за пределами физики»! Любовь — это испытанный временем способ преодолеть ограниченность человеческого существования и совершить прыжок в самое сердце возвышенного; мы с Трейей взялись за руки, закрыли глаза и прыгнули.

Оглядываясь назад, я понимаю, что у нас было всего четыре отчаянно коротких месяца, чтобы закрепить наши отношения перед тем, как случилась страшная беда. Близость, возникшая между нами за эти несколько экстатических месяцев, помогла нам продержаться последующие пять лет кошмарных блужданий по медицинскому аду. Наша любовь едва не раскололась лишь для того, чтобы заново срастись и в буквальном смысле опять свести нас вместе.

А тем временем мы звонили и писали нашим друзьям, которые были добры и терпимы к двум людям, превратившимся в самых настоящих яростных берсерков. Моим друзьям хватало одного взгляда на Трейю, чтобы без особого труда понять, почему я, говоря о ней, мог только невнятно лепетать. Друзья Трейи, которые вообще не помнили, чтобы она была когда-либо столь разговорчива, считали, что все у нас складывается просто замечательно. Я был необыкновенно лаконичен, Трейя — необыкновенно многословна.

Мьюир-Бич, 2 сентября 1983 года

Дорогой Боб!

Буду краток. Я ее нашел. Я не знаю точно, что значит это выражение, но я ее нашел. Ее зовут Терри Киллам, и она, ну… Она хороша собой, умна, даже гениальна, она исполнена любви, нежности, тепла, чуткости… Я сказал, что она хороша собой? сказал, что она гениальна?.. И еще кое-что: в ней больше отваги и внутренней цельности, чем в любом другом известном мне человеке (включая и мужчин, и женщин). Не знаю, Боб, я бы пошел за этой женщиной куда угодно. Впрочем, не так уж она и умна, потому что она испытывает такие же чувства по отношению ко мне. Через десять дней после нашего знакомства я сделал ей предложение. Ты можешь в это поверить? Она согласилась — а в это ты можешь поверить? Жди приглашения на свадьбу. Можешь привести с собой кого-нибудь, если сочтешь нужным.

До встречи.

Кен

P. S. Знаю, что ты появишься на второй день, если он будет.

Мьюир-Бич, 4 сентября 1984 года

Дорогая Элисон!

Итак, милая, я наконец его нашла. Помнишь список, который мы составляли, когда как следует напились шерри, — список требований к идеальному мужчине? Сколько же лет прошло с тех пор и какой крайний срок я для себя определила? Уже не помню… я ведь довольно давно сдалась. И не могла даже вообразить, что со мной случится что-нибудь подобное.

Его зовут Кен Уилбер — может быть, ты слышала о его книгах или читала какие-нибудь из них. Он пишет о сознании и трансперсональной психологии, и его книги очень часто используются в разных университетах (в том числе и моем — Калифорнийском институте интегральных исследований). Если ты ничего не читала, я думаю, тебе будет интересно, так что я посылаю тебе кое-что из его книг. Многие считают его ведущим специалистом по трансперсональным исследованиям. Кен острит: «Быть крупнейшим специалистом по трансперсональной психологии примерно то же самое, что быть самым высоким зданием в Канзас-сити».

Встреча с ним заставила меня осознать, что в душе я уже смирилась с тем, что мне ни за что не встретить человека, за которого мне захотелось бы замуж, и я пойду по жизни своим старым, привычным, независимым путем. У меня даже мысли не появлялось выйти за кого-нибудь замуж, хотя мне уже тридцать шесть лет, — и вдруг появился мистер Кен Уилбер!

Мы чувствуем себя так, словно были вместе всегда. До этого никогда в жизни я не чувствовала такой близости ни с одним мужчиной; ощущение такое, словно я связана с ним каждой клеточкой своего существа, и эта связь — всего лишь самое явное и непосредственное выражение той связи, которая существует между нами на всех уровнях, в том числе и на самом тонком. Я никогда не чувствовала себя такой любимой и желанной другим человеком, никогда в жизни. И он определенно мужчина для меня! Если честно, самым трудным для меня было привыкнуть к тому, что он наголо бреет голову (он дзен-буддист, занимается медитациями лет двенадцать-тринадцать, и у него вошло в привычку бриться наголо). Ему тридцать четыре года, его рост метр девяносто, он худой, у него красивое и очень открытое лицо, и он прекрасно сложен. Я попытаюсь вложить фотографию, а еще высылаю несколько его книг.

Когда я его нашла, то почувствовала, что это в каком-то смысле меня оправдало… Звучит несколько резко, но именно это я и почувствовала. Почувствовала, что я шла туда, куда меня вел внутренний голос, хотя на первый взгляд его инструкции казались запутанными, — и все-таки пришла. У нас такое чувство, что мы уже встречались прежде, а в этой жизни просто снова разыскивали друг друга… Не знаю, верю ли я в это буквально, но это очень точная метафора того, что мы чувствуем. Мы чувствуем духовное родство — пускай это и звучит напыщенно. Когда я с Кеном, я чувствую, как заполняются в моей душе те участки, где прежде жили неуверенность в себе и в мире. Я отношусь к нему с огромным уважением — за его книги и за его ум, и мне очень нравится, что его ум проявляется буквально во всем, что он делает. Еще у него великолепное чувство юмора — с ним я не перестаю хохотать! — и легкость, с которой он идет по жизни, — все это тоже мне нравится. Я чувствую, что он меня любит и понимает так, как никто не любил и не понимал. Он самый любящий, добрый и надежный мужчина из всех, кого я знаю. У нас отношения очень естественные, очень легкие, и в них нет проблем, которые надо было бы прорабатывать. Получается как-то так: «О, вот ты где? А я тебя искал!» Вдвоем мы прекрасная команда, и я с удовольствием предвкушаю, что в будущем получится из соединения наших жизней. Удивительная мысль — заглянуть вперед лет на двадцать и увидеть, что мы все еще вместе… настоящее приключение! И я искренне предвижу долгую жизнь с ним.

Иногда я не очень во все это верю, по-настоящему не верю, что вселенная просто так дала мне все это, что все может так быстро измениться в жизни и так далее. Но мы очень привязаны друг к другу, и я думаю, что это будет восхитительно — наблюдать, какими станут наши отношения и дело нашей жизни годы спустя. Кен уже почти ко мне перебрался, теперь мы планируем свадьбу. И это тоже кажется странным — планировать свадьбу. У нас ощущение, что мы уже женаты, а все формальности предназначены главным образом для родственников.

Вот такие у меня новости, милая. В последнее время я занимаюсь только одним — провожу время с Кеном и продолжаю консультировать своих клиентов. Уже поздно, и я устала. Я расскажу тебе больше, когда мы увидимся… на свадьбе!

С любовью, Терри

Я все еще смотрел на свое левое плечо, я всматривался пристально, потому что ничего не замечал. Может быть, Трейя просто шутила: я не знал ее настолько хорошо. «Ты видела ее в каком-то переносном смысле?»

— Я не знаю, что это значит, но я отчетливо видела фигуру смерти, которая сидела на твоем плече, так же ясно, как сейчас вижу твое лицо. Она была похожа — как бы сказать, — на черного гремлина, она просто сидела там и улыбалась.

— Ты уверена, что с тобой не случается такого часто?

— Никогда. Уверена.

— Почему у меня на левом плече? Почему у меня? — все это становилось каким-то диким. В комнате был только свет колеблющихся языков пламени, и от этого все становилось еще и жутковатым.

— Я не знаю. Но, похоже, это что-то важное. Я серьезно.

Она была настолько серьезна, что я не мог удержаться: еще раз посмотрел на свое левое плечо. И снова ничего не увидел.


За месяц до бракосочетания Трейя пошла на медосмотр.


И вот я лежу на смотровом столе в кабинете моего доктора, у меня широко разведены ноги, на колени наброшена белая простыня, и я открыта для прохладного воздуха и рук своего врача — типичная поза для гинекологического обследования. Мне казалось, что это правильно — пройти общий медицинский осмотр сейчас, когда я собралась замуж. Родители устраивали такие проверки регулярно, а я нерегулярно. Конечно же, я чувствовала себя прекрасно. Я всегда была здоровой, как — простите мне это сравнение — лошадь. Кену должна была достаться здоровая жена. Я представила себе африканского вождя, который проверяет зубы и щиколотки девушки, перед тем как женить на ней своего сына.

У меня в голове полно планов и дел: где устроить свадьбу, какой выбрать фарфор и хрусталь, и еще множество проблем вселенского масштаба, и все их надо решить до того, как наш союз будет скреплен. На всевозможные приготовления не так уж много времени. Мы решили пожениться примерно через неделю после знакомства, а свадьбу назначили через три месяца.

Доктор продолжает осмотр. Теперь он прощупывает мой живот и желудок. Он славный человек и хороший врач. Он мне очень нравится. Он врач-терапевт, специалист, который любит свое дело во всех его ипостасях, и поэтому занимается не только наукой, но и врачебной практикой. Мне нравится, как он работает с пациентами, какая атмосфера в его кабинете. Правда, славный человек.

Сейчас он обследует мою грудь. Сначала — левую. У меня всегда была большая грудь, начиная с двенадцатилетнего возраста. Помню, как я боялась, что она не вырастет, помню времена, когда мы сидели с подружкой в ванной и массировали и оттягивали свои соски, чтобы поскорее превратиться во взрослых женщин. Грудь увеличилась — неожиданно и очень сильно; это стало заметно в летнем лагере, когда мне пришлось одалживать видавший виды лифчик. Моя грудь — сколько же у меня с нею было хлопот. Когда я была маленькой, на переполненных улицах мальчики часто дотрагивались до меня. Когда я стала старше, глаза мужчин, казалось, были не в состоянии сфокусироваться на моем лице. Сквозь блузки всегда просвечивали соски; одежда, которая на других смотрелась хорошо, мне не шла, в свитере я выглядела как толстуха или беременная, если я заправляла блузы, то казалась толстой и грудастой. Всю жизнь я была женщиной из тех, что, как я выяснила, мужчины называют «женщина на четыре крючка». Лямки лифчиков врезались в плечи. Красивых, кружевных, сексуальных лифчиков на мой размер просто не делали. А носить лифчики мне приходилось постоянно, причем мне нужны были очень жесткие лифчики, если я ездила верхом или делала пробежку. Бикини или даже просто купальники — если мне удавалось найти что-то подходящее по размеру — смотрелись на мне просто непристойно. Сплошные же купальники никогда не поддерживали грудь как надо.

Но я привыкла к приспособлениям, которых требовала эта моя особенность, и научилась любить свою грудь. Она мягкая, упругая и довольно красивая — в стиле журнала «Плейбой». Похоже, я унаследовала ее от бабушки по отцовской линии. Из четырех женщин в нашей семье эта проблема была только у меня одной. Мать как-то раз посоветовала мне уменьшить грудь. Думаю, она была озабочена моими проблемами с подбором одежды. Я решила, что в этом нет необходимости, но много лет назад все-таки сходила на прием к пластическому хирургу. Доктор объяснил мне, в чем суть процедуры, но согласился со мной. Грудь у меня большая, но не настолько, чтобы понадобились такие радикальные меры.

Теперь доктор начинает осматривать правую грудь. Осмотр тщательный — такие осмотры я должна бы сама устраивать каждый месяц. Смутно припоминаю, что мне говорили, что я сама должна осматривать свою грудь, но совершенно уверена, что никто не учил меня, как это делается. Доктор продолжает обследование.

— Вы знаете, что в правой груди у вас бугорок?

Что? Бугорок?

— Нет. Не знаю.

— Прямо здесь, в нижней части правой груди на внешней стороне. Вы легко его сами нащупаете.

Он кладет мою руку на это место. Да, я легко его нащупываю. Слишком уж легко. Найти штуку такого размера можно было бы запросто, надо было только поискать.

— Как вы думаете, доктор, что это такое?

— Ну, он довольно крупный и твердый. Но он не прикреплен к внутренним мускулам и легко перемещается. Если учесть эти характеристики, а еще принять во внимание ваш возраст, я бы сказал, что беспокоиться не о чем. Наверное, просто киста.

— И что вы посоветуете предпринять? — Слово «рак» еще никто не произнес.

— В вашем возраста маловероятно, что это рак, так что почему бы нам просто не подождать месяц и не поглядеть, изменится ли его размер. С наступлением менструального цикла он может измениться. Зайдите ко мне на прием через месяц.

Чувство облегчения. Я одеваюсь, прощаюсь и ухожу. В голове полным-полно планов, связанных со свадьбой, надо всем звонить, все организовывать. Вдобавок я учусь на психолога-консультанта, так что мне надо читать книжки, заниматься, работать в консультационном центре. Однако где-то подспудно — холодная волна страха. А вдруг у меня рак груди? Я осознаю, что напугана. Что-то такое, чего я не могу объяснить словами, просто чувство тревоги, чувство того, что мне что-то известно. Может быть, это предчувствие? Или просто беспокойство, которое в такой ситуации чувствует любая женщина? Я с головой ухожу в хлопоты перед предстоящим событием.

Но все-таки, все-таки мои пальцы украдкой тянутся к этому неизменно твердому и выпуклому узелку. Увы, он не исчезает. Я бегаю по магазинам в центре Сан-Франциско в поисках туфель для свадьбы — и он там. Сижу на лекции по психологии в аспирантуре — и он там. Сижу за столом и звоню по телефону, чтобы организовать все к свадьбе, — и он там. Именно там, где моя грудь прикасается к матрасу, когда я каждую ночь ложусь рядом со своим будущим мужем, уткнувшись в свое любимое место, а его длинные руки обвились вокруг меня, — он по-прежнему со мной.


Я не придал значения этому узелку. Он был удивительно твердым, как камень, и это плохо; но он был симметричным и неприкрепленным, и это хорошо. В любом случае вероятность того, что это рак, составляла один к десяти. И все наши друзья решили, что ничего страшного. Да и вообще — мы были влюблены. Что с нами могло случиться плохого? Единственное, что маячило на горизонте, — это свадьба, а после нее — «они жили долго и счастливо».


Еще три недели я носилась повсюду, хлопоча насчет предстоящей свадьбы. Это было невероятно приятно: я была полна решимости, хотя в то же время нервничала. Я готовилась к предстоящему событию, даже не представляя себе, насколько непростым оно окажется. Время от времени я чувствовала острую боль в правой груди, начинала тревожиться, снова ощупывала сгусток и впадала в раздумья.

Надо было сделать еще много дел. Мы только что вернулись из короткой поездки на восточное побережье — ездили знакомиться с родителями Кена. Мои родители приехали на выходные, чтобы помочь мне с делами; они помогли выбрать место для предстоящей церемонии, нужный бланк для приглашений.

Конечно, мы могли бы и подождать. Мне всегда хотелось, чтобы моя свадьба — если это событие, вопреки ожиданиям, все-таки случится в моей жизни — состоялась на зеленых горных лугах колорадских Скалистых гор. Но мне не хотелось ждать до следующего лета, хотя это означало, что наша свадьба будет в том же месяце, что и мой день рождения, и воткнется между Днем благодарения и Рождеством. Вообще-то было бы лучше отмечать годовщину нашего брака в менее насыщенный праздниками месяц. Но я спешила. Помню, что я говорила: «Есть причины, по которым я действительно очень тороплюсь выйти замуж». Помню, что я говорила это даже до того, как был обнаружен узелок.

Итак, после всех тех лет, что я опасалась, что ищу немыслимого совершенства или подсознательно боюсь предстоящего брака, мы поженились. Я была знакома с Кеном меньше четырех месяцев, но я была уверена. По дороге на бракосочетание, в лимузине, он шептал мне на ухо потрясающие вещи, говорил, что всю жизнь искал меня, что сражался с драконами, чтобы меня найти, — прекрасные, поэтичные, романтические слова, в которых была глубинная правда. Я была даже немного обеспокоена: не услышат ли этого мои мама с папой?

День нашей свадьбы был прекрасным, ясным, ослепительно солнечным; это был первый хороший день после недели безумных порывистых штормов. Все сверкало в солнечных лучах; казалось, что сам воздух исполнен света. Волшебный день. Нас обвенчали два моих близких друга — Дэвин Уилкинсон, священник методистской церкви, с которым я познакомилась, когда жила в Финдхорне, и отец Майкл Абдоу, аббат католического монастыря, расположенного рядом с моим прежним домом в Колорадо. (После нашей с Кеном помолвки я послала отцу Майклу коробку книг Кена и приложила письмо, в котором говорилось, что мы собираемся пожениться. Отец Майкл распаковал коробку и сказал: «Ого! Как я вижу, Терри обнаружила моего любимого автора». Потом он распечатал письмо и сказал: «Ого! Как я вижу, Терри выходит замуж за моего любимого автора».) Мой друг, методистский священник, напомнил, что брак может стать тюрьмой — позади нас над сверкающим заливом Сан-Франциско возвышался Алькатрас[16], а может принести красоту и свободу — и он махнул рукой в сторону устремившейся ввысь арки моста «Золотые Ворота», который соединял два участка суши, подобно тому, как мы соединили свои сердца в тот день.

Свадебный пир прошел прекрасно: были родственники и друзья, было, как это водится, обилие шампанского и угощений. Мне понравилось, как Джудит Скатч, издательница «Курса чудес»[17], сказала: «Это просто королевская свадьба!» Я не чуяла под собой ног! Потом я думала: хорошо бы мне тогда остановиться на несколько мгновений в этом вихре, чтобы впитать все это. Я заснула той ночью в объятиях своего мужа, счастливая и измотанная.

И в тот день, и на следующий на волнения не оставалось времени, не оставалось его и на то, чтобы проверить узелок. К тому моменту мое первоначальное чувство, что тут может быть что-то нехорошее, развеялось — и потому что все вокруг меня в этом разуверяли, и потому что я с головой окунулась в предсвадебные приготовления. Я чувствовала себя совершенно беспечной, когда пришла к доктору на очередной осмотр.


Мы планировали устроить медовый месяц на Гавайях через две недели, потому что Трейе надо было закончить учебу и сдать последние экзамены. К тому моменту почти все перестали волноваться.


— Да, он никуда не делся. Похоже, что он вообще никак не изменился, — сказал доктор. — А вы заметили какие-нибудь изменения?

— Нет. И величина не менялась, и чувствую я его так же. В разных местах груди у меня время от времени возникали боли, которых раньше не было, но вокруг этого узелка я не чувствовала вообще ничего, — ответила я.

На какое-то время воцарилось молчание. Казалось, я слышала, как крутятся шарики в голове доктора, пока он напряженно размышлял, как быть дальше.

— Так, — сказал он наконец. — Случай довольно необычный. Я не думаю, что этот узелок представляет какую-то угрозу, скорее всего, это просто киста. Ваше самочувствие, ваш возраст, состояние вашего здоровья — все это приводит меня к заключению, что беспокоиться не о чем. Но опять-таки из-за вашего возраста, я полагаю, лучше всего его удалить, чтобы быть уверенными наверняка. Так будет надежнее всего.

— Ну, если вы так считаете, давайте. К счастью, у меня есть от чего отнимать! Как вы считаете, когда это лучше сделать? Мы с Кеном через неделю уезжаем в свадебное путешествие, и нас не будет еще две недели после Рождества. Три недели можно подождать? — больше всего меня на тот момент волновали планы нашей поездки.

— Думаю, что да. Ничего страшного, если отложить на три недели. Да и вообще, незачем вам во время медового месяца переживать насчет шрамов и швов, — сказал он. — А еще я посоветовал бы вам показаться другому доктору, хирургу, чтобы получить еще одно мнение. Вот его имя. Его офис находится рядом с окружной больницей Марин.

Мало беспокоясь обо всем этом — в конце концов, это просто необходимые меры предосторожности, — на следующий день я оказалась в кабинете этого хирурга. Он тщательно исследовал узелок и мою грудь. Попросил меня поднять руку над головой и напрячь мышцы, потом упереться руками в колени, разведя локти, и снова напрячь мышцы. Тогда я еще не знала, что таким способом можно понять, является опухоль злокачественной или нет. Если она злокачественная, то на коже над узелком часто появляются небольшие морщины. Поскольку с моей кожей ничего такого не произошло, а узелок не был ни к чему прикреплен, врач тоже пришел к заключению, что это всего лишь киста. Потом он попытался «продуть» уплотнение; вообще он говорил очень уверенно. Для этой процедуры берется длинная игла; если узелок — киста, наполненная жидкостью, то жидкость вытекает через эту иглу, и — вуаля! — через несколько секунд никакого узелка нет. Но, когда он попытался сделать это с моим узелком, игла наткнулась на что-то твердое. Доктор был озадачен, даже слегка ошарашен. Ого, сказал он, должно быть, это все-таки фиброаденома, внутренняя опухоль. Он посоветовал удалить ее и тоже счел, что вполне можно подождать три недели, пока пройдет наш медовый месяц — он же рождественское путешествие. И вот я вышла из его кабинета, на груди у меня был кровоподтек, и узелок все еще был внутри.


Так все и решилось. Доктора были уверены, что беспокоиться из-за этого узелка не надо, хотя и советовали удалить его, — и в конце концов все совершенно перестали волноваться. Кроме Сью, матери Трейи.


Мать настаивала. Она хотела, чтобы меня осмотрел хирург-онколог, специализирующийся на раковых заболеваниях, чтобы было еще и третье мнение. И это при том, что через четыре дня мы отправлялись в свадебное путешествие, а перед этим мне надо было сдать два последних экзамена. Сначала я сопротивлялась, а потом нехотя согласилась. В конце концов, она знала, о чем говорит. Ведь это именно она, моя мама, пятнадцать лет назад потрясла и напугала всю семью, когда стало известно, что у нее рак кишечника.

Я хорошо помню кромешный ужас и смятение тех дней, когда произошло это открытие и маму положили на операцию, — это было тем летом, когда я закончила колледж. Я хорошо помню, как мы все были потрясены, ошарашены и в каком-то смысле невменяемы, когда с остекленевшими глазами блуждали по огромному комплексу Онкологического центра доктора Андерсона в Хьюстоне. Я хорошо помню маму, лежащую на больничной койке в окружении трубок, которые к чему только не были подсоединены. Все это вспоминается мне сейчас как в тумане: домашняя суета, ощущение неуверенности, перелет в Хьюстон и дорога к центру Андерсона, гостиничный номер; любимый папа, шагающий взад-вперед по комнате, по парковочной площадке, по больничным помещениям, он пытается заботиться о маме, он сам охвачен паникой, распоряжается, принимает решения. Вообще-то мне кажется, что по-настоящему я не испытывала потрясения, не понимала серьезности происходящего. Эти события я пережила с чувством растерянности. Я еще не понимала как следует, что такое рак. Ни тогда, ни даже потом, когда после операции мы навестили маму, еще не пришедшую в себя после наркоза, ни даже тогда, когда в последующие годы мама уезжала в центр Андерсона на обследование и я всякий раз чувствовала, как в доме возрастают напряжение и страх.

С той поры миновало пятнадцать лет. Все обследования давали хороший результат. И каждый раз вся семья испускала общий вздох облегчения. Каждый раз уровень тревоги чуть-чуть понижался. Мир становился чуть более устойчивым, чуть более надежным. Я почти не беспокоилась о том, что папа делал бы без мамы: они были так близки, что я просто не могла вообразить, что кто-то один из них живет без другого. Мне никогда и в голову не приходило волноваться о том, что было бы, если бы мама умерла от рака. Я тогда слишком мало знала, чтобы беспокоиться о подобных вещах. Мое невежество, по крайней мере, избавило меня от ненужных тревог, ведь и пятнадцать лет спустя она была с нами, чувствовала себя прекрасно и с железной настойчивостью требовала, чтобы я прошла еще один осмотр.

На этот раз это должно было быть мнение онколога, специалиста по раку. Может быть, стоит показаться кому-нибудь в центре Андерсона, посоветовала мама. Все эти годы мои родители принимали активное участие в делах центра Андерсона — они были благодарны за то, что маме оказали такую квалифицированную помощь; кроме того, они были заинтересованы в поддержке онкологических исследований. Не так давно они профинансировали лабораторию, проводившую исследования в области генетики и онкологии.

Но я хотела лететь на Гавайи, а не в Хьюстон. Я позвонила двоюродному брату, который работал гинекологом, и спросила, может ли он порекомендовать какого-нибудь онколога в Сан-Франциско. Он так и сделал, и мы назначили дату осмотра. Мать хотела побольше узнать об этом докторе Питере Ричардсе перед тем, как отправлять меня к нему. Выяснилось, что доктор Ричардс проходил практику в центре Андерсона под руководством хирурга, пятнадцать лет назад оперировавшего мою мать! Это была настоящая удача… В центре Андерсона его тоже всячески рекомендовали. Как нам сказали, доктор Ричардс был у них одним из лучших сотрудников, и они очень хотели, чтобы он остался. Однако доктор Ричардс предпочел вернуться в детскую больницу в Сан-Франциско, где его отец заведовал хирургическим отделением. И это неплохо, решила я. Мне определенно понравилась эта деталь, да и мама была довольна.

Итак, на следующий день я оказалась в кабинете Питера Ричардса. Он мне сразу понравился. Молод, приветлив и явно прекрасный профессионал. В его кабинете я почувствовала себя комфортно, и это было ярким контрастом с кабинетом предыдущего врача, где все было обветшавшим и устаревшим. Он осмотрел уплотнение и обе мои груди и тоже посоветовал удалить узелок. Однако ему не хотелось ждать три недели. Ему казалось, что будет правильно вырезать узелок прямо сейчас. Возможно, нет ничего страшного, уверял он меня, но ему будет спокойнее, если он сделает операцию немедленно.

Возможно, я все еще была под впечатлением от свадьбы, переживала свою влюбленность, предвкушала путешествие на Гавайи. Я совершенно не беспокоилась. Мы назначили лампектомию на следующий день, в четверг, в шестнадцать ноль-ноль, чтобы у лаборатории хватило времени исследовать замороженный участок и представить анализ. Поскольку предстояла однодневная операция с местной анестезией, я решила, что буду в состоянии на следующее утро сдать последний экзамен. А прямо после экзамена мы собирались отправиться на Гавайи.

— А что, если возникнут какие-нибудь осложнения? — осторожно спросил доктор Ричардс.

— Тогда мы не полетим, — ответила я, счастливая в своем неведении. После нескольких недель смутных страхов и опасений, преследовавших меня с тех пор, как было обнаружено уплотнение, я впервые была настроена бодро и решительно и чувствовала, что готова справиться с чем угодно.

Весь вечер и большую часть следующего дня я готовилась к экзамену. Кен не покладая рук работал над окончанием «Квантовых вопросов». Я была настолько уверена в себе, что сказала Кену: ехать со мной в больницу совершенно не обязательно, я не хочу, чтобы он прерывал работу. За долгие годы я привыкла сама решать все свои проблемы, а вот к чему я совсем не привыкла — так это просить кого-либо о помощи. Но Кена шокировала сама мысль о том, что я могу пойти одна. А я втайне почувствовала облегчение от того, что он будет со мной.


По дороге в детскую больницу мы с Трейей говорили о Гавайях. Мы нашли отделение однодневной хирургии и начали заполнять бумаги. Вдруг ни с того ни с сего я стал дергаться и нервничать. Процедура еще даже не начиналась, а я уже чувствовал, что происходит что-то страшное.


Кен нервничает больше, чем я. Я раздеваюсь, накидываю больничный халат, запираю свою одежду, получаю идентификационный браслетик. Надо еще подождать. Молодой доктор-скандинав приходит, чтобы задать несколько вопросов. Он говорит, что будет ассистировать доктору Ричардсу. Его вопросы звучат вполне невинно. Лишь позже я поняла смысл каждого из них.

— Сколько вам было лет, когда у вас начались менструации?

— По-моему, четырнадцать. Чуть позже, чем у всех. (Женщины, у которых менструации начинаются рано, больше подвержены риску рака груди.)

— У вас есть дети?

— Нет, я даже ни разу не беременела. (Женщины, которые к тридцатилетнему возрасту ни разу не рожали, в большей степени подвержены риску заболеть раком груди.)

— У кого-нибудь в вашей семье был рак груди?

— Насколько мне известно — нет. (Почему-то я совершенно забыла — или моя память это блокировала? — что у сестры моей матери за пять лет до этого был рак груди. Ее вылечили. Женщины, у которых в семье болели раком груди, подвержены большему риску.)

— Опухоль болит? Болела когда-нибудь?

— Нет, никогда. (Злокачественные опухоли почти никогда не вызывают болевых ощущений.)

— Какое у вас настроение перед операцией? Если вы волнуетесь или вам страшно, мы можем дать вам успокоительное.

— Нет, это не нужно. Я отлично себя чувствую. (Согласно статистике, те женщины, которые больше всего бояться предстоящей лампектомии, с большей вероятностью не больны раком; те, кто спокоен, с большей вероятностью больны раком.)

— Вы ведь оба вегетарианцы? У меня есть такая теория: я могу определить это по цвету кожи.

— Да, оба вегетарианцы. Я стала вегетарианкой примерно в 1972 году, больше десяти лет назад. (Рацион, включающий животные жиры, — а именно на таком рационе я выросла — провоцирует рак груди.)

Проходит немного времени, и я уже лежу на спине на больничной тележке, и меня везут по коридорам, которые я различаю только по их потолкам.

Если есть выражение, противоположное «взгляду с высоты птичьего полета», то именно оно описывает тот способ восприятия, который будет доступен мне в ближайший час или около того. В операционном отделении оказалось на удивление холодно — так они делают его менее гостеприимным для бактерий. Медсестра принесла мне еще одну простыню — приятно теплую, словно ее только что вытащили из микроволновки. Я болтаю с сестрой, пока та делает необходимые приготовления: мне интересны все детали процедуры, я хочу, чтобы мне все объяснили. Она подсоединяет меня к кардиомонитору и объясняет, что он запищит, если уровень сердцебиения упадет ниже шестидесяти ударов. Я сказала, что уровень сердцебиения у меня немного ниже обычного, и она понизила уровень до пятидесяти шести.

И вот мы все — доброжелательная медсестра, симпатичный доктор-скандинав и мой старый знакомец доктор Ричардс — говорим о всякой всячине: об отпусках, коньках, велосипедах (нам всем нравится активный отдых), о наших семьях, о философии. Между моим ищущим взглядом и местом действия, моей правой грудью, воздвигается тоненький экран. Мне приходит в голову, что я могла бы подглядеть, что там происходит, в каком-нибудь зеркале, но потом я решаю, что из-за обилия крови я вряд ли что-нибудь увижу. Местное обезболивающее, которое мне заранее ввели в нижнюю часть правой груди, оказало свое воздействие, но из-за того, что доктор Ричардс делает более глубокий разрез, мне требуется еще несколько инъекций. Воображение рисует мне красочные, хотя, быть может, и неверные картины происходящего. Я настолько спокойна, что кардиомонитор несколько раз пищит, сигнализируя, что пульс опустился ниже пятидесяти шести ударов в минуту. Доктор Ричардс дает несколько советов относительно подкожных швов второму доктору, и на этом все заканчивается.

Но когда я слышу, как доктор Ричардс говорит: «Позовите доктора Н.», мое сердце неожиданно подскакивает. «Что-то не так?» — спрашиваю я; в моем голосе звучит паника, а пульс зашкаливает далеко за пятьдесят шесть ударов в минуту. «Нет-нет, — отвечает доктор Ричардс, — мы просто хотим позвать патолога, который ждет, чтобы посмотреть на вашу опухоль».

Я успокаиваюсь. Все прошло нормально. Я не могу понять, почему запаниковала минуту назад. Вот с меня снимают простыню, обмывают и сажают в кресло-каталку, чтобы отправить в обратное путешествие; теперь я чувствую себя менее беспомощной, чем когда неподвижно лежала на спине, но все так же теряюсь в одинаковых коридорах. Меня подвозят к столу дежурной медсестры и дают разные бумаги для заполнения. Я уже думаю о предстоящем завтра экзамене, когда появляется доктор Ричардс и спрашивает, где Кен. Я беззаботно отвечаю, что он в приемном покое.


Я понял, что у Трейи рак, в тот момент, когда вошел Питер и попросил дежурную медсестру отвести нас в комнату для приватных переговоров.


И вот несколько минут спустя мы втроем сидим в отдельном кабинете. Доктор Ричардс бормочет что-то вроде того, что ему очень жаль, но опухоль оказалась злокачественной. Я настолько шокирована, что застываю, как камень. Я не плачу. Спокойно, как это бывает при сильном потрясении, я задаю несколько умных вопросов, стараясь держать себя в руках и даже не смея взглянуть на Кена. Но когда доктор Ричардс выходит, чтобы позвонить медсестре, тогда и только тогда я поворачиваюсь и смотрю на Кена, охваченная паникой. Я захлебываюсь в слезах, пол уплывает из-под ног. Каким-то образом я выбираюсь из своего кресла и оказываюсь в его объятиях — и плачу, и плачу.


Когда приходит беда, с сознанием происходят странные вещи. Ощущение такое, словно окружающий мир превращается в тонкую папиросную бумагу и кто-то просто разрывает ее пополам у тебя на глазах. Я был настолько потрясен, что вел себя так, словно ничего не случилось. Я ощутил невероятную силу, силу, происходившую одновременно и от страшного потрясения, и от притупления чувств. У меня был ясный ум, присутствие духа и решительность. Как хладнокровно сформулировал Сэмюэль Джонсон, ожидание смерти невероятно концентрирует разум. Именно так я себя и чувствовал — невероятно сконцентрированным; штука лишь в том, что наш мир был только что разорван напополам. Остальная часть дня и весь вечер развернулись чередой застывших кадров в замедленном воспроизведении: четкие, наполненные острой болью кадры — один за другим — никаких фильтров, никакой защиты.


Остальное я помню какими-то обрывками. Кен обнимал меня, пока я плакала. Как глупо было даже думать о том, чтобы пойти сюда одной! Мне казалось, что следующие три дня я беспрерывно плакала, совершенно ничего не понимая. Доктор Ричардс вернулся, чтобы рассказать о вариантах лечения, говорил что-то про удаление молочной железы, облучение, имплантацию, лимфатические узлы. Он заверил нас, что и не рассчитывает, что мы как следует все это запомним, и готов повторить все это в любое время. У нас было от недели до десяти дней, чтобы все обдумать и принять решение. Пришла медсестра из Информационного центра по заболеваниям груди, принесла пакет информационных материалов и стала рассказывать что-то слишком общеизвестное, чтобы это было интересно; кроме того, мы были слишком потрясены, чтобы слушать.

Мне неожиданно захотелось на улицу, уйти из больницы, оказаться на свежем воздухе, где все снова встанет на свои места и где никто не носит белых халатов. Я с ужасающей силой почувствовала себя чем-то вроде бракованного товара, мне хотелось как-то попросить у Кена прощения. Вот он, этот прекрасный мужчина, который каких-то десять дней назад стал моим мужем, и вот выясняется, что у его новой жены — РАК. Словно кто-то открывает долгожданный подарок только для того, чтобы обнаружить, что прекрасный хрусталь внутри раскрошился. Это было так нечестно — взваливать на него эту тяжкую ношу в самом начале нашей совместной жизни. Казалось, что это потребует от него слишком многого.

Кен сразу же пресек мои мысли подобного рода. Он не заставил меня почувствовать себя глупой из-за того, что я так думаю. Он понял мои мысли и чувства и просто сказал, что для него все это не имеет никакого значения. «Я искал тебя целую вечность, и я рад, что теперь ты у меня есть. Все остальное не имеет никакого значения. Я никогда не оставлю тебя, я всегда буду рядом с тобой. Ты не бракованный товар — ты моя жена, мой друг и свет моей жизни». Он ни за что не отпустил бы меня одну, бессмысленно было бы даже думать об этом. Вот так. Не возникало никаких сомнений в том, что он будет рядом со мной, какой бы ни оказалась наша судьба, что и подтвердилось в последующие долгие месяцы. Что случилось бы, если бы мне удалось отговорить его идти со мной в больницу?

Помню, как я вела машину к дому. Помню, как Кен спрашивал меня, нет ли у меня чувства стыда за то, что у меня рак. Я ответила ему: нет, такое чувство даже не приходило мне в голову. Я не видела в этом какой-то своей непосредственной вины, скорее воспринимала как игру случая, естественную для современной жизни.

У каждого четвертого американца обнаруживают рак; у каждой десятой женщины — рак груди. Правда, обычно это случается в более позднем возрасте. Женщин моложе тридцати пяти даже не проверяют на рак груди. Мне было тридцать шесть; я едва-едва миновала эту границу. Никогда не слыхала, чтобы женщины с крупной, пышной грудью были больше подвержены риску заболевания. Впрочем, если до тридцати ты заводишь ребенка, это считается чем-то вроде защиты… не могу сказать, чтобы я прикладывала какие-то особые усилия в этом направлении, скорее просто плыла по течению. Можно лишь вообразить себе инструкцию по применению для девочек, которым суждено иметь пышную грудь. Если открыть алфавитный указатель и найти раздел «Грудь: меры безопасности», то там вместе с предостережениями относительно солнечных лучей и типов, которые хватают тебя за грудь в толпе, должен быть еще и следующий совет: «Рекомендуется использовать по прямому назначению до достижения тридцатилетнего возраста».


Мы вернулись домой в Мьюир-Бич только для того, чтобы столкнуться с трудной задачей отвечать на телефонные звонки, растянувшиеся на всю ночь.


Дома я села на диван, сжалась в комок и стала плакать. Слезы были автоматической, рефлекторной реакцией на слово «рак», реакцией единственно нормальной и адекватной. Я просто сидела и плакала, пока Кен звонил родным и друзьям и рассказывал им о страшной новости. Иногда я рыдала навзрыд, иногда у меня просто текли слезы; я была не в том виде, чтобы с кем бы то ни было разговаривать. Кен заходил и уходил, обнимал меня, говорил по телефону, обнимал меня, говорил по телефону…

Прошло немного времени, и что-то изменилось. Жалость к себе утратила свою остроту. Барабанная дробь в затылке — «рак-рак-рак» — стала не такой настойчивой. Слезы уже не приносили удовлетворения, как сладости, которыми ты объелся, и они потеряли свой вкус. К тому времени, когда Кен делал последние звонки, я была уже достаточно спокойна, чтобы немного самой поговорить по телефону. Это было лучше, чем сидеть на диване хлюпающим промокшим комочком. «Почему я?» — таков был вопрос, который вскоре потерял свою остроту. Его заменил другой: «Что дальше?»


Застывшие кадры сменяли один другой — медленные, болезненные, обнаженные. Было несколько звонков из больницы — и все с плохими новостями. Узелок был величиной в два с половиной сантиметра — довольно крупный. Это говорило о том, что у Трейи рак второй стадии, которая предполагает большую вероятность того, что затронуты лимфоузлы. Что еще хуже, согласно отчету патолога, клетки в опухоли были чрезвычайно слабодифференцированными (грубо говоря, это значит: очень злокачественными). На шкале от одного до четырех, где четыре означает самое худшее, у Трейи была опухоль самой скверной разновидности четвертой степени — агрессивная, трудноистребимая и очень быстро растущая, хотя на тот момент мы буквально ни слова из этого не понимали.

Несмотря на то что все происходило как при замедленной съемке, каждый кадр содержал столько переживаний и информации, что возникало дикое ощущение, будто все происходит одновременно и слишком быстро, и слишком медленно. Меня не оставляло чувство, что я играю в бейсбол: стою в перчатке, а несколько человек бросают в меня бейсбольные мячи, и я должен их ловить. Но в меня летит так много бейсбольных мячей, что они бьют меня по голове, по телу и падают на землю, а я стою с идиотским выражением на лице. «Стойте, ребята, не могли бы вы помедленней, чтобы у меня был шанс? Нет?..» Звонки с дурными новостями продолжались.

Я думала: ну почему никто не может позвонить и сообщить что-нибудь хорошее? Неужели всего этого недостаточно? Ну хоть бы откуда-нибудь лучик надежды! Каждый звонок обновлял во мне чувство жалости к себе: почему я? Я давала выход эмоциям и только через некоторое время после этого могла воспринимать новости хладнокровно, как простую фактическую информацию. Все идет так, как идет. У меня удалили опухоль размером в два с половиной сантиметра. Это агрессивная карцинома. Клетки очень слабо дифференцированны. Вот и все, что нам сейчас известно. Было уже поздно. Кен пошел на кухню заваривать чай. Мир наполняли тишина и успокоение, и на глаза мне снова навернулись слезы. Тихие слезы отчаяния. Все это правда, все это на самом деле, все это происходит со мной. Кен вернулся, посмотрел на меня. Он не произнес ни слова. Он сел, обхватил меня руками, и мы стали смотреть в темноту, ничего не говоря.


Примечания:



1

Кен Уилбер. Интегральная психология. М.: Институт трансперсональной психологии и др., 2004. — Прим. ред.



11

Гейзенберг, Шредингер, Луи де Бройль, Макс Планк, Нильс Бор, Вольфганг Паули — физики-теоретики, создатели квантовой теории и квантовой механики; Артур Эддингтон и Джеймс Джине — выдающиеся астрофизики. — Прим. отв. ред.



12

Исключение составляют Артур Эддингтон и Джеймс Джине. — Прим. отв. ред.



13

Все цитаты в этой главе — из книги «Квантовые вопросы». — Прим. пер.



14

«Танцующие мастера By Ли» («TheDancing Wu Li Masters», 1979), — книга популярного американского писателя нью-эйдж Гари Зукава (Gary Zukav), в которой он, подобно Фритьофу Капре, предпринимает попытку объединить идеи современной физики — теории относительности и квантовой механики— и восточного мистицизма. Фраза «Ву Ли» в заглавии книги является одним из возможных переводов слова «физика» на китайский язык. — Прим. отв. ред.



15

Орал Роберте — известный телевизионный проповедник и общественный деятель, прославившийся своими масштабными и дорогостоящими проектами и частыми рассказами о видениях Христа в виде исполина. — Прим. пер.



16

Алькатрас — знаменитая тюрьма, расположенная на острове в заливе Сан-Франциско. — Прим. пер.



17

«Курс чудес» («A Course in Miracles», 1975) — эту книгу в свое время называли самым очевидным претендентом на звание «священного писания» нью-эйдж. По словам Хелен Шакман, профессора медицинской психологии, текст книги был записан ею под так называемую «внутреннюю диктовку» некоего божественного источника, который обозначил себя как Иисус Христос. — Прим. отв. ред.






Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.