Онлайн библиотека PLAM.RU  




Глава 4

Вопрос баланса

— Это новая процедура, недавно введенная в Европе. Думаю, вам стоит ее попробовать.

Питер Ричардс выглядел подавленным. Он явно симпатизировал Трейе всей душой — как же это тяжело, подумал я, лечить раковых больных. Питер описал возможные варианты: произвести мастэктомию с удалением всех лимфатических узлов; оставить грудь, но удалить лимфатические узлы, а потом лечить грудь электронными имплантатами; произвести частичную мастэктомию (удалить примерно одну четверть грудной ткани) и удалить примерно половину лимфатических узлов, а потом пять-шесть недель подвергать грудь облучению; произвести частичную мастэктомию с удалением всех лимфатических узлов. Трудно было отделаться от ощущения, что мы равнодушно обсуждаем технологию средневековых пыток. «О да, мэм, в железной деве[21] восьмого размера у нас есть кое-что славненькое».

Трейя уже разработала общий план действий. Хотя мы оба были горячими сторонниками альтернативной и холистической медицины, но при внимательном исследовании стало ясно, что ни один из альтернативных методов — в том числе визуализация Симонтона, диета Герсона и методика багамской клиники Бертона — не дает ощутимых результатов против опухолей в четвертой стадии. На них трудно произвести впечатление травяными соками и приятными мыслями. Этих подонков надо забросать бомбами, если ты хочешь получить хоть какой-то шанс, — тут-то и вступает в действие обычная медицина.

Проанализировав как следует все варианты, Трейя решила, что самый осмысленный план действий таков: для начала использовать методы классической медицины, а потом совместить их с полным набором вспомогательных холистических методов. Сторонники холистической медицины, разумеется, не одобряют никаких ортодоксальных методов вроде облучения или химиотерапии; они утверждают, что эти методы наносят серьезный ущерб иммунной системе и из-за этого уменьшают шансы холистического лечения.

В этом есть доля правды, однако в целом ситуация гораздо более тонкая и неоднозначная, чем это кажется приверженцам альтернативной медицины. С одной стороны, правда, что радиация понижает количество белых кровяных телец, одного из передовых отрядов иммунной системы организма. Но, с другой стороны, явление это временное, и это понижение — краткосрочное и незначительное — никак не соотносится с иммунным дефицитом, просто потому что между количеством белых кровяных телец и качеством иммунной защиты нет прямой связи. В частности, люди, которые лечились химиотерапией, в среднем не чаще других страдают от простудных заболеваний, гриппа, общих инфекций или метастатических раковых образований, несмотря на то что содержание белых кровяных телец у них может быть и пониженным. Совершенно не очевидно, что иммунная система этих людей повреждена. Неоспоримый факт состоит в том, что многие из тех, кто прибегает к холистическим методам, умирают, а самое привычное объяснение этому такое: «Надо было обращаться к нам с самого начала».

Трейя решила, что, учитывая современный уровень медицинских знаний, самым правильным курсом лечения будет энергичное сочетание ортодоксальных и альтернативных методов. Что касается первых, то европейские исследования показали, что частичная мастэктомия с последующим облучением дает такие же результаты, что и жуткая радикальная мастэктомия. Все трое — Питер, Трейя и я — были согласны, что частичная мастэктомия — вполне разумное решение. (Трейя не была тщеславна; она выбрала этот вариант не для того, чтобы сохранить большую часть груди, а для того, чтобы оставить большую часть лимфатических узлов.)

Вот так 15 декабря 1983 года мы с Трейей проводили свой медовый месяц в палате номер 203 на втором этаже больницы города Сан-Франциско.


— Что ты делаешь?

— Хочу, чтобы мне принесли раскладушку. Я буду ночевать здесь.

— Тебя не пустят.

Кен закатил глаза, что у него означало: «Ты, должно быть, шутишь».

— Малыш, больница — отвратительно место для больного человека. В больнице водятся такие бактерии, каких во всем остальном мире просто не найдешь. А если бактерии до тебя не доберутся, то больничная еда доберется точно. Я остаюсь. И вообще у нас медовый месяц, и я не собираюсь проводить его без тебя.

Ему принесли раскладушку — такую крохотную, что с нее свешивалась довольно внушительная часть его почти двухметрового тела, — и все это время он жил в моей палате. Перед самой операцией он принес прекрасный букет. Записка гласила: «Второй половине моей души».


К Трейе быстро возвращалась ее всегдашняя уверенность. Ее невероятная природная отвага вновь вышла наружу, и через все последующие испытания она прошла легкой поступью.


11 декабря. Мы все [Питер Ричардс, Трейя и Кен] пришли к одному решению — сегментарная, частичная операция на подмышечной ткани [удаление примерно половины лимфатических узлов] и облучение. Ощущения обнадеживающие. Чувствую себя прекрасно, шутили над всем этим, хорошо провели время. Обед в ресторане «Макс», рождественский шопинг с Кеном. Домой вернулись поздно, сильно устали, зато разделались с большей частью этих вечных хлопот. Не могу выразить, как я люблю Кена; захотелось всех простить и всех объять своей любовью, особенно своих близких.

14 декабря. Первый сеанс иглоукалывания. Вздремнула, завернутая в простыни. В гостинице — ужин с мамой и папой, еще свадебные подарки. Позвонила и позвала Кэти [сестру]. Полежала в обнимку с Кеном.

15 декабря. К девяти в больницу — подготовка к операции — предоперационная — моя палата — двухчасовая задержка. Самочувствие перед операцией — отличное; после нее — тоже; ведет, но не сильно. Проснулась в пять — Кен, папа, мама и Кэти здесь. Кен добыл раскладушку — «для второй половины моей души». Морфин, потом ночь. Ощущения странные: немного ведет, иногда напоминает медитацию. Буквально каждый час будят, чтобы измерить температуру и давление. У меня гипотония, так что Кену приходится просыпаться каждый час и убеждать медсестру, у которой все не получается нащупать пульс, что я жива.

16 декабря. Весь день проспала — медленно прогулялись с Кеном к холлу. Мама, папа, Кэти, Джоан [подруга]. Пришел доктор Р.; удалили двадцать узлов, все результаты отрицательные [в лимфатических узлах не обнаружено раковых клеток; невероятно радостное известие]. Прогулка с Сюзанной. Ночью не могла заснуть; в четыре вызвала медсестру. Морфин и тайленол. Прекрасно, что Кен рядом; я рада, что он настоял.

17 декабря. Звонила разным людям — много читала — заходил доктор Р. — родители и сестра уехали — Кен покупает подарки к Рождеству — чувствую себя хорошо.

18 декабря. Куча посетителей — Кен на посылках — много ходила пешком — читала «Этюд в багровых тонах». Небольшая слабость, отток жидкости продолжается.

19 декабря. Выписка — обед в ресторане «Макс» — шопинг к Рождеству с Кеном — домой. Появилось желание написать обо всем этом подробнее — чувствую себя отлично, уверена в себе — в первый день болезненные ощущения, особенно в тех местах, где были [дренажные] трубки — чувствую себя так хорошо, что иногда боюсь, не слишком ли я оптимистична.


Первый эффект от операции был психологическим: у Трейи появилось время, чтобы начать практически полную переоценку того, что она всегда называла «делом жизни», а точнее — того, каким должно быть это дело. Как она объяснила мне, этот вопрос связан с проблемой противопоставления делания и бытования, что в нашей культуре также подразумевает проблему мужских и женских тендерных ролей. Трейя, по ее словам, всегда больше ценила делание, которое часто (но не обязательно) ассоциируется с мужским началом, и пренебрегала бытованием, которое часто (но не всегда) ассоциируется с женским[22]. Ценности делания — это ценности производства, создания или достижения чего-либо; они зачастую связаны с агрессивностью, соперничеством и иерархичностью; они ориентированы на будущее и основаны на правилах и оценочных суждениях. Делание по природе своей стремится преобразить настоящее во что-то «лучшее».

Я убежден, что ценности и делания, и бытования одинаково важны. Но проблема в том, что, поскольку бытование соотносится с женским началом, Трейя чувствовала, что, придавая сверхценность деланию/мужскому, она фактически подавляет в себе ценности бытования/женского.

Для Трейи это не было предметом праздного любопытства. Я берусь утверждать, что в том или ином виде эта проблема была основной психологической проблемой, прошедшей через всю ее жизнь. Кроме всего прочего, именно из-за этого она поменяла свое имя и из Терри стала Трейей: ей казалось, что Терри — это мужское имя.


Мне стали понятнее многие вещи. Сколько себя помню, я всегда жестко ставила перед собой вопрос: «В чем дело моей жизни?» Думаю, дело в том, что я слишком много значения придавала деланию, а бытованию — слишком мало. Я была стар шей из четырех детей и в детстве всегда хотела быть старшим сыном своего отца. Кроме всего прочего, в то время в Техасе любая мало-мальски значимая работа считалась мужской: именно мужчины делали всю работу, связанную с производством чего-либо. Я принимала мужскую систему ценностей; мне не хотелось становиться «техасской женой», поэтому женские ценности я отбрасывала в сторону и подавляла; каждый раз, когда они пробуждались во мне, я старалась с ними бороться. Полагаю, что я отрицала свою женскую ипостась, свое тело, материнское начало, свою сексуальность и старалась держать равнение на разум, на отца, на логику, на социальные ценности.

Теперь, столкнувшись с раком, я думаю, что этот настойчивый вопрос — каково дело моей жизни? — имеет две стороны.

1. По иронии судьбы (если учесть, что я всегда отвергала возможность самореализации через мужчину) одна из составляющих моего дела — это именно забота о Кене, помощь всеми силами в его работе; параллельно это поиск такого способа заботы и помощи, который не угрожал бы моей независимости, а также это постепенная работа над собой и изживание своих старых страхов: для начала достаточно просто быть его женой, помогать ему, поддерживать дом в порядке, создавать ему хорошие условия для работы (надо бы нанять горничную!), а потом посмотреть, во что это все может перерасти. Но для начала — помогать и поддерживать его — незаметно, как и полагается жене, хотя прежде все мое существо протестовало против такого варианта. Впрочем, моя ситуация совсем не похожа на тот вариант «техасской жены», против которого я бунтовала, да и сама я уже не та, что прежде. Я свято верю, что его работа чрезвычайно важна; она во всех отношениях совершается на том уровне, до которого мне не дотянуться (я ни в коем случае не занимаюсь самоуничижением — я просто хочу быть честной). Ну и, кроме того, речь идет о Кене, в которого я безмерно влюблена. Подозреваю, что я бы не поставила перед собой такой цели, если бы Кен этого от меня захотел, если бы он потребовал, чтобы я стала «хорошей женой». Но он вообще от меня ничего не требовал! Если на то пошло, это он сейчас заботится обо мне, выполняя роль «жены».

2. Другая составляющая, которая складывается прямо сейчас — и соотносится с консультациями и групповыми тренингами, которые я проводила и раньше, — это работа, связанная с раком. Я все сильнее чувствую, что именно мне следует делать. Для начала — написать книгу о своем опыте, включив в нее описания различных теорий исцеления, интервью со специалистами по вопросам взаимоотношений тела и разума, интервью с другими раковыми больными. Потом, может быть, сделать фильм… посмотрим. В любом случае я чувствую, что это становится центральным элементом в моей жизни.

Я вижу, что обе эти составляющие являются формами самоотдачи и «беззаветного служения», способами выйти за пределы своего эго и жить во благо другим людям. Так что оба они напрямую отвечают стремлению всей моей жизни следовать духовному пути. Вот так разрозненные фрагменты сходятся в единое целое!

Я чувствую открытость бытия,
Я ощущаю связь ума и сердца,
Отца и матери, сознания и тела,
Моей мужской и женской половинки.
Во мне живут ученый и художник,
Один — писатель, а другой — поэт.
Ответственная дочь и старшая сестра,
Идущая отцовскими стопами,
Искательница приключений,
Исследователь и беззаботный мистик —
Все здесь во мне соединилось…

Это ни в коем случае не было окончательным ответом на поиски Трейей своего призвания, настоящего «дела жизни», но это было началом. Я чувствовал, что в ней происходит переворот, своего рода внутреннее исцеление, обретение внутренней целостности и баланса.

В конце концов мы пришли к тому, чтобы называть поиск своего дела поиском «даймона»[23] — в древнегреческой мифологии это слово обозначает «бога внутри», нашу внутреннюю божественность, нашего ангела-хранителя или духа-наставника, известного также под именами «гений» или «джин». Считается также, что понятия «гений» или «даймон» синонимичны понятиям «судьба» или «фортуна». Трейя пока не нашла свою судьбу, своего гения, свое предназначение, своего даймона — по крайней мере, в окончательном виде. Мне выпало стать частью ее судьбы, но не основным ее центром, как думала Трейя, — я стал скорее катализатором. На самом деле ее даймоном была ее собственная высшая Самость, которая должна была вскоре проявиться — но не в работе, а в искусстве.

Что касается меня, то я точно знал, чем хочу заниматься; знал, почему я этого хочу; знал, каково мое предназначение и что мне предстоит осуществить в жизни. Я реализую свою высшую Самость, когда пишу, — относительно этого у меня не было никаких сомнений или колебаний. Лишь только я написал два абзаца своей первой книги — мне тогда было двадцать три года, — как сразу понял: здесь мое место, я нашел себя, нашел свою цель в жизни, обрел своего даймона. С той поры у меня не возникало никаких сомнений в этом.

Но с даймоном связана одна странная и страшная вещь: если ты к нему прислушиваешься и следуешь его голосу, он действительно становится твоим духом-наставником; если Бог живет внутри тебя, твой гений будет делать свою работу. Однако если ты не внемлешь ему, то даймон превращается в демона, злого духа: божественная энергия и талант вырождаются, превращаясь в саморазрушительные импульсы. Между прочим, христианские мистики утверждают, что пламень ада — это ангелы, отвергнувшие любовь Бога и превратившиеся в демонов.


Меня несколько смутило, когда Кен и Дженис [подруга] стали рассуждать, как они похожи в том, что им становится плохо, если они не работают. Кену, когда он не работает, приходится выпивать или расслабляться каким-то другим способом; Дженис говорит, что уходит в работу, чтобы избавиться от суицидальных мыслей. По-моему, здесь совершенно разные мотивации: Кена заставляет работать его даймон, нуждающийся в реализации, а Дженис вынуждена работать, чтобы избавиться от своего демона. Впрочем, совершенно ясно, какую связь здесь усматривает Кен; так что мне скорее не по себе из-за своих собственных сомнений в том, чем я сейчас занимаюсь. Все та же старая история: я не хочу работать по принуждению внутреннего демона (случай Дженис), но я еще не нашла своего даймона, который вдохновлял бы меня на любимую работу (случай Кена). Иногда мне кажется, что моя настоящая проблема вот в чем: я просто не верю в свои силы, в то, что смогу сделать что-то достойное, — мне не дает покоя мысль, что другие справятся с тем же самым гораздо лучше меня; и, может быть, только годам к пятидесяти, когда опыт прожитых лет заставит меня реалистичней смотреть на вещи и исправит мою заниженную самооценку, я пойму, что это и в самом деле было в моих силах. А иногда я думаю, что мне надо прекратить гоняться за своим даймоном хотя бы на некоторое время, чтобы дать ему возможность самому проявиться и дать о себе знать. Я хочу заполучить цветущее растение немедленно, и у меня не хватает терпения вырастить несколько побегов и решить, какой из них я выберу (или он выберет меня).

Мне нужно научиться считывать информацию в глубинах своего существа, найти своего «наставника», своего даймона. Я не хочу жить без веры в высшую силу, даже если это всего лишь сила эволюции! Поэтому я не могу допустить, чтобы мои негативные эмоции [связанные с раком] заслонили в моем сознании мистический опыт и его способность менять человеческую жизнь во всех отношениях. Я не могу допустить, чтобы раздражение разъело во мне ощущение сакральности и высшего смысла в жизни; наоборот, оно должно усилить мою потребность в постижении этого смысла. Даже гнев может быть инструментом, с помощью которого Бог или эволюционный процесс проявляют и реализуют себя. Мне все еще важно понять, как люди меняются, как они находят смысл и цель своей жизни. Я отчетливо ощущаю потребность в том, чтобы найти свое дело, какое-то прочное основание для несколько размытой работы в Финдхорне и Виндстарз. Я чувствую, что мое дело, — связанное с Кеном и раком, — важная часть этого основания. Но мне надо найти в самой себе что-то вроде писательства Кена, архитектуры Стивена, танцев Кэти. Я ощущаю в себе [говоря словами Харидаса Чаудхури[24]] «потребность в самосозидании и творческой реализации», «волю к саморазвертыванию».

Чтобы продолжать идти по этому пути, мне нужно научиться взаимодействовать с глубинной частью своей души, обрести внутренний принцип непрерывного личностного роста. Иными словами, как можно ближе подойти к Богу внутри меня, понимать и слушаться которого — то же самое, что уметь слышать Божий глас и следовать ему. Уйти внутрь, вступить в контакт с самой глубокой, истинной частью себя… снабдить ее энергией, принять ее как внутреннего Бога… и найти в себе волю следовать этому внутреннему направлению… это возможность испытать его истину, веру и смелость — смелость следовать ему даже тогда, когда это противоречит требованиям здравого смысла или условностям нашей жизни. Вот в чем теперь моя задача…


В надвигающемся кошмаре, который предстояло пережить нам с Трейей, ее мучения заключались еще и в том, что она пока не нашла своего даймона, а мои — в том, что, имея своего, я наблюдал, как он ускользает от меня. Мои ангелы превратились в демонов, и я был близок к гибели в этой особой версии персонального ада.

Мы провели Рождество в Лоредо с семьей (перед этим ненадолго заехав в центр Андерсона в Хьюстоне), а потом вернулись в Мьюир-Бич, чтобы Трейя начала проходить облучение у доктора Симеона Кэнтрила (друзья называли его Симом). Сим был прекрасным профессионалом и славным человеком, пережившим потерю жены, которая умерла от рака; однако его интеллектуальная глубина порой проявлялась в виде холодности и даже жесткости общения с другими людьми. Это впечатление, хоть и было обманчивым, все-таки отпугивало. Как бы там ни было, в придачу к первоклассной рентгенотерапии Трейя получила возможность отточить свою настойчивость в общении с докторами — это искусство она позже довела до совершенства.


Они не протягивают руку помощи. Надо настаивать, задавать вопросы, снова настаивать и, самое главное, не испытывать неловкости. В особенности не надо реагировать, когда они делают вид, что страшно заняты, что их время настолько ценно, что они и на вопросы ответить не могут. На кону стоит твоя жизнь. Задавай вопросы.


Настойчивость Трейи была проявлением ее стремления взять все под контроль, которое во время болезни становилось в ней все сильнее и сильнее. За те пять с половиной недель, что Трейя каждый день проходила процедуры облучения — сами по себе безболезненные, с единственными побочными эффектами в виде небольшой, но постепенно накапливающейся усталости и проявляющимися время от времени простудными симптомами — Трейя начала приводить в действие главный план: менять в своей жизни то, что и без того нуждалось в переменах.


Сегодня начались процедуры облучения. Четкость и регулярность этого процесса меня воодушевляют: они проходят ежедневно и помогают мне быть дисциплинированной и в других областях. Я стала каждый день помногу ходить пешком. Чувствую, что мне нужен какой-то проект, чтобы сосредотачиваться на нем во время прогулок: моя энергия должна выплескиваться вовне, а не обращаться на меня саму, поэтому я работаю над книгой о раке. Кен обеспечивает мне лечение мегавитаминами — в конце концов, по специальности он биохимик! Он закупает огромными партиями пятьдесят с лишним ингредиентов, перемешивает их в раковине на кухне и при этом смешно изображает сумасшедшего ученого. Плюс ко всему он взял на себя большую часть готовки и стал, таким образом, еще и моим диетологом. Он виртуозный кулинар! А его неофициальная работа — все время меня смешить. Вчера, вернувшись домой, я спросила у него, как дела. «Ужасный день, — ответил он. — Разбил машину, сжег ужин, поколотил жену. Ах черт, забыл поколотить жену…» — и стал гоняться за мной вокруг кухонного стола.

Помимо медитации, физических упражнений, акупунктуры, витаминов, диеты и своей книги я начала заниматься визуализацией, хожу на прием к двум врачам-холистам и с большей энергией занимаюсь своим дневником. Ведение этого дневника — часть лечения. Единственное, о чем я жалею, — это то, что раньше мне было лень всем этим заниматься, я ела что придется, не медитировала, не делала зарядку, позволяла, чтобы все вокруг было уныло, валилось из рук.

Теперь я чувствую, что взяла ситуацию под свой контроль, задаю вопросы, несу за все ответственность. Всего через пару дней боль [после операции] прошла — есть ли здесь причинно-следственная связь? Очень важно чувствовать, что я могу чем-то помочь себе, улучшить свое состояние, а не просто передаю себя в руки врачей.

Читаю «Исцеляющее сердце» [Нормана] Кузенса (Cousins, «The Healing Heart»)[25] — он пишет, что никогда не впадал в депрессию, всегда был сосредоточен на том, что нужно сделать, чтобы выздороветь. Это замечательно, но справиться с депрессией я не могу — думаю, отчасти из-за той неопределенности, которая связана с причинами, вызвавшими рак. С сердечными заболеваниями все намного яснее: это стрессы и неправильное питание. Но я знаю, что хочу изменить, и сосредоточена на этом! Пока я читаю, думаю, работаю над этим, мой дух остается бодрым. А когда я чувствую себя жертвой, оставляю все на волю врачей или хочу, чтобы за меня все делал Кен, у меня начинается депрессия. Вывод: главное — воля к жизни.


Каким бы важным ни было это стремление взять все под свой контроль, оно было лишь одной из частей уравнения. Надо не только научиться контролировать все и брать на себя ответственность, но еще и понимать, когда и как нужно отпускать вожжи, сдаваться, плыть по течению, не сопротивляясь и не борясь. Две эти противоположности — стремление все контролировать и желание оставить все как есть — еще одно проявление уже знакомой нам пары делания-бытования — этой изначальной полярности инь и ян, которая проявляется в тысяче различных форм, оставаясь вечно неисчерпаемой. Неверно утверждать, что одно лучше другого, что бытование лучше, чем делание, — это вопрос нахождения верного баланса, той природной гармонии между инь и ян, которую в Древнем Китае называли Дао. Поиск этого баланса — между деланием и бытованием, между сдерживанием и отпусканием, сопротивлением и открытостью, борьбой и сдачей, своеволием и смирением — стал основной проблемой в противоборстве Трейи с раком (впрочем, как и вообще основной ее психологической проблемой). Мы оба вновь и вновь возвращались к вопросу о балансе, и всякий раз — с новой стороны.


Баланс между волей к жизни и готовностью принять смерть. Необходимо и то и другое. Мне надо научиться этому балансу. Я чувствую, что уже готова принять смерть, однако меня беспокоит, что я не боюсь умереть, — не значит ли это, что я хочу умереть? Но я не желаю смерти — я всего лишь не боюсь ее. Я не хочу оставлять Кена! Поэтому я собираюсь бороться!

Но одновременно я поняла, пообщавшись некоторое время с Джерри Ямпольски [автором нескольких книг, написанных на основе «Курса чудес»; самая примечательная из них — «Любовь как избавление от страха» (Jampolsky, «Love Is Letting Go of Fear»)], что мне надо научиться принимать мир таким, как есть: как говорит Джерри, «примешь мир — примешь Бога». Он заставил меня серьезно пересмотреть мою систему ценностей. Вместе того чтобы стараться изменить себя и окружающих, попробую прощать — прощать себя, прощать всех остальных. А если я не смогу простить кого-то (если это не позволяет мне мое эго), тогда попросить, чтобы его простил Святой Дух внутри себя. Это то же самое, что попросить свое высшее Я простить и меня саму, и других. «Бог есть Любовь, в которой я прощаю», — сказано в «Курсе чудес».

Простить себя — значит принять себя. Вот так! Это значит — прощай недовольство собой, мой старый приятель. Мой спутник-скорпион. Когда я пытаюсь визуализировать то, что мешает мне правильно воспринимать себя, то над всем остальным, как основа для всего остального, возникает фигура скорпиона с изогнутым, закинутым за спину хвостом. Он готов ужалить самого себя. Это оно, мое недовольство собой, постоянно пригибает меня к земле и заставляет чувствовать себя нелюбимой, это основа всех прочих моих проблем; досада на себя, не позволяющая мне видеть свет и чудеса, которые только в этом свете и видны. Хмммм… Проблема серьезная. Сейчас с этим лучше, чем раньше, но все-таки проблема серьезная. Когда я думаю об этом, то ощущаю в желудке кисловатый привкус. Словно я сама поднесла себе яд и проглотила его.

У меня была привычка записывать то хорошее, что говорят обо мне люди, потому что я не могла искренне поверить, что кто-то действительно может обо мне так думать. Кажется, иногда мне трудно было поверить, что кто-то по-настоящему может меня любить: как будто была какая-то пропасть между тем, что я знала о себе — что я хороший человек, что людям нравится быть со мной рядом, что я неглупа, хороша собой и так далее, — и тем, что иногда я никак не могла взять в толк, за что меня можно по-настоящему полюбить (особенно это касалось мужчин).


Не то чтобы у Трейи не было «достижений», «заслуг» — разумеется, они были. Она с отличием окончила колледж Маунт Холиоук, преподавала английскую литературу до того, как вернулась в Бостонский университет, участвовала в основании Виндстара и три года проработала там директором по учебным вопросам; получила магистерскую степень по психологическому консультированию, работала в программе молодежного обмена между США и СССР. И ее «послужной список», как она его называла, в будущем вырастет до внушительных размеров: помимо всего прочего, одни только ее записки о раке станут известны примерно миллиону человек во всем мире.

Но все-таки — и особенно в то время — Трейя не умела как следует признавать или ценить аспект своего бытования, она искренне не могла понять, почему она так нравится людям, почему они ее так любят, так хотят быть рядом с ней. А привлекательной ее делала именно ее удивительная натура, а не какие-то «послужные списки», какими бы важными они ни казались, — и именно этого Трейя не замечала, недооценивала.

Были периоды, когда она совершенно искренне изумлялась тому факту, что я в нее влюбился, — и это заставляло изумиться уже меня. За первый год у нас десятки раз прокручивался один и тот же диалог: «Ты не понимаешь, почему я тебя люблю? Ты что, шутишь, что ли? Ты правда серьезно? Я люблю тебя всей душой, солнышко, и ты это знаешь. Я здесь, с тобой, двадцать четыре часа в сутки, потому что я без ума от тебя! Значит, ты считаешь, что если ты не нашла своего главного призвания — ты никудышный человек, да? Да ты его найдешь, нет никаких сомнений, но тем временем ты совершенно не замечаешь того, что ты есть, существуешь — со своей личностью, со своей энергией. Ты правда не шутишь? Люди в тебя без памяти влюбляются, ты ведь это знаешь. Я никогда не видел, чтобы у кого-нибудь было так много искренних и преданных друзей, как у тебя. Мы все тебя любим за то, что ты есть, а не за то, что ты сделала».


Медленно, но верно я стала принимать эту мысль. Джерри объяснял мне то же самое: «Ты достойна любви за то, что ты есть, и тебе не надо здесь ничего добавлять. Если ты не можешь выдумать никакой причины, по которой тебя можно было бы любить, подумай вот о чем: ты — Божье создание, ты такая, какой тебя сотворил Господь». И я могу ощутить, что сейчас — в настоящий момент — я достойна любви, но как только начинаю думать о прошлом или будущем, то все-таки чувствую, что мне надо что-то сделать.

С Кеном для меня все по-прежнему в новинку. Я абсолютно ему доверяю, но все-таки внутри меня еще живет маленькая девочка, которая боится, что когда-нибудь его не будет рядом. И я не знаю, как мне успокоить эту девочку, как заполнить эту пустоту в сердце. Может быть, лишь время разубедит ее — когда Кен год за годом будет рядом, — или эту пустоту никогда не заполнить? Он просто фантастический и пора бы мне уже это принять! Когда я спрашиваю, будет ли он со мной, он всегда отвечает: «Черт, малышка, да не знаю я — спроси меня лет через двадцать». У меня есть Кен — какое же еще мне нужно доказательство того, что Бог меня любит?

Я боюсь зависимости, боюсь полагаться на кого-то другого, я хочу все в жизни делать сама: я не желаю, чтобы кто-то другой делал для меня что-либо, и, как следствие, боюсь положиться на другого, а потом разочароваться. Прошлой ночью мне приснилось, что надвигается землетрясение и я со всеми остальными готовлюсь к этому. Но в последний момент я начинаю сомневаться, хорошо ли я подготовилась (достаточно ли у меня еды и т. д.), и спрашиваю у какой-то женщины, можно ли мне пойти с ней в ее убежище. Такое вот чувство: сначала пытаюсь все сделать сама, а потом прошу помощи у других.

Благодаря Джерри я, кажется, сделала шаг вперед: появилось ощущение, что я не должна сама за все отвечать! Не надо все время что-то делать — можно и просто быть. Поэтому я даю внутреннее согласие на облучение, я больше ему не сопротивляюсь. Занимаясь визуализацией, я представляю себе, как восстанавливается здоровая ткань. Изначально я сопротивлялась облучению — как отказывалась принять и многое другое. Теперь все иначе: примешь мир — примешь Бога.

Весь этот опыт [раковой болезни и процедур облучения] оказался приглашением жить более насыщенной и менее беспокойной жизнью. Кажется, это еще и приглашение к тому, чтобы быть добрее к себе, избавиться от вечного скорпиона самобичевания и «нелюбимости». Скажу совсем просто: сейчас я живу легче.


Для нас обоих урок был предельно прост, хотя осуществить его и было нелегко: надо найти равновесие между бытованием и деланием, равновесие между принятием себя таким, как ты есть, и решительным преобразованием тех черт, которые требуют улучшения. Быть — значит принимать мир и принимать Бога, верить, доверять, прощать. Делать — значит брать на себя ответственность за то и только за то, что можно изменить, а потом работать над этими изменениями, насколько хватит сил. Проверенная временем мудрость таится в простой и глубокой молитве.


Господи, дай мне смирение,

чтобы принять то, что нельзя изменить;

силу, чтобы изменить то, что я могу изменить;

и мудрость, чтобы отличить одно от другого.


Лето мы с Трейей провели в Аспене. В разное время Трейя жила там в общей сложности десять лет; во многих отношениях она считала этот город своим домом. Оставив Финдхорн, Трейя вернулась в Аспен, где вместе с Джоном Денвером, Томасом Крамом, Стивеном Конжером и некоторыми другими участвовала в создании Виндстара (который стал любимым местом Баки Фуллера[26]). Кроме того, она стала членом совета Института Роки Маунтин[27], который возглавляли ее друзья Амори и Хантер Лавинзы, — его обычно называют крупнейшим интеллектуальным центром по проблемам альтернативной энергии. В Аспене у нее было много хороших друзей — Стюарт Мейс (он работал техническим консультантом на съемках «Юкона, сержанта королевской полиции»[28]; лучшая подруга Линда Конжер, Кэти Крам, Энни Денвер, Брюс Гордон, отец Майкл Абдо (тот самый, который венчал нас) и отец Томас Китинг, настоятель Цистерцианского монастыря в Олд Сноумасс[29]. Благодаря этим друзьям и центрам, а также потрясающей красоте тропинок и холмов — и вопреки беспокойным туристам-толстосумам, которые уже тогда стали просачиваться в Аспен, — Трейя и считала этот город своим домом.

Какое это было прекрасное лето! У Трейи было множество удивительных друзей, и я сразу же полюбил их всех. Признаюсь честно: не знаю никого, кто умел бы так же вызывать в людях любовь и преданность; энергия и сила личности, которые Трейя буквально излучала, привлекали в ней и мужчин и женщин, как к прекрасной сирене. Людям нравилось просто быть с ней рядом, находиться там же, где она, и она всегда отвечала взаимностью, никогда не отворачивалась.

Я, разумеется, писал книгу. Она называлась «Трансформации сознания: Созерцательный и конвенциональный подходы к развитию личности». Я писал ее в соавторстве в Джеком Энглером и Даниэлем П. Брауном, двумя гарвардскими профессорами, специализировавшимися на восточных и западных психологических учениях. Суть книги состояла в следующем: если мы возьмем различные психологические модели, разработанные в западной науке (фрейдизм, когнитивную психологию, лингвистическую психологию, психологию объектных отношений и т. д.), и соединим их с духовными моделями Востока (и западных мистиков), то в итоге получим полноценную шкалу человеческого развития — модель, которая отслеживает путь человека от телесного к интеллектуальному, а потом — душевному и духовному. Более того, имея в своем распоряжении такую карту личностного развития, мы довольно легко сможем с точностью диагностировать различные типы развивающихся «неврозов», а следовательно, выбрать более верный способ медицинского или терапевтического вмешательства, наиболее эффективный для каждого конкретного случая. В «Нью-Йорк тайме» про книгу написали, что это «на сегодняшний момент самый значительный и искусный синтез психологических учений Востока и Запада».

Что же касается нас с Трейей, то наше любимое занятие по-прежнему было очень простым: сидеть на диване обнявшись и чувствовать танцующую энергию в своих телах. Часто мы переносились за пределы своего физического существования в то место, где смерти нет, а сияет одна лишь любовь, где души соединены навечно, а небесные сферы загораются от одного объятия, — самый простой способ со всей очевидностью осознать, что Бог воплощается в двуруком существе для того, чтобы любить.

Для меня это означало одну дилемму: чем больше я любил Трейю, тем больше меня беспокоила и пугала мысль о ее смерти. Это постоянно напоминало мне об одном из основных принципов буддизма (и мистицизма в целом): ничто не вечно, все проходит, ничто не остается навсегда. Только Единое существует вечно — все отдельные части обречены на смерть и гниение. В медитативном или мистическом свидетельствовании, вне плена индивидуального существования ты можешь почувствовать вкус Единого и избежать судьбы отдельной части, освободиться от страданий и страха смерти. Но я не мог долго удерживать это свидетельствование в своей медитации — все-таки я был новичком в мистических практиках. И хотя для нас с Трейей порой было достаточно единственного объятия, чтобы соприкоснуться с Единым, это ощущение тоже стало увядать, словно наши души не достигли нужной высоты, чтобы вместить его огромность.

И я возвращался в обычный раздробленный мир, где Кен и Трейя не были одним целым, существующим вне времени, а где одна часть — Кен — любила другую часть — Трейю, — и эта вторая часть могла умереть. Мысль, что я могу ее потерять, была невыносима. Единственным выходом для меня было оставаться в осознавании непостоянства, когда любишь что-то именно потому, что оно не вечно. Я медленно начинал понимать, что любовь означает не жажду удержать, как я всегда считал, а скорее готовность отпустить.

Именно этим летом, прекрасным во всех остальных смыслах, мы с Трейей столкнулись с еще одним кошмаром раковых больных. Если я, проснувшись утром, почувствую, что у меня болит голова, ноют суставы или саднит горло, я, скорее всего, просто встряхнусь и начну свой обычный день. Если же с этими симптомами просыпается раковый больной, для него они могут означать опухоль мозга, метастазы в суставах, рак горла. Каждая легкая судорога или болезненное ощущение приобретает пугающие, зловещие масштабы. Неделями, месяцами, даже годами после твоего первого столкновения с раком реакции твоего тела устраивают настоящую эмоциональную пытку, вроде китайской пытки водой.

К концу лета в Аспене эта изощренная пытка довела до изнеможения нас обоих — особенно, конечно же, Трейю.


В течение какого-то времени я чувствовала себя плохо, поздно вставала — иногда в двенадцать и ни разу раньше девяти; и забеспокоилась. Что все это значит? Может быть, вернулся рак? Потом начинал звучать голос разума: не глупи, ты все преувеличиваешь. Ты превратилась в истеричку. Подожди немного: вернешься в Калифорнию, тебе сделают анализ крови. Может быть, у тебя просто депрессия, и сейчас не нужно предпринимать никакие экстренные меры.

Но довольно давно я пообещала себе прислушиваться к своим ощущениям. Даже если большую часть времени я буду сама себя запугивать криками «Волки! Волки!», я хочу быть уверена, что не пропущу настоящего «волка», настоящие симптомы, считая, что это просто истерика. Может быть, я и правда все преувеличиваю, но, с другой стороны, чем раньше обнаружится, что происходит что-то по-настоящему серьезное, тем лучше. Поэтому я позвонила своему врачу в Аспене.

Когда я заходила в здание, на глаза навернулись слезы. Странная смесь страха, чувства жалости к себе и элементарной потребности выплакаться. Беспокойство из-за возможного рецидива, страх, что я больше не буду с Кеном, жестокая необходимость по-новому взглянуть на жизнь и смерть… все это накапливается, и слезы часто становятся лучшим способом снять напряжение. Это как проткнуть мозоль иголкой, чтобы она скорее зажила, Оказавшись у кабинета врача, я сообщила медсестре, зачем пришла. И все это время я была готова вот-вот расплакаться по-настоящему. Я вспомнила, что раньше всегда хорошо владела собой. Но эта способность испарилась. Никогда бы не подумала, что, когда она мне действительно понадобится, я не смогу себя сдержать. Когда медсестра вышла, я схватила салфетку, уткнулась в журнал и стала бороться со своими мыслями, а слезы медленно текли у меня из глаз. Что ж, плакать так плакать, решила я. Может быть, это и к лучшему. Интересно, почему я до сих пор стесняюсь своих слез?

Зашел мой врач, доктор Уайткомб. Это чудесный мужчина, и я всегда полностью ему доверяла и как человеку, и как врачу. Он убедил меня, что моя изможденность вполне объясняется травмой, которую иммунная система получила от общего наркоза и облучения, а также сенной лихорадкой и аллергией, от которых я страдаю каждый раз, когда провожу лето в Колорадо. Кроме того, он проконсультировал меня — и мне стоило бы слушать такие лекции примерно раз в год — относительно моей диеты. Есть только овощи, фрукты и цельные зерна; удостовериться, что все достаточно хорошо вымыто, чтобы удалить пестициды; не пить хлорированную воду; не есть мяса из-за гормонов и антибиотиков, которыми пичкают животных, но при этом неплохо почаще есть белую рыбу; снова заняться физическими упражнениями. Принимать как можно больше витамина С — но так, чтобы не спровоцировать аллергию. Не принимать без крайней нужды антигистамины: они только подавляют симптомы. Быть осторожней с витаминами на основе дрожжей, особенно витамин В, потому что аллергики обычно реагируют на дрожжи. Принимать гипоаллергенные витамины. Пить ацидофилин.

Были и другие советы. Я плакала. Я понимала, что это нормально, он глубоко проникся тем, через что мне пришлось пройти, и тем, что, может быть, мне еще предстоит. Я чувствовала: меня понимают. И когда я вышла от него, вооруженная своими гипоаллергенными витаминами, то почувствовала себя гораздо лучше. Безусловно, работа врачей в большой степени состоит в том, чтобы оказывать эмоциональную и психологическую помощь.

Одна из книг Кена тоже оказала на меня удивительное целительное воздействие. Читая «Ввысь из Эдема» («Up from Eden»), я лучше поняла, как и почему люди подавляют мысль о смерти, прячутся от нее. Кен проследил четыре основные исторические эпохи — архаическую, магическую, мифологическую и научную — и показал, как на каждом этапе человеческие существа стараются избежать смерти, создавая «символы бессмертия». Явление, которое мы больше всего загоняем вглубь, — это не секс, а смерть. Смерть — вот последнее и величайшее табу. Взглянув на поистине бесчисленные способы, с помощью которых род людской пытается отрицать смерть, подавлять, избегать ее, я смогла посмотреть на смерть более открытым взглядом и перестать отталкивать мысль о ней. Более того, главная мысль Кена состояла вот в чем: чтобы вообще был возможен какой-то духовный рост, необходимо примириться со смертью, признать ее. Надо умереть в качестве своего эго, чтобы пробудиться в качестве Духа. Смысл книги в том, что отрицание смерти есть отрицание Бога.

Прекрасно помню свои чувства, когда я только узнала, что у меня рак груди. Я думала: что ж, если мне суждено умереть — значит, я умру. Все равно рано или поздно это случится. Я не очень боялась самой смерти, хотя меня страшила перспектива медленного и мучительного умирания. Я чувствовала в себе готовность, даже решимость все принять; к этому примешивался страх неизвестности и шок от страшного открытия. Однако основным чувством было: чему быть — того не миновать.

Но потом это ощущение стало меняться. Я много читала, разговаривала с другими людьми, и мне стало казаться, что готовность все принять таит в себе опасность. Мне стало страшно: что если я навлеку на себя раннюю смерть тем, что недостаточно сильно хочу жить? Я пришла к выводу, что мне надо сделать выбор в пользу жизни, выбор ясный и отчетливый, надо заставить себя сделать этот выбор — я хочу жить.

Это хорошо сработало. Как следствие, было быстро принято решение о необходимости перемен. Но и беспокойство возросло тоже. Самый яркий знак этого беспокойства — моя реакция на случайные недомогания, которые бывают у всех нас. «А вдруг это рецидив? — думала я. — Ох, надо бы позвонить врачу». И так далее, и тому подобное. Не очень-то радостно жить так все время. Но все последние месяцы беспокойство так незаметно прокрадывалось в меня, что я одновременно и замечала и не замечала его.

Книга «Ввысь из Эдема» разорвала последнюю завесу самообмана относительно того, что я с собой делаю, помогла понять, что именно я делаю и почему. Развитие нашей культуры привело к тому, что сейчас смерть переживается острее, чем раньше. Мы придумываем все более и более эффективные и изощренные способы отрицания смерти, отрицания ее неизбежности и необходимости. Философы-экзистенциалисты разными способами показали, как отрицание смерти приводит к менее активной жизни. В самом деле: получается, что мы одновременно отрицаем и жизнь, ведь жизнь и смерть идут рука об руку. Если я боюсь смерти, то и в жизни становлюсь чрезмерно осторожной и предусмотрительной: как бы со мной не случилось чего-нибудь. И получается, что чем больше я боюсь смерти, тем больше я боюсь жизни, тем моя жизнь становится скуднее.

И я поняла, что начала все глубже и глубже проникаться страхом смерти. Вот почему я стала беспокоиться из-за своих симптомов. Я не замечала, что оборотная сторона воли к жизни, ее неизбежная теневая сторона — это страх перед потерей жизни, страх смерти. Цепляясь за жизнь, ты боишься ее утратить.

И вот теперь я стараюсь чуть меньше держаться за все то, что у меня есть. Крепко цепляясь за жизнь, я начинаю мыслить в категориях «либо-либо»: либо [я хочу жить — либо я умру. Если я ослаблю хватку, то смогу мыслить в категориях «и то — и то»: я хочу жить и одновременно готова уйти, когда придет время.

Это новое чувство, и я к нему еще как следует не привыкла. Меня все еще охватывает беспокойство, если я устаю или у меня начинают болеть глаза. Но я чувствую, что в большей степени готова все принять, готова смириться с тем, что меня ждет. Теперь мне стало легче просто фиксировать симптомы, чтобы потом в удобное время показаться врачу, — до этого у меня было что-то вроде зависимости от симптомов, и я очень беспокоилась из-за них до того, как пойти к врачу.

Приходится балансировать на лезвии бритвы: стараться, прилагать усилия, концентрироваться, быть собранной и в то же время быть готовой все принять, хранить спокойствие, просто быть. Взад и вперед, взад и вперед. Я знаю, что баланс нарушается — а так бывает чаще всего, — если прилагаю слишком много усилий или впадаю в апатию. И свое беспокойство я рассматриваю как знак того, что баланс нарушен, что я слишком крепко цепляюсь за жизнь. Баланс между волей к жизни и принятием всего, что должно случиться. Хитрое искусство. Но так я чувствую себя намного лучше. Все предельно просто: чувство беспокойства — дрянное чувство.


Это означало также, что «план действий по исцелению» стал у Трейи чуть менее строгим. Она продолжала работать над собой (и демонстрировала внутреннюю дисциплинированность, которая изумляла окружающих), но все-таки, повинуясь сознательному выбору, стала относиться ко всему чуть более спокойно, чуть менее напряженно.


Ужин с Натаниэлем Брэнденом[30] и его женой Деверc. Натаниэль — старый друг Кена; мне очень нравятся и он, и его жена. Он спросил меня, занималась ли я визуализацией, я ответила: да, когда проходила процедуры облучения. Сказала, что на том этапе мне казалось полезным представлять себе, как лучи убивают зараженные клетки, а здоровые клетки быстро восстанавливаются; благодаря этому возникало ощущение, что я как-то участвую в процессе, что я хотя бы отчасти контролирую происходящее. Но через какое-то время я прекратила это занятие, потому что решила, что так я продолжаю постулировать наличие врага: ведь нужно представлять себе, как подвергаются атаке раковые клетки, а я не видела смысла в том, чтобы в принципе визуализировать раковые клетки. Единственное полезное дело, которое я могла бы сделать, — это представлять себе, как продолжают восстанавливаться клетки грудной ткани. И тогда, и сейчас я рисую картину иммунной системы — активной и стоящей на страже. Но если я занимаюсь этим слишком напряженно, охваченная чем-то вроде испуга, — значит, я просто поддаюсь страху смерти.

Еще Натаниэль заметил, что отрицательной стороной симонтоновской[31] методики может стать то, что пациент начнет винить себя. Если я могу себя излечить, значит, именно я сделал так, что заболел. Гораздо лучше в этом отношении взгляд Кена: при возникновении болезни психологические факторы важны, скажем, процентов на десять-двадцать (в зависимости от вида болезни), но при выздоровлении роль этих факторов выше — скажем, процентов сорок.

Натаниэль и Кен затеяли свой давний дружеский спор. Полагаю, что ни один из них никогда не уступит. Натаниэль: «Я уверен, что ты самый разумный автор из тех, кто пишет о мистицизме, но все-таки ты противоречишь сам себе. Ты говоришь, что суть мистицизма в том, чтобы стать частью Единого. Но если я превращусь в часть Единого, то для меня как для личности не останется никакой мотивации. Мне останется только влиться в это Единое и умереть. Человеческие существа являются индивидуумами, а не какими-то аморфными единствами, и если я успешно стану единым со всем, у меня не останется причин даже принимать пищу, не говоря уж обо всем остальном».

Кен: «Единое и единичное друг друга не исключают. Мистикам, как и остальным, бывает больно, весело, радостно, они чувствуют голод. Быть частью чего-то большего вовсе не означает исчезновение этой части в едином — просто часть находит основу и смысл в объединении с другими частями. Ты индивидуален, но при этом ты осознаешь себя элементом определенной общности — семьи, а она является элементом другой общности — социума. Ты и так это чувствуешь, ты и так ощущаешь себя частью нескольких общностей, и эти общности — например, твоя жизнь с Девере — делают твою жизнь более значительной и ценной. Так что никакого противоречия здесь нет. Если я говорю, что ты являешься частью чего-то большего, это не означает, что у тебя отвалятся руки».

И так далее.

По дороге домой я снова напомнила Кену, как он говорил мне нежности, которые я так люблю. Он сказал, что у него в запасе еще десятки нежных слов, но он будет говорить их мне один раз в какое-то время, раз в год. Я стала требовать, чтобы он говорил их хотя бы раз в полгода, — ну давай, милый. Оказывается, для него это один из способов меня удержать… он считает, что мне захочется услышать его слова, и это станет еще одним маленьким стимулом для меня, чтобы я жила подольше и не оставляла его. Он говорит, что не знает, что будет делать, если лишится меня. Напомнил мне про то, что говорил раньше: если я умру, он разыщет меня в бардо[32]. Он всегда обещал, что найдет меня, что бы ни случилось.


Тем летом произошло событие, сильно повлиявшее на нашу жизнь и дальнейшие планы. Трейя забеременела. Это стало для нее потрясением: никогда прежде она не беременела и считала, что и не сможет. Трейя воспарила духом, я был потрясен — а потом на нас обрушилась жестокая реальность нашего положения. Врачи Трейи были единодушны: надо делать аборт. Смена гормонального фона, неизбежная при беременности, станет благодатной почвой для оставшихся в теле Трейи раковых клеток (ее опухоль давала положительную реакцию на эстроген).

Перспектива стать отцом вызвала у меня двойственные чувства (впоследствии ситуация изменилась), и моя сдержанная реакция на ее беременность — до того, как мы узнали, что нужен аборт, — стала для нее большим разочарованием. Я, несколько неубедительно, пытался объяснить, что большинство моих друзей, ставших отцами, не чувствовали особого воодушевления до тех пор, пока младенец не рождался и они не брали его на руки, — до этого момента большинство парней были просто в большей или меньшей степени напуганы. Дайте им младенца на руки — и они тут же превратятся в восторженных идиотов, пускающих слюни; мамы же сияют от восторга с момента зачатия. Все это не убедило Трейю: она восприняла отсутствие у меня энтузиазма как отчужденность. Впервые за тот год, что мы вместе, она была серьезно во мне разочарована, и это нависло над нами как грозное предзнаменование. Да и сам естественный ход вещей усложнил ситуацию: беременность и аборт, жизнь и смерть… как будто нам и так всего этого не хватало.

Наконец я решил: пускай у меня все еще двойственные чувства, по крайней мере, я на это готов — пусть так и будет, пусть Трейе будет хорошо, пусть у нас будет семья. Решено.

Все это пробудило в нас инстинкт гнезда, и мы начали серьезные изменения в жизненном укладе. До этого мы с Трейей жили совершенно по-монашески. Трейя сознательно стремилась к простоте, а я, в сущности, и был дзенским монахом. Когда я познакомился с Трейей, у меня были письменный стол, пишущая машинка и четыре тысячи книг; немногим больше было у Трейи.

Такое положение нужно было менять, и менять решительно, раз уж мы решили воспитывать потомство. Для начала нам нужен был дом… большой-пребольшой дом, чтобы в нем поместилась большая семья…

16 сентября 1984, Мьюир-Бич

Дорогая Марта!

Не знаю, как и благодарить тебя за атлас — такой необычный и замечательный свадебный подарок. Как ты знаешь, когда-то я изучала географию, так что очень люблю карты. А в средней школе одним из любимых предметов у меня была картография! Так что от нас обоих — огромное спасибо.

У нас важные новости: мы переезжаем на озеро Тахо (в Инклайн-Вилледж на северо-восточном берегу). Это все из-за того, что я неожиданно забеременела — впервые в жизни. По иронии судьбы, я узнала об этом ровно через неделю после того, как показывалась докторам, чтобы выяснить, смогу ли я со своим раком когда-нибудь забеременеть. Гинеколог сказал, что из-за особенностей моей опухоли я не забеременею никогда. Я была в отчаянии. Кен — прекрасный человек, но, по-моему, он по-настоящему не понял, как это для меня важно. У него были сложные чувства, и он несколько самоустранился. Позже он извинился за это. Но я проплакала целую неделю: его реакция страшно меня расстроила — из-за нее я осознала, как сильно я на самом деле хочу ребенка.

А потом вдруг оказалось, что я беременна! Впервые в жизни. (Думаю, мое тело дожидалось подходящего отца!) И — полная безнадежность. Мне пришлось сделать аборт. Я пережила его очень тяжело, но это было правильное решение. Я и без того страшно нервничаю и бегу к врачам всякий раз, когда у меня что-то болит или появляется какой-то симптом. Могу себе представить, как бы я дергалась, если бы сейчас была беременной, не зная, как это скажется на возможных остатках раковых клеток или околораковой зоне, как бы я справилась с симптомами самой беременности. И я чувствую, что все сделано правильно, — хотя слез по этому поводу было пролито немало, да и сейчас я иногда плачу. В особенности из-за того, что всегда мечтала прожить жизнь, ни разу не сделав аборт!

Впрочем, доктора согласились, что, если в течение двух лет у меня не появятся раковые клетки, я смогу забеременеть снова. И пусть Кен все еще не определился — из него выйдет прекрасный отец. Дети его любят. Он острит: это потому что эмоционально он — их сверстник. Как бы там ни было, в нас проснулся инстинкт гнезда, и в итоге мы покупаем прекрасный дом на озере Тахо!

Мы и раньше думали про озеро Тахо: там горы, а я их люблю, и это недалеко от Сан-Франциско (всего час езды). Во время нашей первой поездки туда мы проезжали по южной стороне, и там было довольно противно. Но северный берег просто чудесен, и особенно — Инклайн-Вилледж. Это довольно новый городок, ему где-то лет пятнадцать; там есть маленький каток, две площадки для гольфа и два частных пляжа для горожан. Кен считает, что все это «немного слишком», как он выражается. «Господи, мы же переезжаем в элитный загородный клуб. Мне это нужно так же, как второе сатори[33]». Но ему нравится озеро, особенно оттенок, который появляется у воды в изгибах белого песчаного пляжа, — и он, как и я, жаждет вырваться из Сан-Франциско (ему нужен покой, чтобы поработать). Мы несколько раз были там и пересмотрели кучу домов — последний раз мы заезжали туда по пути в Аспен — и наконец нашли то, что нам нужно.

Слов нет, как мы рады… Хороший подъезд к дому, фантастический вид — лучший из всех, что мы видели, а планировка очень удачно позволяет сделать кабинет для Кена. Дом еще продолжают доделывать, так что мы можем сами решать, что будет внутри — ковры, обои, цвет стен и т. д. Я знаю, что ты два с лишним года будешь за границей, но потом ты просто обязана к нам приехать. Может быть, к тому времени у нас уже будет ребенок!

Еще раз огромное спасибо за атлас.

С любовью, Терри


— Куда ты? — спрашиваю я ее.

— Я сейчас вернусь. Хочу налить себе чашку чая. Ты, что, чего-то боишься?

— Кто, я? Что ты, все в порядке. — Огонь погас, лишь несколько угольков продолжают тлеть. Кажется, что Трейя вышла на несколько минут, но потом эти минуты превращаются в часы. Становится холодно.

— Трейя! Милая! Трейя!


Нам с Трейей нестерпимо, отчаянно хотелось свить гнездышко на озере Тахо. В этом виделось укрытие, убежище, освобождение от суеты. Мы были готовы к созданию полноценной семьи, я был готов вернуться к работе, и стало казаться, что жизнь прекрасна.

Впервые за этот год мы почувствовали облегчение…


Примечания:



2

От редактора Fb2 — в электронном формате вставки из дневников Трейи отмечены следующим образом:

Начало вставки:

Конец вставки:



3

Кен Уилбер. Один вкус: Дневники Кена Уилбера. М.: Институт трансперсональной психологии и др., 2004. — Прим. ред.



21

Железная дева — средневековое орудие пыток: железный шкаф в форме женской фигуры, внутренняя поверхность которого утыкана гвоздями. — Прим. пер.



22

Трея имеет в виду традиционное соотнесение мужского начала с деланием, разумом и Небом (логикой) и женского начала — с бытованием, телом и землей. Нет нужды упоминать, что это классификация не жесткая и абсолютная — это скорее из области индивидуальной философии; не предполагает она и того, что мужчина не способен просто быть, а женщина не способна действовать. Просто в таких категориях Трейя анализировала наши взаимоотношения. По ее мнению, первая волна феминизма была связана со стремлением доказать, что женщины могут быть деятельны в той же степени, что и мужчины, в то время как вторая волна скорее возвращалась к традиционному пониманию бытования, которое по естественным причинам более близко женщинам. Во всем, что относится к этой теме, я буду придерживаться терминологии Трейи: как-никак здесь она была моим главным учителем. С другой стороны, ценности бытования охватывают настоящее, они предполагают принятие людей за то, что они есть, а не за то, чего они могут достичь; ценности бытования — это ценности человеческих отношений, терпимости, сочувствия и заботы.



23

Даймон (греч., daimon, daimonion) — в древнегреческой философии бестелесное существо рангом ниже богов, обладающее сверхчеловеческими силами и служащее для связи между людьми и богами. Считалось, что даймоны — космически необходимые порождения Мировой Души, предназначенные для действия на разных планах бытия, в том числе и в земных стихиях. В ранней греческой культуре даймонами нередко называли добрые души великих людей, живших в древнем «золотом веке», которые могут быть посланы для поддержки, защиты и духовного руководства к людям на земле, избранным для исполнения какой-то миссии. Самый известный — это «даймон Сократа», тайну которого разгадывали многие вплоть до XX в. В XX веке К. Г. Юнг писал, что и у него был личный даймон по имени Филемон. — Прим. отв. ред.



24

Харидас Чаудхури (1913–1975) — один из классиков интегральной философии, основатель Калифорнийского института интегральных исследований. — Прим. пер.



25

Норман Кузене (англ. Norman Cousins, 1915–1990) — видный американский политический журналист, писатель, защитник холистической медицины и поборник мира во всем мире. В книге «Исцеляющее сердце: Противоядие от паники и беспомощности» («The Healing Heart: Antidotes to Panic and Helplessness», 1983) Кузене, опираясь на свой опыт выздоровления от тяжелого сердечного недуга, приходит к выводу, что «здоровье каждого, включая здоровье будущих поколений, в большей степени зависит от здоровья общества и нации, чем от медицинских побед над болезнями». — Прим. отв. ред.



26

Ричард «Баки» Фуллер (1895–1983) — известный американский визионер, дизайнер, архитектор и изобретатель. — Прим. пер.



27

Институт Роки Маунтин — основанная в 1982 году организация, занимающаяся изучением проблем устойчивого развития и, в частности, производства и использования энергии. Находится в городе Сноумасс, штат Колорадо. — Прим. пер.



28

«Юкон, сержант королевской полиции» — полицейский телесериал (1956). — Прим. пер.



29

Цистерцианцы — римско-католический монашеский орден, основанный в XI в. группой монахов-бенедиктинцев. Орден отличается строгим монашеским уставом и суровой аскетической практикой. В настоящее время орден насчитывает около сотни монастырей; Олд Сноумасс — городок в штате Колорадо, неподалеку от Аспена. — Прим. пер.



30

Натаниэль Брэнден (англ. Nathaniel Branden, родился в 1930 г.) — американский психотерапевт и писатель, наиболее известен своими работами в области психологии самоуважения. — Прим. отв. ред.



31

Доктор Карл Симонтон — онколог, основатель «психологической онкологии», утверждающей, что психологическое состояние пациента влияет на ход лечения раковой болезни. — Прим. пер.



32

Бардо (букв, «промежуточное состояние») — термин тибетского буддизма, обозначающий пространство посмертного бытия сознания умершего, предшествующего новой инкарнации. — Прим. пер.



33

Сатори — японский термин, обозначающий в дзен-буддизме состояние просветления. — Прим. пер.





Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.