Онлайн библиотека PLAM.RU  




КОММУНИКАЦИИ — ПУТЕШЕСТВИЯ — СВЯЗЬ В РИМСКОМ ГОСУДАРСТВЕ

Только ведь небо меняет, не душу — кто за море едет.

Праздная нас суета томит: на судах, на четверках

Мчимся за счастием мы…

(Гораций. Послания, I, 11)

Когда римляне начали совершать далекие путешествия, в каких условиях, какими средствами передвижения они пользовались — сведений нет. Если верить письменным памятникам, то уже в конце царской эпохи, в 511 или 510 г. до н. э., сыновья Тарквиния Гордого, как об этом сообщает Тит Ливий, опираясь на сведения более ранних хроник, побывали в Дельфах в святилище Аполлона.

Только одно мы можем утверждать наверняка: римляне в отличие от греков рано стали думать о строительстве дорог. Избежать морских путешествий они, конечно, не могли, но — опять- таки в противоположность грекам — моря не любили, чарующих прелестей его словно не замечали, а сосуществование с морем воспринимали как вынужденную необходимость. Поэтому и мы обратимся сначала к общим условиям путешествий римлян и лишь затем коснемся их плавания по морю.

Римское или греко-италийское торговое судно

Быстрый расцвет Рима, политическое и экономическое расширение и экспансия Римского государства заставили его граждан вступить в контакты со многими странами и народами. Приходилось направлять к ним посольства и иные делегации, а когда влияние Рима вышло за пределы Италии, он уже не мог не считаться с волнениями и любыми беспорядками в провинциях и должен был своевременно посылать туда военные силы. Римляне полностью отдавали себе отчет в том, что быстрая переброска войск и регулярное снабжение провинциальных легионов продовольствием были возможны лишь при наличии развитой сети дорог. Понимали они и то, что города, расположенные на хороших, часто используемых трассах, имели больше шансов для экономического прогресса, с чем также были связаны торговые интересы граждан. К строительству дорог, прокладке коммуникаций побуждали их и личные потребности: римляне охотно ездили в курортные местности, ища исцеления разным недугам, а римская молодежь все чаще отправлялась за границу учиться — в Афины, где изучали философию и ораторское искусство, на остров Родос, где преподавали известные риторы, или на остров Кос, чтобы овладеть ремеслом врача.

Наконец, римляне с удовольствием посещали места, связанные с именами прославленных людей прошлого, города с богатой традицией. Цицерон рассказывает, что, когда он со своими знакомыми побывал в Платоновой Академии, кто-то из присутствовавших выразил свои впечатления такими словами: «Дано ли это нам от природы или вызвано неким заблуждением, что когда мы видим места, где, как мы слыхали, часто пребывали достопамятные мужи, то это волнует нас сильнее, чем когда мы либо слышим об их деяниях, либо читаем что-то ими сочиненное? Так, например, как волнуюсь сейчас я сам. Ибо мне приходит на ум Платон, который, как мы знаем, первым завел обыкновение предаваться здесь рассуждениям. Даже те садики, лежащие поблизости, не только напоминают мне о нем, но, кажется, открывают его живого моему взору. Здесь бывал Спевсипп, здесь же Ксенократ, здесь же и его ученик Полемон… Сами места имеют в себе такую силу, способную воссоздать для нас прошлое» (Цицерон. О пределах добра и зла, V, 2). Переданные здесь ощущения живого ума и впечатлительной души были хорошо знакомы великому оратору. Сам Цицерон во время своих путешествий стремился отыскать места, прославленные именами знаменитых людей: в Метапонте он посетил могилу Пифагора; в Агригенте на Сицилии не без труда обнаружил место погребения Архимеда и очень гордился этим открытием.

Особенно модными стали туристические поездки в эпоху Римской империи; люди путешествовали много и часто, с удобствами и без всяких забот. Вспомним, как в 8 г. н. э., вскоре после смерти Валерия Мессалы, его сын Котта отправился в путь вместе со своим другом Овидием и они беспечно проводили время, пока на острове Эльба их не настигло известие об опале поэта, которому было приказано немедленно явиться в Рим к Октавиану Августу. Поэт пишет позднее из ссылки своему другу Котте:

Нас с тобою вдвоем видел остров Эталия — Ильва
В час расставанья, когда слезы текли по щекам.

Овидий. Письма с Понта, II, 3, 83–84

Нередко к дальним странствиям побуждали не подлинней интерес к чужим краям, не любознательность, но скорее снобизм и тщеславие. Не стараясь узнать прекрасные пейзажи и памятники Италии, многие богатые римляне отправлялись в далекие заграничные вояжи: хвалили чужое не зная своего. Об этом с горечью пишет Плиний Младший: «Мы имеем обыкновение отправляться в путешествия и переплывать моря, желая с чем-нибудь познакомиться, и не обращаем внимания на то, что находится у нас перед глазами. Так ли уж устроено природой, что мы не интересуемся близким и гонимся за далеким; слабеет ли всякое желание, если удовлетворить его легко; откладываем ли мы посещение того, что можно всегда увидеть, в расчете, что мы можем это видеть часто, — но, как бы то ни было, мы многого не знаем в нашем городе и его окрестностях не только по собственному впечатлению, но и по рассказам. Будь это в Ахайе, в Египте, в Азии или в какой-нибудь другой стране, богатой диковинками и прокричавшей о них, мы об этом слушали бы, читали и все бы переглядели» (Письма Плиния Младшего, VIII, 20, 1–2).

С посещением достопримечательностей отдаленных областей связаны были и поездки с религиозными или научно-познавательными целями. Добровольные местные гиды давали приезжим различные пояснения, не всегда согласующиеся с истиной. В культовых центрах, в местах почитания какого-либо бога или героя проводниками бывали главным образом тамошние жрецы, хорошо осведомленные и об истории святилища, и об иных достойных внимания приметах того или иного города. Были и наемные гиды, которые за плату рассказывали приезжим все что угодно, мало заботясь об исторической точности и достоверности и давая полную волю своей фантазии, чтобы рассказ вышел более цветистым и чтобы увлечь туристов мифами и невероятными легендами.

О том, что роль гидов уже в древности оценивали по-разному, свидетельствует диалог Лукиана «Любитель лжи, или Недоверчивый». Здесь один из собеседников, Тихиад, не скрывает своего критического отношения к мифам и преданиям, о которых любят распространяться поэты, но еще больше его возмущают люди, поддерживающие и уважающие местные легенды. Иную точку зрения, гораздо более практичную, выражает другой собеседник. «Мой Тихиад! — говорит он. — …К поэтам и к городам можно было бы отнестись снисходительно. Удивительная прелесть вымысла, которую примешивают поэты к своим произведениям, необходима для их слушателей, афиняне же и фиванцы, и жители других городов стремятся придать такими рассказами большую важность своему отечеству. Если бы кто-нибудь отнял у Эллады эти похожие на сказки рассказы, то толкователи могли бы легко погибнуть с голоду, так как иностранцы и даром не пожелали бы слушать правду» (Лукиан. Любитель лжи, или Недоверчивый, 3–4).

Практичные римляне рано начали думать о том, как сделать путешествия более удобными и приятными, и прежде всего о строительстве дорог; при этом соответствующие условия в Италии были лучше, чем в Греции. И хотя за долгие столетия в сфере коммуникаций произошли огромные, далеко идущие перемены, римские дороги по-прежнему служат людям и по сей день. Одним из старейших или даже самым первым трактом, проложенным римлянами, была Виа Аппиа. Эта дорога построена в 312 г. до н. э. благодаря усилиям тогдашнего цензора Аппия Клавдия. Уже первые дороги создавались старательно и на века. На намеченной трассе двумя бороздами снимали один за другим слои земли, добираясь до скальных пород. На этом каменном основании укладывали затем последовательно четыре слоя различных материалов общей высотой до полутора метров. Первый слой, «статумен», составляли плоские камни, скрепленные глиной (около 30–60 см). На «статумен» укладывали плотным слоем мелкие камешки, осколки камней и кирпичей (высотой около 20 см). Третий слой (от 30 до 50 см) был из песка или гравия. Наконец, последний, верхний слой, «суммум дорсум», монолитный и гладкий, составляли широкие каменные плиты или же равномерно рассыпанный гравий — толщина верхнего покрытия также колебалась между 20 и 30 см. По обеим сторонам дороги пролегали тротуары, «маргинес», предназначенные для пешеходов и в свою очередь выложенные каменными плитами меньших размеров или же мощеные. Чтобы обезопасить покрытие дороги от разрушительного действия осадков, с обеих сторон тракта выкапывали небольшие рвы, куда могла стекать дождевая вода. 200-метровый отрезок такой дороги с тротуарами и мелиоративными рвами, прекрасно сохранившийся и датируемый I веком до н. э., был обнаружен итальянскими археологами в горах в окрестностях Абруццо.

Уже упоминавшаяся Виа Аппиа, называемая также Царицей дорог, вела от Капенских ворот на юг — в сторону Капуи, со временем же она была продолжена до Тарента и важного для морских коммуникаций порта Брундизий. Почти сто лет спустя стараниями цензора Гая Фламиния была построена еще одна известная римская дорога — Виа Фламиниа. Она вела через римские Фламиниевы ворота к городу Аримику, откуда в 187 г. до н. э. проложили хорошую дорогу — Виа Эмилиа (по имени инициатора постройки Марка Эмилия Лепида). Другое ответвление этой дороги, построенное в 115 г. до н. э., вело от Аримина до Пизы. К Пизе вела также дорога, о постройке которой хлопотал Гай Аврелий Котта. В эпоху империи Виа Аврелиа была продолжена до Приморских Альп. Значительно раньше, уже в первые столетия Римской республики, от Виа Аппиа провели дорогу через Латий, отсюда и ее название — Виа Латина. С Адриатикой Рим связывала Виа Салариа, проходившая через Реате в области сабинян.

Не ограничиваясь строительством дорожной сети на территории самой Италии, римляне равным образом заботились и о развитии коммуникаций в провинциях — как в стратегических целях, так и в целях торговых. Можно назвать, например, Виа Домициа в Галлии, построенную в 121 г. до н. э. Гнеем Домицием Агенобарбом и простиравшуюся от Родана (Роны) до восточного склона Пиренейских гор в Испании. Вдаль вела и Виа Юлия Августа, получившая это имя в эпоху Империи, но проложенная еще в конце II в. до н. э. благодаря усилиям Марка Эмилия Скавра. Она связывала Геную с городами Нарбонской Галлии. Примером далеких провинциальных трактов служит также Виа Эгнациа, пересекавшая Балканский полуостров от Диррахия до Амфиполя и далее до Византия — берегом Эгейского моря и Пропонтиды. Дороги получали названия или по имени инициаторов их строительства — Виа Аппиа, Виа Фламиниа, Виа Эмилиа, или же по тому месту, куда они вели, — Виа Остиенсис, проложенная до Остии, Виа Тибуртина, связывавшая Рим с Тибуром (Тиволи).

Сеть коммуникаций дополняли боковые артерии, соединявшие между собой главные трассы. Среди проложенных трактов особо выделяли «дороги государственные», которые связывали столицу с круп ней щи ми городами и главными центрами провинций. Поддержание этих дорог в хорошем состоянии входило в обязанности государства. От основных магистралей к небольшим городам, деревням и поселкам вели сельские дороги, «виэ вициналес». О них должны были заботиться местные власти, и это бывало зачастую, особенно в провинциях, тяжким бременем для населения. Наконец, третью группу составляли дороги частные, соединявшие уже названные сельские дороги с частными владениями. Понятно, что те, кому принадлежали эти дороги, содержали их на свой собственный счет, хотя пользоваться ими могли все.

Воин римского флота

И строительство дороги, и поддержание ее в хорошем состоянии требовало денег. Подсчитано, что строительство участка дороги длиной 121 км, проходящей по сравнительно благоприятной, удобной местности, свободной от естественных преград и не требующей ни прокладки туннелей, ни осушения болот, обходилось обычно в сто тысяч сестерциев. Ремонт дорог также был недешев, но, как мы знаем, расходы на поддержание государственных дорог брала на себя казна. В период долгих гражданских войн I в. до н. э. многие дороги пришли в негодность. Чтобы ускорить их восстановление, Октавиан Август обязал полководцев, за которыми было признано право на триумф, отстроить вновь какие-либо участки основных магистралей за счет захваченной военной добычи. Он сам показал в этом пример, оплатив из своей частной казны восстановление Виа Фламиниа от города Аримина. Поскольку помощи отдельных граждан было явно недостаточно, а частная казна правителя также не могла покрыть все расходы, Август возложил издержки на императорский фиск, и эта система сохранялась на протяжении всей эпохи Римской империи.

Часть римской дороги между Антиохией и Алеппо (провинция Сирия). II в. н. э.

Трудно представить себе сеть коммуникаций без соединяющих дороги мостов. Начало им положили еще весьма примитивные, деревянные мосты, опиравшиеся на непрочные, также деревянные, сваи. Именно такую конструкцию имел мост через Тибр. История его восходит к VI в. до н. э., а называли его просто мостом на сваях (понс Сублициус). Чтобы сделать мосты более прочными и надежными, в их конструкцию внесли важное изменение: отныне мосты опирались на каменные столбы. Грекам мосты такого типа были известны уже давно, о чем свидетельствуют следы подобных построек, обнаруженные в окрестностях Микен и восходящие к крито-микенской эпохе. Этруски, для архитектуры которых характерны арки, применяли их также при строительстве каменных мостов. Римляне восприняли конструкцию моста, унаследованную от этрусков, и усовершенствовали ее: на мощные опоры укладывали каменные или цементные блоки, толщина которых могла достигать 12 м; на такой основе возводили сводчатые арки из каменных блоков, скрепленных между собой железными скобами; места соединения заливались жидким оловом. Верхняя площадка моста шириной от 3 до 19 м была ограждена с обеих сторон балюстрадами. Для пеших путников делали по бокам специальные проходы, посередине же шла дорога для повозок и другого колесного транспорта. Сохранившиеся до нашего времени мосты показывают, что велики были достижения римлян и в этой области, как и в строительстве дорог. Примерами могут служить хотя бы античный мост Фабриция (нынешний Понте Кваттро Капи) или мост Цестия (нынешний Понте Сан Бартоломео). Крупнейшим успехом римских мостостроителей был, конечно же, мост Траяна на Дунае шириной 13–19 м и длиной более километра.

Для обозначения расстояний на дорогах римляне использовали ту же систему, что и Птолемеи в Египте; практиковали ее, вероятно, и в других эллинистических государствах. Расстояния отмечали при помощи столбов или просто больших камней — милиариев, установленных через каждые 1000 шагов, что составляло 1485 м. Милиарии — ценный источник, помогающий воссоздать, представить себе сеть римских дорог: надписи на этих камнях содержат сведения о том, чьими стараниями была построена та или иная дорога, — кто наблюдал за ходом работ, кто руководил ими, когда она была введена в эксплуатацию. На милиариях обозначали и расстояния между городами: учреждение этого обычая по традиции приписывается Гаю Гракху. Особое назначение имел «золотой милиарий», установленный по приказу Октавиана Августа на римском Форуме — в месте, где сходились главные магистрали Римского государства. Камень этот как бы символизировал центр империи, исходную точку знаменитых дорог, по которым римские легионеры шагали к победам и завоеваниям — бесконечным завоеваниям, приведшим затем к упадку громадной Римской державы.

Для поездок и транспортировки разной клади римляне пользовались повозками нескольких типов. Повозки были двух- и четырехколесные, предназначенные для коротких и дальних путешествий, рядом с простыми, скромными повозками на римских дорогах можно было встретить и роскошные, сделанные весьма искусно и богато украшенные. И в этой области проявлялись столь характерные, особенно для эпохи империи, страсть римлян к удобствам, желание выставить напоказ свое богатство, тщеславие, снобизм.

Если приходилось спешить и не нужно было брать с собой много багажа, римляне отправлялись в путь в легкой двуколке, называемой «цизиум» или «бирота». Пользовались также «эсседой» — легкой колесницей, открытой спереди и запряженной парой лошадей. Образцом для нее послужила военная повозка галлов, но детали ее устройства нам не известны. Эсседы бывали небольшие, и управлять ими мог сам путешественник, но бывали и более крупных размеров — там помещались и седок, и возница. У латинских авторов мы часто находим упоминания о повозке, именовавшейся «карпентум»: это был элегантный двухколесный дорожный экипаж местного, италийского происхождения, в который впрягали двух или четырех коней или мулов. Он был приспособлен к дальним поездкам, а на случай дождя был предусмотрен задергивающийся наверху полог. В Риме пользоваться этой повозкой можно было лишь при поездках на религиозные празднества, во всех иных ситуациях такое право, право на карпентум, принадлежало только высшим должностным лицам, а в эпоху Империи — также женщинам из императорской семьи. За пределами Рима подобных ограничений не было, но обычно в экипажах такого типа выезжали знатные женщины. На монете, выбитой при императоре Калигуле в честь его матери Агриппины, изображен типичный карпентум, запряженный мулами.

Акведук и виадук через реку Гард (Южная Франция)

Существовало также несколько типов четырехколесных повозок. Так, широко распространена была «рэда» — большая, вместительная повозка, которую тащили пара или четверка коней или мулов; в нее могли сесть семь-восемь человек. Рэда служила для далеких переездов, использовали ее и для перевозки багажа или же государственной почты. Изящной, элегантной отделкой отличался первоначально экипаж, называемый «петорритум»; позднее, в Римской империи, так стали именовать обычную подводу. Двух- или четырехконная повозка италийского происхождения — «пилентум» — была устроена примерно так же, как карпентум: она имела, в частности, крытый верх. Ездить в таком экипаже дозволялось лишь жрицам или женщинам, принимающим участие в религиозных обрядах. Со временем это ограничение отпало и пилентум стал повсеместно использоваться женщинами как обычное для них средство передвижения. Но, пожалуй, самой роскошной четырехколесной повозкой была «каррука» — открытая дорожная карета с высоким кузовом, легкая и быстрая, прекрасно отделанная снаружи и удобно устроенная внутри, так что в ней можно было хорошо отдыхать во время поездки и даже выспаться.

На других повозках перевозили поклажу — среди них также были двух- и четырехколесные. Прочную телегу — «плавструм» — с колесами, выточенными из одного бревна, без спиц, тащили волы, мулы или ослы. Особенно тяжелые грузы везли на телеге с низкими, очень прочными колесами — ее именовали «серракум». Напротив, удобная специально оборудованная изнутри «арцера» с крытым верхом служила для перевозки больных и инвалидов. Была еще особая четырехколесная подвода для транспортировки военных грузов: она была кельтского происхождения и называлась «каррус».

Не следует смешивать ее с двухколесной повозкой, именовавшейся «куррус». Она тоже была разных типов, а ее назначение было очень широким и разнообразным. Для всех типов этой повозки было характерно то, что закрытая спереди и с боков, она была сзади открытой и вмещала двух человек: спереди стоял возница, а за ним располагался седок. Жрецы-фламины путешествовали в особых дугообразных куррусах с изогнутым сводчатым верхом, на который натягивали полог. «Триумфальный куррус», как видно из его названия, использовался во время триумфов: одержавший победу полководец въезжал на нем в Рим, на Капитолий. Богато украшенный, отделанный слоновой костью «куррус триумфалис» был запряжен четверкой белых коней и вообще имел вид праздничный, как и подобало в этих случаях. Его именовали также квадригой, однако этот термин чаще применяли к тем колесницам, которые участвовали в гоночных состязаниях в цирке. Вспомним, наконец, и боевые повозки, называемые «куррус фалькатус» (от «фальцес» — косы), ибо их дышла и оси имели изогнутые железные острия, наносившие немалый урон плотным рядам неприятельских войск.

Если, отправляясь в путь, в повозку впрягали ослов или мулов, путешествие, по всей видимости, длилось дольше, ведь эти животные не могли сравниться с быстрыми лошадьми. Опоздав к другу, Марциал ссылается на медлительность своих мулов:

То, что в десятом часу добрались мы до первого камня,
Ставится это тобой лености нашей в упрек.
Если по правде сказать, не я, а ты тут виновен:
Я ведь приехал к тебе, Пет, на твоих же мулах.

Марциал. Эпиграммы, XI, 79

Есть свидетельства, что не только в Италии, но и в провинциях (например, в Египте) существовали в эпоху Августа своего рода частные транспортные агентства, которые или сами обслуживали путешествующих, или предоставляли для найма упряжных животных, иногда даже на длительное время. Предприниматель имел в своем распоряжении множество повозок, лошадей, ослов и мулов, а также держал у себя на службе возниц, обязанных, кроме того, ухаживать за животными и поддерживать в хорошем состоянии дорожные экипажи. Всю ответственность за перевозки нес предприниматель: сохранились списки владельцев таких «агентств», но не людей, на них работающих. В одном из египетских папирусов этого времени мы находим жалобу предпринимателя начальнику местной полиции на человека, занимавшегося какими- то транспортными операциями: предприниматель по имени Каллистрат одолжил ему на год нескольких ослов со всей упряжью. Человек же этот о животных не заботился, одного осла потерял или сам загубил и к тому же не все предметы упряжи возвратил их владельцу. В своей жалобе Каллистрат требовал арестовать виновного, передать его в руки властей, дабы он вернул стоимость погибшего осла и оплатил наем остальных ослов за тот период, когда он, вопреки договору, ими не пользовался. Потерпевший убыток предприниматель стремился возвратить себе также седло, сумки и другие предметы.

Подобные же «пункты проката» располагались и в Риме у городских ворот. Здесь, в «коллегии возниц», можно было нанять экипажи и повозки, чтобы разместить там всех домочадцев, слуг, рабов, которых брали с собой скорее из тщеславия. Эффектные, многолюдные выезды за город считались в Риме особенно престижными. Гораций, не любивший излишней, преувеличенной пышности, предпочитал ездить один, без длинной свиты и внешних эффектов:

…Я не взвалил на себя непривычное бремя…
Множество слуг и коней содержать на лугах травянистых,
Чтобы в колясках своих разъезжать. А нынче могу я
Даже и в самый Тарент отправляться на муле кургузом,
Коему спину натер чемодан мой, а всадник — лопатки, —
Не упрекнут меня в скупости: я ведь не претор, не Тиллий,
Едущий вскачь по Тибурской дороге, и пятеро следом
Юных рабов — у иного кувшин, у иного урыльник.

Гораций. Сатиры, 1, 6, 100–109

Однако зачастую поездки в сопровождении многочисленных слуг бывали действительно необходимы по соображениям безопасности: рабы исполняли в этом случае роль личной охраны. Характерно в этом отношении письмо Плиния Младшего, где рассказывается, что некий римский всадник по имени Робуст добрался вместе с другом Плиния Скавром до города Окрикула, а затем таинственно исчез. Адресат письма, возможно, сам занимавшийся розысками, просил Скавра приехать и помочь отыскать след, «где искать дальше». «Он приедет, боюсь, напрасно, — пишет Плиний. — Я подозреваю, что с Робустом случилось то же, что когда-то с Метилием Криспом, моим земляком. Я…при его отъезде подарил ему сорок тысяч сестерциев на обзаведение всем необходимым, но потом не получил ни письма от него, ни известия о его смерти. Погиб ли он от руки своих рабов или вместе с ними, неизвестно; только больше не появлялся ни он сам, ни кто-либо из его рабов; не появлялся никто и из рабов Робуста» (Письма Плиния Младшего, VI, 25, 1–4).

Итак, дороги были небезопасны и лучше было не отправляться в путь одному. И все же большая, пышная свита рабов, с которой выезжал состоятельный римлянин, едва ли была нужна ему для охраны его жизни и имущества. И никогда еще страсть к роскоши, мотовство, снобистские замашки, кичливость в сфере передвижения не проявлялись столь активно, как в эпоху Римской империи.

Об этом, как и о других вредных обычаях своих современников, с осуждением пишет философ-моралист Сенека: «Все путешествуют так, чтобы впереди них мчалась нумидийская конница и двигался отряд скороходов; стыдно, если никто не будет сгонять встречных прочь с дороги, если столб пыли не будет оповещать всех, что едет порядочный человек. У всех есть мулы, чтобы возить сосуды из хрусталя и мурры и чаши чеканки знаменитых мастеров; стыдно, если кому-то покажется, что вся твоя поклажа не боится тряски. Всех мальчишек (рабов. — Прим. пер.) везут вымазав им лица, чтобы нежная кожа не пострадала от солнца или стужи; стыдно, если во всей их толпе будет хоть один без мази на здоровом лице» (Сенека. Нравственные письма к Луцилию, CXXIII, 7).

Но из тех же писем выясняется, что и сам философ не вполне был свободен от боязни общественного мнения и ему трудно было преодолеть в себе тягу к удобствам и даже к роскоши. Езда на простой, случайной подводе вызывает у него не только стоические восторги, но и невольный стыд перед окружающими. «В сопровождении немногих рабов, умещающихся в одной повозке, без всяких вещей, кроме тех, что на нас, мы с Максимом (Цезенний Максим, близкий друг Сенеки, сопровождавший его в ссылку на Корсику. — Прим. пер.) уже два дня живем блаженнейшей жизнью. Тюфяк лежит на земле, я — на тюфяке. Один дорожный плащ заменяет простыню, другой — одеяло. Завтрак наш таков, что от него нечего убавить, он готовится за пять минут и не обходится без сухих смокв… Повозка, в которой я еду, самая грубая. Мулы бредут и только тем и доказывают, что они живы; погонщик бос, и не из-за жары. С трудом заставляю себя согласиться, чтобы люди считали эту повозку моей: еще упорна во мне извращенная привычка стыдиться того, что правильно. Стоит нам встретить путешественника с сопровождением, я невольно краснею, если оно выглядит почище. Вот и доказательство тому, что одобряемое и восхваляемое мною еще не укрепилось во мне непоколебимо. Кто стыдится убогой повозки, тот будет кичиться роскошью. Покамест успехи мои невелики: я не осмеливаюсь на глазах у всех довольствоваться малым, и до сих пор меня заботит мнение проезжих».

Мучительно изживая в себе эту нравственную раздвоенность, Сенека далее клеймит всех, кто «восхищается лишним», цитируя при этом Вергилия:

«Важно ли, что мулы у него откормлены и все одной масти?
Что повозка вся в резьбе? Что крылоногие скакуны
В пестрых все чепраках и в пурпурных попонах узорных;
Звонко бренчат у коней золотые подвески под грудью,
В золоте сбруя у всех и в зубах удила золотые?»

«От этого не станет лучше ни хозяин, ни мул. Марк Катон, цензор… ездил на мерине, да еще вьючил его мешками вперемет, чтобы возить с собой пожитки. Как бы я хотел, чтобы он повстречал по дороге кого-нибудь из наших щеголей, что гонят перед собой скороходов, нумидийцев и столб пыли! …До чего славный был век, когда справивший триумф полководец, бывший цензор, более того — Катон довольствовался одной лошаденкой, да и ту делил с вьюками, свисавшими по обе стороны. И разве ты не предпочел бы всем раскормленным иноходцам, всем рысакам и скакунам одну эту лошадь, которой стер спину сам Катон?» (Там же, LXXVII, 2—10).

Письма Сенеки позволяют не только представить себе нравы современного ему общества, но до некоторой степени и характер самого автора. Ту же двойственность, известную непоследовательность, несовпадение во многом принципов и жизненной практики можно найти у него и тогда, когда мы встречаем его путешествующим не в простой повозке, а в роскошных носилках.

Носилки, паланкины, которыми в Греции вплоть до эпохи эллинизма пользовались мало, получили в Риме самое широкое распространение, особенно при империи. В них передвигались и в городе, и за его пределами, как мужчины, так и женщины. Носилки были двух видов. Один из них — лектика, носилки в форме ложа на четырех низких ножках, позволявшие путешествовать лежа. Другой вид — «селла гестаториа», своего рода переносное кресло. Носилки, изготовленные из дерева и плетеных ивовых прутьев, были сверху покрыты балдахином, изнутри устланы подушками, по бокам огорожены занавесками, заслонявшими сидевшего в паланкине от взоров зевак. Со временем появились слюдяные окошечки, через которые можно было смотреть по сторонам. Наряду со скромными, ничем не украшенными носилками на городских улицах все чаще встречались богатые, искусно сделанные паланкины, инкрустированные бронзой или серебром.

Несли эти паланкины семь или восемь человек (отсюда названия: «гектафорон» или «октофорон»). Функцию эту исполняли рабы — лектикарии, выделявшиеся особой одеждой, указывавшей на их занятие: нечто вроде позднейшей ливреи (короткий, но теплый дорожный плащ — пенула).

Пользоваться носилками имели право не все, и привилегия эта то охватывала лишь узкий круг высокопоставленных лиц, то вновь становилась достоянием многих. До эпохи правления Цезаря они были средством передвижения исключительно для жен сенаторов или вообще пожилых женщин. Цезарь распространил привилегию на всех замужних римлянок старше сорока лет. В дальнейшем пользование паланкинами превратилось не только в предмет моды и людского тщеславия, но и в серьезную проблему для густонаселенных городов: чтобы как-то упорядочить уличное движение, императоры вынуждены были запрещать в определенные часы пользоваться теми или иными средствами передвижения. Так, уже Цезарь должен был установить новый муниципальный закон, согласно которому любой колесный транспорт мог появляться на улицах города лишь по прошествии десяти часов от восхода солнца. Запрет не распространялся только на те повозки, на которых либо доставляли строительные материалы для общественных работ, либо вывозили мусор с мест, где сносили старые дома. Подводы, прибывшие в город до восхода солнца, должны были после разгрузки отправляться назад.

Заботясь о поддержании порядка на городских улицах, а также о сохранении в хорошем состоянии мостовых и о том, чтобы предотвратить падение неустойчивых, плохо построенных доходных домов, императоры вводили все новые ограничения для движения колесного транспорта. Адриан издал эдикт, запрещавший сильно перегруженным повозкам въезжать в города. Однако жизнь заставила его отступить от этого строгого предписания, ибо бурный рост монументального строительства в столице империи требовал ввоза в Рим именно «тяжелых» строительных материалов, в том числе каменных блоков огромного веса.

Без каких-либо ограничений могли пользоваться паланкинами весталки и жрецы, отправлявшиеся на поклонение святыням и вообще в поездки с религиозными целями. В эпоху империи право путешествовать со всеми удобствами, в носилках было даровано также женщинам, принадлежавшим к императорской семье.

Спешащих, измученных уличным шумом и многолюдьем, усталых пешеходов, расталкиваемых к тому же носильщиками паланкинов, эти привилегированные особы, удобно устроившиеся на носилках, нередко просто раздражали:

Если богач спешит по делам — над толпы головами,
Всех раздвинув, его понесут на просторной либурне;
Там ему можно читать, писать или спать по дороге, —
Ежели окна закрыть, то лектика и дрему наводит;
Все же поспеет он в срок; а нам, спешащим, мешает
Люд впереди, и мнет нам бока огромной толпою
Сзади идущий народ: этот локтем толкнет, а тот палкой
Крепкой, иной по башке тебе даст бревном или бочонком;
Ноги у нас все в грязи, наступают большие подошвы
С разных сторон…

Ювенал. Сатиры, III, 239–248

Не удивительно, что Сенека, призывающий Луцилия стоически относиться к жизни и ее тяготам, вынужден оправдываться перед ним из-за своего пристрастия к носилкам: «Я как раз вернулся с прогулки в носилках; впрочем, если бы я столько же прошел пешком, усталость была бы не большей. Когда тебя подолгу носят, это тоже труд и, видно, еще более тяжелый из-за своей противоестественности. Природа дала нам ноги, чтобы мы сами ходили… Изнеженность обрекла нас на бессилие, мы не можем делать то, чего долго не хотели делать. Однако мне необходимо было встряхнуться, для того ли, чтобы растрясти застоявшуюся в горле желчь, или для того, чтобы по какой-то причине стеснившийся в груди воздух разредился от качания носилок. И я чувствовал, что оно мне помогает, и поэтому долго и упорно двигался туда, куда манила меня излучина берега…» (Сенека. Нравственные письма к Луцилию, IV, 1–2). Путешествие на носилках оказывалось, таким образом, иногда тягостным для человека, сидевшего наверху, — о рабах, несших его паланкин, философ здесь и не вспоминает, хотя именно он в другом своем письме призывал уважать человеческое достоинство раба.

Как осуществлялся контроль за пользованием носилками и действительно ли применяли жесткие санкции к нарушителям привилегии, мы не знаем. Но если подобный контроль и существовал, то всегда находились ловкие пройдохи, способные безнаказанно разъезжать на носилках, не имея на то никакого права. Одну из таких ситуаций описывает Ювенал. Упомянутый сатириком горожанин без труда прокладывал себе дорогу в уличной толпе, указывая всем на паланкин, который несли за ним, задернув занавески, и в котором якобы сидела больная или беременная женщина:

…Так и теснятся носилки, и жены идут за мужьями —
Хворая эта, беременна та — всюду тянутся жены.
Муж, наторевший в привычном искусстве, для той, кого нету,
Просит, а вместо жены — пустое закрытое кресло:
«Галла моя, — говорит. — Поскорей пропусти, что ты медлишь?»
— «Галла, лицо покажи» — «Не тревожьте ее: отдыхает»

Ювенал. Сатиры, I, 121–126

Житель полуострова, почти со всех сторон окруженного морями, римлянин, однако, долгое время словно не замечал ни красот Нептунового царства, ни пользы, которую оно несло людям, ни угрозы со стороны заморского неприятеля. Он видел в море только грозную стихию, и жить рядом с ней казалось римлянам неудобным и опасным.

Правда, Флавий Вегеций Ренат, автор трактата «О военном деле», писал в IV в. н. э., что «римляне всегда располагали большим флотом и в любой момент могли привести его в состояние боевой готовности — не потому, что их принуждала к тому необходимость — ибо кого им было бояться! — но затем, чтобы показать мощь и славу своего имени». Вместе с тем слово «всегда» мало о чем говорит, ведь нам не известно, к какому периоду относит Вегеций возникновение римского флота. «Кого им было бояться?» На этот вопрос мы может ответить: прежде всего Карфагена. И как раз стратегическая необходимость заставила римлян строить корабли. До появления военной угрозы из-за моря жители Италии не думали об организации обороны на побережье и отнюдь не готовились к битвам на море. Они были всеми нитями привязаны к земле, к пашне, и, как отмечает Катон Старший в начале своей книги «О сельском хозяйстве», самой большой похвалой для римлянина былых времен были слова: «хороший земледелец», «хороший сельский хозяин». Много должно было смениться поколений, прежде чем стало возможным сказать о римлянине: «хороший моряк».

Несомненно, какое-то представление о морских коммуникациях римляне имели и прежде, ведь еще их предки — латиняне соприкоснулись некогда с троянским флотом Энея. Однако мы не знаем даже, каким путем и при помощи каких плавучих средств добрались в конце VI в. до н. э. до Дельф сыновья Тарквиния Гордого. Зато известно, что, когда в III в. до н. э. опаснейшим противником римлян стал Карфаген, они поначалу выступили против опытных карфагенских мореходов на примитивных, лишенных маневренности судах с командой, составленной из недавних земледельцев. Рим долго избегал войн на море, обеспечивая себе мир договорами с Карфагеном. В то время как власть Рима распространялась на суше на все новые и новые области Италии, побережье охраняли от морских разбойников этруски на севере и греки на юге. Далеко не сразу втянулись римляне и в заморскую торговлю, предоставляя греческим городам на юге Италии самим заботиться о своих торговых интересах. Наконец, когда римляне сами начали бороться с пиратством и охранять берега своего полуострова, они не строили собственных кораблей, а захватывали греческие.

Лишь угроза со стороны Карфагена, исходившая для Рима сначала с острова Сицилия, а затем непосредственно из Испании и Африки, вынудила римлян осознать, как важно было господство на море для военного и политического преобладания среди народов античного мира. Они осознали и то, какое значение имели хорошо оснащенные и защищенные морские порты — такие, например, какими обладала Сицилия. Годом рождения римского флота стал 260 год до н. э., когда сенат принял решение построить военные корабли для борьбы с Карфагеном. Таким образом, римские суда не прошли долгого пути эволюции от плотов и простейших лодок до все более совершенных форм, а возникли на основе уже имевшихся готовых образцов.

Первые римские корабли были предназначены для войны, но они же явились прообразом и тех судов, которые использовались для целей торговых и туристических. На принятие сенатом решения о постройке флота повлияло и развитие политических отношений с другими италийскими городами, как об этом рассказывает Полибий. Города, боявшиеся сухопутных сил Рима, перешли на его сторону, но еще больше приморских городов отпали от римлян, опасаясь карфагенского флота. Теперь, чтобы сохранить контроль над всей Италией, римляне должны были бросить вызов Карфагену и на море. «Они видели, что война затягивается и истощает их, а потому в первый раз тогда принялись за сооружение судов в числе ста пятипалубных и двадцати трехпалубных.

Но так как для строительства пятипалубных судов не было опытных мастеров, ибо в то время никто в Италии таких судов не использовал, то предприятие это привело римлян в большое затруднение. И вот здесь-то и можно видеть со всей ясностью величие духа римлян и их отвагу в начинаниях. Действительно, не имея средств к войне на море не то что значительных, но вообще каких бы то ни было, никогда ранее не помышляя о морских завоеваниях и впервые задумавши это теперь, они принялись за дело с такой уверенностью, что решили тотчас, еще до испытания себя, померяться в морской битве с теми самыми карфагенянами, которые со времен их предков неоспоримо владычествовали на море…Когда римляне впервые задумали переправить свои войска в Мессану (ныне Мессина в Сицилии. — Прим. пер.), у них не было не только парусных кораблей, но и длинных судов вообще и даже ни одной лодки. Пятидесятивесельные корабли и трехпалубные они взяли у тарентинцев и локрян, а также у элеатов и неаполитанцев и на этих судах смело переправляли войска. В это время в проливе на римлян напали карфагеняне; один неприятельский палубный корабль в порыве усердия бросился вперед, очутился на берегу и попал в руки римлян». Не скрывая своего восхищения энергией и находчивостью граждан Вечного города, Полибий подчеркивает и то, как помог им этот нечаянный успех: по образцу трофейного корабля римляне и построили весь свой флот, «так что очевидно — не будь такого случая, они при своей неопытности не могли бы выполнить задуманное» (Полибий. Всеобщая история, I, 20, 7, 9—16).

Трирема (фрагмент рельефа)

Немалые трудности были у римлян и с обучением будущих моряков. Готовили и тренировали их на суше: сидя на скамьях, установленных в ряд, наподобие скамеек для гребцов, они учились обращаться с веслами, привыкали к выполнению ритмичных движений под аккомпанемент флейты. И все же когда семнадцать новых кораблей вышли в море, держа курс на Сицилию, и на первой же стоянке, еще в порту, были окружены карфагенским флотом, команда сбежала на берег, а командир «эскадры» и все корабли оказались в руках неприятеля. Натренированные и обученные на суше римские моряки не могли показать свое искусство в открытом море и завязать сражение. И тогда кто-то, как пишет Полибий, или, как полагают некоторые, не кто иной, как Архимед посоветовал им сооружать на кораблях деревянные настилы, снабженные мощными крюками; при помощи тросов и лебедок настилы опускались на палубы вражеских судов, цепляясь крюками за их обшивку; вооруженные моряки вступали в бой с противником, не ожидавшим такого нападения, и здесь, на вражеских кораблях, могли сражаться, как в открытом поле. Так впервые в истории войн был применен абордаж. Этот метод принес римлянам тем большую пользу, что при победе им доставалось судно противника и флот их тем самым увеличивался.

Терминология древнеримских кораблей богата и разнообразна. Многочисленные названия судов указывали и на тип корабля, и на его функции — военные или торговые. Среди боевых судов различали:

1) «навис лонга» — корабль, построенный по образцу греческих военных судов;

2) «навис преториа» — флагманское судно, на котором находился предводитель флота и развевался флаг;

3) «навис актуарна» — легкое разведывательное судно, служившее также для транспортировки пеших воинов и конницы;

4) «целокс» — легкое, быстроходное, маневренное судно, также предназначавшееся для разведки;

5) «лемб» — столь же легкое и быстрое небольшое судно, использовавшееся и для разведки, и для связи между кораблями или между всей флотилией и береговыми службами.

Торговые суда, в свою очередь, подразделялись на ряд категорий — в зависимости от размеров и тоннажа, от формы и функций (например, «навис фрументариа» — корабль для перевозки зерна). По сравнению с боевыми судами торговые корабли имели более широкую палубу, были более вместительны и грузоподъемны. Тоннаж их непрерывно увеличивался: от нескольких тонн до нескольких сотен тонн.

Но как бы ни совершенствовали римляне свой флот, как бы хорошо и надежно ни оснащали они корабли, как бы ни обучали и тренировали моряков, морская стихия упорно не покорялась человеку: громадные волны и бушующие ветры грозили потопить и часто топили древние суда. Счастлив бывал тот человек, кого буря застигла неподалеку от берега и он имел надежду спастись сам или даже спасти свое имущество.

В века более поздние было введено так называемое береговое право, позволяющее правителю или владельцу земли, на которую волны выбросили то, что осталось от затонувшего корабля, присваивать себе эти чудом сохранившиеся материальные ценности. В древности же тех, кто, пользуясь смятением и паникой во время кораблекрушения, пытался воспользоваться чужим добром, захватить имущество потерпевших, решительно осуждали. Было даже предусмотрено, что, «если в минуту опасности человек бросает свое добро в море, то не для того, чтобы избавиться от него, а для того, чтобы избавиться от опасности» (Дигесты, 47, 9, 1, 4).

Во II в. н. э. император Антонин сурово наказывал за присвоение имущества лиц, пострадавших от кораблекрушения. Если что-либо было отнято у них силой, то виновного в этом римского гражданина надлежало высечь розгами и отправить на три года в ссылку, а в особых случаях — даже на принудительные работы. Порка до известной степени приравнивала свободного гражданина к рабу: рабов за такое же преступление также ждали розги и работа в каменоломнях и на рудниках. В дальнейших установлениях Антонина речь шла еще и о конфискации одной трети имущества осужденного и лишении его гражданских прав за посягательство на собственность жертв кораблекрушения. Подобные меры заставляют предположить, что ограбления потерпевших происходили довольно часто и стали настоящим бедствием.

Овладение морскими коммуникациями способствовало расцвету римской внешней торговли и вообще развитию мореплавания. Это, в свою очередь, требовало создания удобных и хорошо оснащенных портов, хотя римские порты еще долго не могли равняться с портами других стран. Находившаяся неподалеку от Рима Остия была портом речным. Уже Цезарь планировал перестроить ее и изменить устье Тибра таким образом, чтобы морские корабли могли доходить до Рима. Смерть Цезаря помешала реализовать эти обширные и смелые проекты. Осуществил их лишь император Клавдий в 42 г. н. э.; при этом была использована небольшая бухта в 3 км от устья Тибра и там заложен новый порт Остии, который римляне называли просто Порт. Строительство длилось 12 лет, так что открытие нового порта состоялось уже в правление Нерона. Строительные работы потребовали огромных затрат труда и денежных средств. Была сооружена большая пристань; бухта соединена с Тибром широким и глубоким каналом, способным пропускать морские суда; между волнорезами был насыпан искусственный остров, где поставили маяк. Фундаментом острова послужил специально затопленный в этом месте громадный корабль. Маяк на острове был воздвигнут по образцу знаменитого Александрийского маяка. Прошло полвека — и уже этот новый порт перестал удовлетворять потребностям постоянно растущей римской торговли. В 101–104 гг. по приказу Траяна позади порта Клавдия был создан внутренний водоем, также связанный каналом с Тибром. Вокруг водоема располагались обширные хранилища и склады товаров и были поставлены две статуи: Благополучия и Удачи.

На берегу кипела настоящая портовая жизнь: все заполнилось людьми, обслуживавшими приплывшие и вновь уходящие суда, — ремесленниками, грузчиками, складскими рабочими. Тут и там возникали конторы торговых посредников, объединения купцов, торгующих тем или иным товаром, землячества иноземных торговцев. Создавались и небольшие порты, где бросали якорь корабли, которым даже в мирное время поручалось контролировать побережье. Для этой цели были выделены два больших флота, ведших наблюдение со стороны Тирренского и Адриатического морей. Опорной базой одного из флотов стали Мизены в Кампании: стоявшие там корабли «опекали» морские порты в Остии, Путеолах, Байях, Центумцеллах (ныне Чивитавеккья), Алерии на Корсике и Каралах (совр. Кальяри) на юге Сардинии. Другой флот, базировавшийся в Равенне, нес наблюдение за портом в Аквилее. Помимо этих главных морских соединений было еще шесть флотов: юлийский — его стоянка находилась в городе Форум Юлии (ныне Фрежюс в Провансе); александрийский — в Александрии Египетской с отдельными группами кораблей в Триполи и Кесарии на Северном побережье Африки; сирийский — в Селевкии, в его задачу входило наблюдение за портами в Пирее, Эфесе и Теосе и над всеми морскими коммуникациями в Эгейском море; ливийский флот имел базу в Аполлонии; понтийский — в Кизике и Трапезунде на Черном море; наконец, британский размещался в порту в Дубрах (нынешний Дувр), расположенном по одну сторону пролива Ла-Манш, и в Гессориаке (совр. Булонь) по другую сторону пролива.

Изображение порта в Остии на монете Нерона

Плиний Младший, участвовавший в заседании совета, созванного императором Траяном в Центумцеллах для решения различных судебных вопросов, имел возможность ознакомиться с ходом строительных работ в тамошнем порту: «Тут в заливе как раз устраивают гавань. Левая сторона ее уже прочно укреплена, на правой работают. Прямо против входа в гавань поднимается остров, о который разбиваются волны; суда могут спокойно войти в гавань и с одной, и с другой стороны. Остров этот подняли с искусством, заслуживающим внимания: широчайшая баржа подвезла ко входу в гавань огромные скалы; сброшенные одна на другую, они в силу собственной тяжести не сдвигаются с места и постепенно образуют нечто вроде дамбы; над водой уже выдается каменная гряда, ударяясь о которую волны, вздымаясь, разбиваются. Стоит грохот, море бело от пены. На скалы потом поставят столбы и с течением времени возникает как бы природой созданный остров. Эта гавань получит навсегда имя своего создателя (Траяна. — Прим. пер.) и будет спасительным пристанищем, ибо берег этот на огромном пространстве лишен гаваней» (Письма Плиния Младшего, VI, 31, 15–17).

Марку Випсанию Агриппе, зятю Августа, Рим обязан постройкой другого крупного военного порта — порта Юлия в Мизенах, при создании которого были использованы Лукринское и Авернское озера в Кампании. Особенно известен был александрийский порт, значение которого возросло, когда Египет превратился в главную житницу Рима, столицы империи. Между Александрией и Римом курсировал большой торговый флот; в его состав входили огромные для того времени транспортные корабли длиной 55 м и шириной 13 м. Перевозили они от 1200 до 1300 т различных товаров, и Александрия стала одним из самых больших международных портов античного мира.

Совершая далекие путешествия, длившиеся иногда много дней подряд, римляне, как и греки, охотно останавливались отдохнуть и даже переночевать у знакомых. Но в отличие от Греции здесь не существовало особого «права на гостеприимство» и не было специальных соглашений между городами о проксении. В Италии путешественник мог остановиться лишь у родственников или знакомых. Были здесь и гостиницы, постоялые дворы, трактиры, разбросанные вдоль проезжих дорог. Гораций в «Сатирах» описывает такое типично римское путешествие от Рима до Брундизия. Вместе с поэтами Вергилием и Варием и греческим ритором Гелиодором он сопровождал Мецената в его поездке в качестве дипломатического представителя Октавиана для переговоров с Марком Антонием. Останавливаться им приходилось во многих местностях, пользуясь гостеприимством знакомых. Иногда ночевали на постоялых дворах. Путь до Южного побережья Италии занял у них 15 дней.

Насколько было распространено в Риме частное гостеприимство, говорят письма Цицерона и Плиния Младшего. Великий римский оратор, собираясь приехать со своими знакомыми к себе в Тускуланское поместье, заранее предупреждает об этом жену и требует, чтобы все там было готово к приему гостей. «В Тускульскую усадьбу думаю приехать либо в ноны, либо на следующий день. Пусть там все приготовят. Со мной, возможно, будет несколько человек, и мы, полагаю, задержимся там на более долгий срок. Если в бане нет ванны, пусть устроят. Пусть приготовят и прочее, необходимое для питания и здоровья» (Письма Марка Туллия Цицерона, CCCCXLII). (Заметим попутно, что Цицерон не всегда давал поручения своей Теренции таким холодным, властным тоном: близился день, когда, оставив свою первую жену, Цицерон вступит в брак с молодой и богатой Публилией.)

О том, как хорошо приняли Плиния в доме его друга Понтия Аллифана в Кампании, мы узнаём из письма благодарного гостя. Самого Понтия в это время не было дома, но он поручил своим домашним встретить гостя как можно радушнее: «Столько городской и деревенской снеди нанесли мне от твоего имени. Хоть это и бессовестно, но я все взял: и твои меня просили взять, и сам я побоялся, что, если не возьму, ты рассердишься и на меня, и на них.

Впредь, однако, если у тебя меры не будет, она будет у меня. Я уже заявил твоим, что если они опять принесут столько же, то все заберут назад. Ты скажешь, что мне следует пользоваться твоим добром, как своим собственным, — я и буду беречь его, как свое» (Письма Плиния Младшего, VI, 28).

Обращаясь к деду своей жены Кальпурнии Фабату, Плиний сообщал ему, что надеется уговорить своего друга проконсула Калестрия Тирона завернуть по пути в провинцию Бетику (нынешняя Андалусия) в имение Фабата в Умбрии, чтобы осуществить там как должностное лицо формальную процедуру освобождения некоторых рабов. Фабат, очевидно, сомневался, захочет ли проконсул отклониться от своего пути к месту назначения. Плиний заверяет: «Не бойся, что это будет ему в тягость: ради меня он согласится обойти всю землю». При этом Плиний ссылается на то, что он и Калестрий не раз гостили друг у друга: «Я часто уезжал к нему на виллу, он часто поправлялся после болезни в моем доме» (Там же, VII, 16). Фабат готов был выехать навстречу почетному гостю даже в Медиолан, хотя для его возраста эта поездка тяжеловата. «Я. настаиваю, — пишет Плиний, — чтобы ты ждал его дома, в самом доме и даже не переступал порога комнаты. Хотя я люблю его как брата, но он не должен от человека, которого я почитаю как отца, требовать внимания, какого он не потребовал бы от своего отца» (Там же, VII, 23).

Гостиницы в крупных городах располагались близ городских ворот — как сейчас близ железнодорожных вокзалов — или в центре, а в портовых городах — недалеко от пристани. На вывесках гостиниц и постоялых дворов было обозначено имя владельца. Например, в Помпеях были известны гостиницы Гая Гугина Фирма и Сития. Подчас, как и в наши дни, гостиницы имели особые названия: «У орла», «Под мечом», «У сестер» и т. д. Надписи на табличках у входа извещали и о том, какие услуги оказывают в этом заведении, и приглашали непременно ими воспользоваться. Так, одна из надписей гласила: «Здесь помещается гостиница. Триклиний на три ложа и со всеми удобствами». Другая надпись была составлена более искусно:

Выпивка стоит здесь асс. За два асса ты лучшего выпьешь,
А за четыре уже будешь фалернское пить.

Латинские эпиграфические стихотворения, 147

На первом этаже обычно находился трактир, на втором — комнаты для постояльцев. Меблировка спальных покоев в гостиницах была скромной, если не сказать примитивной. Она включала в себя ложе (в заведениях низшего разряда — простой топчан), лампу и как обязательную принадлежность гостиниц — ночной горшок. Уже древним был не чужд обычай писать на стенах комнат свои имена или даже выражать таким образом свои мысли и впечатления. Мы знаем, например, такую надпись, оставленную на стене одним из постояльцев в память о своем пребывании в гостинице: «Валерий Венуст, рядовой I преторианской когорты Руфа». Немало сохранилось и надписей весьма нескромных. Так, некто Вибий откровенно начертал на стене, что в комнате этой он спал один, но все время мечтал о своей Урбане. Иные надписи служили как бы предостережением будущим постояльцам, указывая на отсутствие в спальных покоях гостиницы необходимых элементарных удобств:

Мы помочились в постель. Виноваты мы, ладно, хозяин.
Но почему же ты нам не дал ночного горшка?

Там же, 149

Итак, не каждый владелец гостиницы или постоялого двора заботился об удобствах гостей, о чистоте и гигиене. Однако и сами постояльцы не всегда вели себя подобающим образом, что вынуждало хозяина помещать на стене комнаты своего рода правила поведения для желающих там переночевать:

Ноги пускай раб омоет и насухо вытрет,
Ложе салфеткой покрой, наши платки береги!

Там же, 150

Держатели постоялых дворов и гостиниц не пользовались в Риме доброй славой: их считали ловкачами, старающимися выжать побольше из доверчивого постояльца. О женщинах — владелицах гостиниц говорили даже, будто они занимаются колдовством. Если Апулей в «Метаморфозах» (I, 8) рассказывает, что хозяйка гостиницы — колдунья — умела источники лишать воды, затоплять горы и гасить звезды, то в этих и подобных им сообщениях можно видеть разве что намек на умение держателей постоялых дворов поистине колдовскими способами ловко и искусно обманывать проезжающих. Но от суеверий такого рода не был свободен и св. Августин. В своем трактате «О граде божьем» он пишет: «И мы, когда были в Италии, слыхали такое о некоей области, где, как говорили, женщины, содержательницы постоялых дворов, обученные этим пагубным хитростям, имели обыкновение путешествующим, каким хотели или могли, давать в сыре нечто, от чего те тотчас же обращались во вьючных животных и перевозили все необходимое» (Августин. О граде божьем, XVIII, 18). Наверное, колдовские чары хозяек гостиниц состояли в том, что, когда постояльцы не могли получить там хорошей нищи или вина, они сами должны были, как вьючные животные, таскать себе с рынка желаемую снедь и напитки.

В зависимости от категории заведения и от доходов владельца гостиницы или постоялого двора он держал большее или меньшее количество слуг. К ним относились: сторож или дворник, привратник, трактирный слуга или иной человек, прислуживавший постояльцам. Немалый штат прислуги приходилось держать и на кухне: один из рабов разжигал и поддерживал очаг (функции эти могла исполнять и женщина — фокария); блюда готовил повар, а то и не один; иногда, кроме этого, хозяин держал также колбасника — ботулярия, и кондитера — крустулярия. Среди всех этих лиц, работавших в трактире или в гостинице, мы не видим никого, кто поддерживал бы внутренний порядок в заведении.

В комнатах, где гости обедали, также появлялись надписи на стенах, иной раз прямо обращенные к хозяину. Выражая свое недовольство, гости создавали ему весьма сомнительную рекламу, выглядевшую, например, так:

Кабы попался ты нам на такие же плутни, трактирщик:
Воду даешь ты, а сам чистое тянешь вино.

Латинские эпиграфические стихотворения, 148

Но когда сами гости злоупотребляли вином, дело нередко доходило до скандалов и ссор; поводом для них часто становилась игра в кости. Таких буйных скандалистов из числа гостей надписи на стенах строго предупреждали:

Будь приветливым здесь и досадные брось перебранки,
Если ты можешь, а нет, так восвояси ступай.

Там же, 150

Когда все подобные предостережения оказывались тщетны, беспокойных посетителей просто выпроваживали. «Вас тут уже нет — скандальте на улице!» — гласила одна из надписей.

План постоялого двора и жилища Эвксина в Помпеях

Итак, римляне проложили прекрасные дороги, построили гостиницы и трактиры, сделавшие возможными даже далекие путешествия. Казалось бы, что при таких организационных способностях жители Италии рано должны были бы задуматься о возможности систематически передавать известия из одного места в другое, т. е. о возможности регулярной почтовой связи. Однако потребность в быстрейшей передаче информации на дальние расстояния стала ощущаться только тогда, когда границы государства расширились и покоренные страны были превращены в римские провинции. Отныне необходимо было поддерживать постоянный контакт между центральной администрацией в Риме и наместниками, а также другими органами управления в провинциях. Это заставило внести значительные усовершенствования во все известные в то время способы коммуникации.

В III в. до н. э. римский сенат ввел в практику систему легаций: должностным лицам, прежде всего сенаторам, отправлявшимся в провинции по делам, как служебным, так и личным, местные жители должны были на всем протяжении их пути предоставлять повозки, упряжных животных, продовольствие, принимать их к себе на ночлег и т. п. Такие полномочия должностное лицо получало лишь на строго определенный срок. Цицерон ограничил срок легации одним годом. При Цезаре он был продлен до пяти лет, но уже при Октавиане Августе вся система легаций была ликвидирована.

Что же касается проблемы пересылки и вручения адресату почтовой корреспонденции, то частные письма передавали чаще всего через собственных рабов-письмоносцев — табелляриев — или с оказией, если кто-нибудь из знакомых направлялся в те края. Передачу корреспонденции поручали самым сообразительным и находчивым рабам, способным преодолеть все препятствия на пути к месту назначения и пользующимся к тому же наибольшим доверием хозяина. Отправка раба-письмоносца в далекое путешествие была делом дорогостоящим, ведь предстояло снабдить его всем необходимым на несколько дней, а то и месяцев. При этом велик был риск вообще лишиться такого ценнейшего достояния, каким был умный и преданный невольник. Возможно, поэтому римляне предпочитали иной раз обратиться к знакомым должностным лицам или купцам, чтобы те сами передали письма, разумеется, за определенную плату. Зато отправка собственного гонца-письмоносца имела в глазах его господина то преимущество, что через него можно было сразу же получить ответ, что в некоторых случаях было не менее важно, чем доставить само письмо. К тому же в провинции было гораздо труднее найти оказию переслать корреспонденцию в Рим, нежели из Рима отправить письмо в провинцию.

Цицерон, находясь в ссылке, просит посылать ему письма через специальных гонцов, которые затем могли бы доставить отправителю ответ. Такого рода «почта» не позволяла установить регулярную связь между людьми, сроки отправки и доставки корреспонденции зависели от многих обстоятельств и никогда нельзя было рассчитывать, что письмо будет вручено адресату своевременно. Случалось, что письмо, посланное из Рима, добиралось до Афин за три недели, но бывало, что оно шло целых три месяца.

Лучше всего иллюстрирует это переписка Цицерона: его датированные письма и упоминания о том, когда, через какое время он сам получал известия, посланные ему его корреспондентами.

Так, в письме к Аттику, отправленном из Рима в середине мая 60 г. до н. э., Цицерон замечает: «Когда я за три дня до майских ид возвратился в Рим из помпейской усадьбы, наш Цинций (доверенное лицо Аттика. — Прим. пер.) вручил мне твое письмо, которое ты дал ему в февральские иды» (Письма Марка Туллия Цицерона, XXVI). Из другого послания к Аттику: «Ты видишь, какие письма я получил… Ты мне не раз писал, что передал письмо рабам Ления; это письмо, помеченное днем за девять дней до октябрьских календ, Лений наконец вручил мне за два дня до февральских ид…» (Там же, CCXLIX). Иногда же письмо шло быстро: например, из Рима в Брундизий за 6 дней. Точно так же, будучи в Путеоланах, Цицерон 5 ноября получил одновременно два письма: одно, по его словам, было датировано 1 ноября, а другое послано на день раньше (Там же, CCCCXLIV, 1).

Примеров таких можно было бы привести много, и все они подтверждают, как затруднена и ненадежна была даже та почтовая связь, которую осуществляли опытные и верные рабы-письмоносцы. Не могло быть полной уверенности, что послание дойдет до адресата: Цицерон не раз упоминает о письмах, которые были ему посланы, но которых он не получал. Трудно было рассчитывать на безусловное сохранение тайны переписки, поэтому, когда речь шла о делах политических, о тонких интригах, применяли условленные шифры. В письме к Аттику Цицерон сообщает псевдонимы, которые он будет использовать вместо подлинных имен, если не будет достаточно уверен в посланцах, с которыми передаст своему другу письмо. «Ты поймешь, — заверяет он своего корреспондента. — Тебя я буду называть Фурием, а себя Лелием» (Там же, XLVI, 5). В эпоху, когда почтовая связь была исключительно частным делом граждан, никто не нес формальной ответственности за то, что письмо или посылка не были вручены адресату. Вдобавок посланец мог быть и не виноват в пропаже корреспонденции, а иногда и сам нес убытки, ведь одной из наиболее частых причин пропажи бывало нападение грабителей или морских разбойников, кораблекрушение и другие несчастья. Случалось, что письма все же доходили до адресата, но настолько поврежденные, намокшие, истрепанные, что их невозможно было прочесть.

Государственную систему почтовой связи — «курсус публикус» — ввел только Октавиан Август. Система эта основывалась, по всей видимости, на образцах, почерпнутых в царстве Птолемеев в Египте. Первым этапом организации почтовой службы стало создание сети почтовых станций на важнейших трассах Римского государства. Персонал этих станций состоял из молодых, сильных рабов, задачей которых было дойти быстрым шагом, а по возможности и бегом до следующей станции и передать корреспонденцию смене — письмоносцам, обязанным в свою очередь доставить ее до ближайшей следующей станции. Эта система заметно напоминала персидскую. Вскоре пеших гонцов заменила конная почта, и соответственно возникли станции двух типов. На одних станциях меняли лошадей или мулов, поэтому там размещались и конюшни, и хранилища для кормов. На других станциях люди, везшие почту, могли отдохнуть и переночевать — там все было оборудовано для ночевок усталых «почтальонов». Между двумя станциями второго типа располагались на дороге семь или восемь станций для смены лошадей.

Если адресат жил в местности, не охваченной сетью станций, то доставить ему корреспонденцию обязаны были тамошние жители на своих подводах, поскольку почта была государственной, а население провинций несло великое множество разнообразных повинностей в пользу государства. (Так, письмо, отправленное из города Мизены неким моряком средиземноморского римского флота, должно было, согласно пометке на обороте листа, при посредничестве одного из воинских начальников в Александрии дойти до Филадельфии в Верхнем Египте.) Все это свидетельствует о том, какого размаха достигла в Римской державе и как хорошо была организована почтовая служба. В нее поистине было вовлечено все население: жители тех мест, где располагались почтовые станции, обязаны были за определенную плату поставлять корм для лошадей и мулов. С одной стороны, это обеспечивало населению постоянный спрос на многие продукты их труда, но, с другой — ставило его в зависимость от недобросовестных чиновников, забиравших корма, не считаясь ни с временем года, ни с положением отдельных хозяйств. В неурожайные годы чиновники не упускали и возможность нажиться путем спекуляций: скупая у населения корма по твердо установленным ценам, они продавали затем овес или ячмень по ценам куда более высоким — за счет снабжения станций. Повинности, которые несли местные жители в пользу государственной почтовой службы, бывали подчас настолько тяжелы, что само слово «ангария», заимствованное из Персии для обозначения организации почтовой связи, стало в эпоху Римской империи синонимом гнета и притеснений.

Как же в те далекие времена, когда все средства коммуникации были еще очень неразвиты, удовлетворяли свою любознательность граждане, интересовавшиеся политическими, общественными и хозяйственными делами, не говоря уже о вечном интересе к семейной и личной жизни — как к собственной, так и к чужой? В этом последнем случае роль «публикаторов» — разгласителей, распространителей новостей исполняли в немалой степени женщины. Они всегда были в контакте между собой, и из одного гинекея в другой переходили — в более или менее искаженном виде — городские новости, слухи и сплетни. Впрочем, от важных дел женщины в классической Греции, особенно в Афинах, были отстранены, и лишь фантазия комедиографов могла вывести на сцену, например, супружеские «забастовки» женщин (как в «Лисистрате» Аристофана), причем разыгрывались сценки и произносились слова, не предназначенные для глаз и ушей женщины, но ведь они и не смотрели комедий в театрах.

Нет никаких данных о том, существовали ли в греческих городах-государствах какие-либо официально принятые формы извещения свободных граждан о важнейших делах и событиях. Сообщения передавались из уст в уста, а сведения издалека доставляли гонцы. В памяти людей остался мужественный вестник-герой, бежавший со всех ног, не щадя себя, из Марафона, чтобы сообщить афинянам о великой победе греков над персами.

Создание в эллинистическом Египте государственной почтовой службы значительно облегчило распространение информации, но об официальном извещении граждан о важнейших событиях у нас нет никаких сведений.

В Риме Цезарь в период своего первого консулата в 59 г. до н. э. «приказал составлять и обнародовать ежедневные отчеты о собраниях сената и народа» (Светоний. Божественный Юлий, 20). Отдавая подобное распоряжение, Цезарь руководствовался в первую очередь соображениями политическими. Если темы и результаты обсуждения дел на собраниях народа были известны всем, то заседания сената были окутаны тайной, а его постановления не подлежали разглашению. Хранить тайну обязаны были и сами сенаторы, и помогавшие им и сопровождавшие их взрослые сыновья. Никто не должен был знать о ходе заседания и принятых на нем решениях, пока о них не оповещали граждан публично. Однако женщины по свойственному им любопытству иногда принуждали своих сыновей рассказать им, как проходило то или иное заседание сената, и молодые люди оказывались подчас в весьма затруднительном положении. Писатель II в. н. э. Авл Геллий описывает, как мать молодого Папирия настаивала, чтобы сын выдал ей тайны сената. Чтобы избавиться от расспросов чрезмерно любопытной матери, Папирий прибег к ловкому обману, ответив ей, что сенат обсуждал важный вопрос: полезнее ли для государства, чтобы мужчина вступал в брак с двумя женщинами или чтобы женщины имели двух мужей. Среди римских матрон новости распространялись быстро: на следующий день в собрание сенаторов явилась толпа женщин, требуя запретить одной женщине иметь двух мужей. Тогда Папирий объяснил, что ввел свою мать в заблуждение, чтобы не поддаться на ее уговоры и не выдать подлинные тайны заседаний сената. Подобное происшествие заставило принять специальное постановление, запрещавшее приводить на собрания сенаторов молодежь. И вот теперь, в правление Цезаря, с деятельности сената был снят покров секретности. Стараясь создать впечатление, будто он поддерживает демократические настроения в римском обществе, новый консул распорядился публиковать отчеты, в которых могли отразиться интриги и иные «нездоровые отношения», царившие среди тогдашней социальной элиты Римского государства.

Протоколы заседаний сената, называвшиеся «деяниями сената» или «деяниями отцов», вел секретарь — им был, как правило, один из самых молодых сенаторов. При составлении протоколов он пользовался скорописью, или «тироновым письмом» — по имени Тирона, вольноотпущенника Цицерона, изобретателя римской скорописи. В силу упомянутого выше распоряжения Цезаря копию протокола вывешивали в общественном месте. А еще до этого граждан официально оповещали о важнейших делах и событиях посредством альбумов — покрытых белым гипсом табличек, помещенных на стене бывшего царского дворца близ Форума: в этом здании находилась тогда резиденция верховного понтифика — главы всех римских жрецов. Мы не знаем, где вывешивали протоколы заседаний сената, предполагается, что на самом римском Форуме, где собиралось больше всего людей. Вместе с «деяниями сената» до всеобщего сведения доводились официально и отчеты о народных собраниях — «хроника деяний народа». Оригиналы протоколов хранились в государственном архиве или в библиотеках. Впоследствии, в столетия более поздние, те, кто интересовался этими документами, могли с ними ознакомиться и их использовать. Одним из таких «интересующихся» был Тацит, который в своих трудах нередко ссылается на архивные материалы как на источники сообщаемых им известий.

Помимо официально подтвержденной, доведенной до всеобщего сведения информации люди старались раздобыть и информацию дополнительную — у тех, кто имел знакомства среди высших должностных лиц или даже какие-то связи с двором императора. Мы знаем, как трудно было Горацию избавиться от настойчивых расспросов сограждан, ведь в Риме были хорошо осведомлены о его дружбе с Меценатом и о благосклонности к нему самого Октавиана Августа — считалось, что такой человек не мог не знать всех государственных тайн. Когда же поэт клялся, что вовсе не разбирается в положении дел в государстве, на него смотрели как на ловкого, осмотрительного дипломата, умеющего хранить молчание:

Чуть разнесутся в народе какие тревожные слухи,
Всякий, кого я ни встречу, ко мне приступает с вопросом:
«Ну, расскажи нам (тебе, без сомненья, все уж известно,
Ты ведь близок к богам!) — не слыхал ли чего ты о даках?»
«Я? Ничего!» — «Да полно шутить!» — «Клянусь, что ни слова!»
«Ну, а те земли, которые воинам дать обещали,
Где их, в Сицилии или в Италии Цезарь назначил?»
Ежели я поклянусь, что не знаю, — дивятся, и всякий
Скрытным меня человеком с этой минуты считает!

Гораций. Сатиры, II, 6, 50–58

Еще усерднее в собирании и распространении всевозможных слухов и сплетен на любые темы бывали женщины. От одной из таких заядлых сплетниц предостерегает Ювенал в своей сатире, направленной против некоторых женских пороков:

Пусть она лучше поет, чем по городу шляется всюду,
Наглая, в кучки мужчин вмешаться готовая смело,
Или в присутствии мужа ведет разговоры с вождями
(Прямо с похода), глядя им в лицо и совсем не вспотевши.
Этакой все, что на свете случилось, бывает известно:
Знает она, что у серов, а что у фракийцев, секреты
Мачехи, пасынка, кто там влюблен, кто не в меру развратен.
Скажет она, кто вдову обрюхатил и сколько ей сроку,
Как отдается иная жена и с какими словами;
Раньше других она видит комету, опасную царству
Парфян, армян; подберет у ворот все слухи и сплетни,
Или сама сочинит, например, наводненье Нифата,
Хлынувшего на людей и ужасно залившего пашни,
Будто дрожат города, оседает земля, — и болтает
Эта сорока со встречным любым на любом перекрестке.

Ювенал. Сатиры, VI, 398–412

Находились, однако, и такие люди, которые начали на свой страх и риск за определенную плату собирать и распространять всякие новости — большие и малые. Полученные сведения расходились уже в измененной форме, еще больше искажались по пути, рождались слухи, подчас не имевшие ничего общего с действительными событиями. Так, когда Цицерон был наместником в Сицилии, один из его друзей решил известить его обо всем, что делается в Риме, но, вероятно, поручил сбор сведений кому-либо из профессиональных «добывателей новостей». Среди известий, отправленных Цицерону, оказалось поэтому немало совершенно ложных сведений о деятельности Цезаря в Галлии, о его неудачах. Впрочем, самым неожиданным для Цицерона было несомненно известие… о его собственной смерти: в это время в Риме много толковали, будто он был убит в дороге (Письма Марка Туллия Цицерона, CXCI).

Октавиан Август отменил введенный Цезарем обычай публично оповещать римлян о заседаниях и постановлениях сената, но его преемники вновь стали доводить сенатские протоколы до всеобщего сведения граждан. А поскольку политическая роль сената в Римской империи все больше падала, то и сообщения о деятельности «отцов» уже не могли удовлетворить жадных до политических новостей римлян. Люди теперь чаще обменивались сведениями о частной жизни видных особ, слухами о положении дел при дворе и в семье императора. Это также было ценным источником и для историков, наблюдательных ученых, какими были Плиний Старший и Тацит, и просто для любителей всяких занимательных подробностей, например, для Валерия Максима.

Привычную для нас ежедневную прессу заменяли в античной Италии стены домов. Сохранившиеся стенные надписи в Помпеях представляют собой, по существу, мелкие объявления. Касаются они самых разных дел и вопросов — публичных и частных, иногда даже весьма личных, словно кто-то испытывал потребность раскрыть душу «городу и миру», излить принародно свои сокровеннейшие чувства.

Среди надписей, посвященных делам городским, публичным, особенно заметны те, что связаны с агитацией на выборах местных властей. Вот некоторые из таких предвыборных лозунгов:

«Сделайте Пансу эдилом, прошу вас. Он достоин этого».

«Все золотых дел мастера призывают избрать эдилом Гая Куспия Пансу».

«Сатурнин вместе с учениками призывает сделать Гая Куспия Пансу эдилом».

«Цирюльники: в эдилы — Юлия Требия».

«Земледельцы требуют сделать эдилом Марка Казеллия Марцелла».

«Рыбаки, выбирайте эдилом Попидия Руфа».

«Если кто отвергает Квинтия, — тот да усядется рядом с ослом».

Другие надписи извещают о предстоящих гладиаторских боях, об иных популярных зрелищах:

«Труппа гладиаторов эдила Авла Светтия Церта будет сражаться в Помпеях в день перед июньскими календами. Произойдет схватка с дикими зверями. Будет натянут полог (над театром. — Прим. пер.)».

«Этот бой с дикими зверями состоится в пятый день перед сентябрьскими календами, а Феликс сразится с медведями».

«Рустик Манлий — 12 боев, 11 наградных венков».

«…Бои с дикими зверями, атлеты, разбрызгивание воды. Будет натянут полог. Да здравствует Май, первый из горожан!»

В некоторых надписях говорится о делах личных, о радостных и печальных событиях в семье:

«В четвертый день перед августовскими нонами, в субботу, во втором часу вечера родилась девочка».

«Родился Корнелий Сабин».

«Умер Глер на следующий день после нон».

«Марк Виниций Виталис опочил в день перед июльскими нонами, в консульство Африна и Африкана».

На стенах домов в Помпеях не было недостатка и в обычных для нашего времени любовных признаниях:

«Сладчайшей и возлюбленнейшей — привет».

«Марк любит Спендузу».

«Корнелию Елену любит Руф».

«Фонтикул своей рыбоньке — сердечнейший привет».

«Прошу тебя, госпожа, именем Венеры заклинаю — помни обо мне!»

«Получил твое письмо».

«Нехорошо поступаешь, Сарра, оставляешь меня одного».

«Счастье влюбленным! А тот, кто не знает любви, да погибнет. Дважды погибель тому, кто запрещает любить!»

Приведем, наконец, ряд мелких объявлений самого разного характера:

«Здесь проживает Эмилий Целер».

«Аррунций был здесь с Тибуртином».

«Эмилий Фортунату, брату своему, — привет».

«Счастливых вам январей — на многие годы!»

«Горе тебе!»

«Самий Корнелию: повесься».

«Навозник, подойди к стене! Если тебя накроют, понесешь наказание. Берегись!»

«Сено принесли в восьмой день до октябрьских ид».

«Зосим продает сосуды для виноградных выжимок». «Из лавки пропала бронзовая ваза. Если кто возвратит ее, получит 65 сестерциев, а если укажет вора, так что сможем выручить вещь, — 20 сестерциев».

«Если кому-то повстречалась в седьмой день перед декабрьскими календами лошадь со всякой мелкой поклажей, пусть приведет к Квинту Децию Гиляру, вольноотпущеннику Квинта, за Сарненским мостом, в имении Мамиана».

И наконец, обращение к самой стене:

«Я удивляюсь тебе, стена, как могла ты не рухнуть,
А продолжаешь нести надписей столько дрянных».




Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.