Онлайн библиотека PLAM.RU  




ВОСПИТАНИЕ И ОБРАЗОВАНИЕ В РИМЕ

Ведь беспочвенны жалобы, будто лишь немногим дана способность к познанию, большинство же, мол, из-за неразвитости ума напрасно теряет время и труды. Напротив: немало найдешь ты и легких на соображение, и скорых на учение. Ибо это от природы присуще человеку, и как птицы рождаются для полета, кони для бега, а дикие звери — чтобы быть свирепыми, так нам свойственны усердие и острота ума… Появление тупых и непонятливых не меньше противоречит природе, как явление телесных уродств и всяких чудищ; но их очень мало.

(Квинтилиан. Воспитание оратора, I, 1, 1—2)

По мнению Плутарха, в Риме совместное, коллективное обучение началось в середине III в. до н. э., когда там открыл свою школу Спурий Карвилий (Плутарх. Римские вопросы, 59). Нет, однако, сомнений, что групповое обучение существовало в Риме уже значительно раньше. Это подтверждают и сообщения Тита Ливия.

Как мальчики, так и девочки начинали учиться в семь лет. Девочки из богатых семей — дома, под руководством матери, мальчики имели своего домашнего учителя, а те, кто происходил из семей менее состоятельных, посещали школу. Школы эти были частными, содержали их чаще всего греки-вольноотпущенники. Мальчики, ходившие в школу, были под постоянной опекой воспитателя-педагога: он сопровождал их на занятия, а дома исполнял роль воспитателя и учителя одновременно. Квинтилиан предъявляет к педагогам серьезные требования: прежде всего они должны иметь соответствующее образование, а если у них его нет, то отдавать себе отчет в этом. «Нет ничего хуже людей, мало продвинувшихся в науке дальше начальных сведений, а уже преисполненных ложной уверенности, будто они ученые!»

Бронзовая счетная доска. I в. н. э.

Поначалу программа обучения была очень скромной, ограничивалась чтением, письмом и элементарными познаниями в арифметике. В дальнейшем программа менялась, иногда существенно, но проследить, когда и в какой степени, невозможно, ибо данные об этом скудны и случайны. Так, например, Цицерон вспоминает, что в детстве он изучал «Законы XII таблиц», которых теперь, в его время, не учит никто (Цицерон. О законах, И, 23; 59).

С течением лет программа расширилась и охватывала три стадии обучения. Апулей перечисляет их, говоря о «чашах Муз»: «Первая — чаша учителя чтения, литератора — закладывает основы; вторая — чаша грамматика — оснащает знаниями; третья — чаша ритора — вооружает красноречием. Большинство не идет дальше этих трех кубков» (Апулей. Флориды, XX).

Литераторы преподавали, таким образом, в первых классах начальной школы; это были чаще всего греки, образованные рабы или вольноотпущенники, которые самыми примитивными способами учили читать и писать. Так, сначала дети заучивали одно за другим названия букв, еще не зная, как они выглядят, затем приучались складывать буквы в слоги и в слова. Способ этот держался, очевидно, долго (может быть, параллельно с другими), если еще в I в. н. э. Квинтилиан пишет: «Мне, по крайней мере, не нравится хотя бы то, что, как я вижу, маленькие дети часто учат названия и порядок расположения букв раньше, чем вид той или иной из них. Это мешает усвоению букв, ведь дети уже обращают внимание не на то, как выглядят буквы, а на то, что они запомнили прежде. (…) Поэтому лучше всего выучивать буквы, как людей, — сразу и по внешнему облику, и по именам». Оратор-педагог ратует за иной метод обучения грамоте — учить развлекая, приобщать к чтению при помощи игрушечных букв, вырезанных из слоновой кости, «или отыскать что-либо иное, чему больше радовался бы этот возраст и что было бы приятно трогать, рассматривать, называть» (Квинтилиан. Воспитание оратора, I, 1, 24–27). Таким «учебным пособием» могло быть даже… печенье в форме разных букв.

Под руководством учителя арифметики — калькулятора — дети учились считать, сначала на пальцах, причем пальцы левой руки служили для обозначения единиц и десятков, а пальцы правой — сотен и тысяч; на более высокой стадии обучения для вычислений пользовались камешками — простейшими счетами. Надежным средством решения задач оставались и вычисления в уме. Таблицу умножения полагалось держать в голове, а запоминали ее повторяя хором за учителем. Вероятно, такая хоровая декламация немало досаждала людям, жившим по соседству со школой: жалобы на шумные декламации, которыми ученики занимались в школах с самого раннего возраста, раздавались повсеместно. Звонкие голоса детей легко долетали до ушей горожан, так как обучение велось в условиях самых примитивных: специальных школьных помещений не было, обходились снятой в наем комнатой в доходном доме, а то и маленькой площадкой на улице или во дворике у дома. Ученики редко занимали места за столом: они сидели на стульях, таблички же для письма и другие школьные принадлежности раскладывали на коленях.

Со временем весьма острой оказалась проблема: оставлять ли детей учиться дома или отправлять их в школу. Квинтилиан решительно выступает против обучения на дому, подчеркивая воспитательное влияние школы. Защитники домашнего образования выдвигали два аргумента: в кругу соучеников, говорили они, ребенок подвержен и дурным влияниям, учитель же, опекающий одного-единственного ученика, в состоянии уделить ему больше внимания. Первый аргумент Квинтилиан опровергает, доказывая, что домашняя среда часто портит ребенка, и притом с младенческих лет, гораздо сильнее, нежели его школьное окружение. Уже в детстве, замечает оратор, маленького человека балуют и даже развращают лаской, поблажки же и слишком мягкие методы воспитания лишают ребенка всякой умственной и физической силы. Дети растут в колясках, в носилках, а стоит им ступить на землю, как их со всех сторон поддерживают заботливые руки. Родители и наставники огорчаются, когда слышат от ребенка что-либо неприличное, но они сами во всем виноваты, указывает Квинтилиан, ведь этому и многому другому ребенок выучивается от взрослых, слушая, как говорят вокруг него, наблюдая моральную распущенность и всякие постыдные деяния окружающих, внимая звукам циничных песенок и грубой брани. Дети запоминают, впитывают в себя все это, прежде чем узнают, что это зло. А потом, распущенные и испорченные, они не в школе привыкают к таким порокам, но сами заносят их туда (Там же, I, 2, 1–8).

Что же касается второго аргумента сторонников домашнего образования, то, по мнению Квинтилиана, только от учителя зависит, сумеет ли он справиться с целой группой подростков, справедливо распределить между ними свое время и внимание. Ведь учитель и должен учить многих: «Чем учитель лучше, тем приятнее ему иметь большое количество учеников». Напротив, преподаватели слабые и чувствующие это охотнее всего занимаются именно с отдельными учениками. Кроме того, автор подчеркивает, как помогает овладению науками соревнование между школьниками: каждый из них считает для себя делом чести первенствовать среди сверстников и стыдится, если его опередили другие. Особенно льстит самолюбию ученика, когда ему удается обогнать в чем-либо своих старших товарищей. И наконец, самый сильный, решающий аргумент Квинтилиана: где же, как не в школе, приобретет подросток понятие об общественной жизни, если будет сторониться группы, коллектива? А ведь жить совместно, сообща — врожденное свойство не только людей, но даже бессловесных животных (Там же, I, 2, 9—30).

В своих дидактических усилиях учитель-литератор нередко прибегал к розге. Учитель Горация, знаменитый Орбилий, очевидно, в памяти всех своих учеников, а не только поэта остался как «не жалеющий розог». Квинтилиан, педагог прогрессивный, решительно осуждает этот метод, считая подобное наказание унизительным для свободнорожденного. Если же тот или иной подросток лишен самолюбия, то ему и порка не поможет. Важно и другое, добавляет оратор: под тяжелыми, мучительными ударами розги с мальчиком от страха и боли может случиться нечто, о чем даже неудобно говорить, но что надолго останется для него источником невыносимого стыда. Под влиянием этого чувства он может со временем даже впасть в отчаяние и возненавидеть людей (Там же, I, 3, 14–16).

Учебный год начинался в марте после перерыва, связанного с праздником Минервы (19–23 марта). Свободными от занятий были и другие праздничные дни и нундины.

Расставшись с литератором, мальчик поступал в школу более высокой ступени, примерно соответствующую нашей средней школе. Теперь он занимался под руководством учителя-грамматика. Программа обучения, как она в общих чертах обрисована Квинтилианом, может показаться скромной: умение правильно, без ошибок строить фразу на родном языке, а также способность толковать сочинения поэтов. Однако в действительности программа была значительно шире, включая в себя чтение как поэтов, так и прозаиков, и не только чтение, но и надлежащий разбор текстов, изучение правил стилистики. Квинтилиан продолжает: нельзя обойтись ни без знания музыки, ибо предстоит говорить о стихотворных размерах и ритмах, ни без знания астрономии, ведь иначе не поймешь поэтов, которые столько раз упоминают в своих стихах восходы и заходы небесных светил, чтобы дать представление о времени года или суток. Но не обойтись и без знания философии: тема каждого поэтического произведения связана с глубочайшими и тончайшими явлениями природы и человеческой души (Квинтилиан. Воспитание оратора, I, 4, 4). Школьное образование рассматривается, таким образом, как синтез всех наук и искусств. К этому считалось необходимым добавить и знание геометрии. Оратор рассуждает далее о важности владения стилем — для этого нужны надежные познания в языке, в грамматике.

Ученик, опоздавший на урок

Следует помнить, что параллельно с латинской литературой, а иногда даже раньше, молодежь занималась литературой греческой. Автором, которого изучали больше всего, оставался Гомер, но не обходили и других классиков. Из литературы римской читали ранних поэтов: Ливия Андроника, Энния. В I в. до н. э., во времена Октавиана Августа, программа подверглась изменениям. Из нее начали исключать писателей ранних, «архаических», а их место заняли авторы более поздние. Чтение сопровождалось анализом содержания произведения, его языка и стиля. От учителя-грамматика требовалась, таким образом, всесторонняя образованность, но даже если он отвечал такому условию, это не обеспечивало еще признания и авторитета в обществе, заработки же его были скорее скромными, так как на обучение своих детей римляне тратили деньги неохотно. Быть образованными хотят все, но как можно дешевле, замечает сатирик Ювенал.

Светоний утверждает, что даже Орбилий, уже упоминавшийся учитель Горация, «преподаванием своим… добился скорее славы, нежели выгоды»; он сам уже в весьма преклонном возрасте жаловался, что живет в нищете, под самой крышей. Впрочем, несмотря на свое жалкое положение и тяжелые условия жизни, Орбилий дожил почти до ста лет (Светоний. О грамматиках и риторах, 9).

Совершенно иначе обстояло дело с обучением за границей, куда римляне охотно отправляли сыновей, чтобы те пополнили свои знания. Денег на это не жалели, многие по достоинству высоко оценивали образование, которое могли дать школы греческих риторов или философов. Однако главным побудительным мотивом у большинства родителей здесь были несомненно тщеславие, снобизм, желание выделиться.

На третьем этапе обучения в дело вступал ритор, учитель красноречия. Программа была обширная и требовала больших затрат труда как от преподавателя, так и от учеников. Обучение складывалось из теории ораторского искусства и из практических упражнений, заключавшихся в составлении речей на заданную тему из истории, мифологии, литературы или из области общественной жизни. Упражнения эти могли иметь две формы: свазории — речи, произносимые на какую-либо тему одним человеком, и контроверсии — пример соединения речей обвинителя и защитника, непосредственная подготовка к будущим выступлениям в суде. Поскольку сами риторы брали уроки у актеров (а актеры — у риторов), то и ученик ритора должен был, как пишет Квинтилиан, позаимствовать некоторые навыки у исполнителя комедийных ролей, но только в том, что касается искусства декламации. B мимике же, походке и жестах оратору следует избегать неестественности и преувеличений. Ведь если человек, выступающий с речами, и обязан овладеть каким-либо искусством, то это прежде всего искусство не выглядеть искусственным (Квинтилиан. Воспитание оратора, I, 11, 1–3). Квинтилиан также рекомендует молодым людям посвящать некоторое время и учителю гимнастики. Однако он отвергает тренеров-борцов, которые часть жизни проводят «на масле», а другую часть — за вином и заботятся только о силе телесной, пренебрегая развитием ума. Похвалы заслуживают лишь те что учат иметь подобающую осанку и выправку, а также движения, полные гармонии (Там же, I, 11, 15).

Сыновья богатых римлян пополняли, как уже говорилось, свое образование за границей: в Афинах, или на острове Родос, где совершенствовались в ораторском искусстве у прославленных риторов и углубляли свои познания в философии у представителей разных философских школ. В возрасте 17–18 лет молодому человеку предстояло на время оставить учение и пройти военную службу.

В эпоху империи на территории Италии возникало все больше школ, основанных и поддерживаемых тем или иным городом или отдельными горожанами. Поскольку школ не хватало, родители отправляли детей учиться в ближайший большой город. Плиний Младший рассказывает, как он провел среди жителей своего родного города Комо настоящую кампанию с целью основать сообща местную городскую школу, дабы родителям не приходилось посылать детей в Медиолан и они сами могли наблюдать за их воспитанием. «Для вас, отцов, — говорил он землякам, — важнее важного, чтобы дети ваши учились именно здесь. Где им приятнее оставаться, как не в родном городе? Где их держать в целомудренной чистоте, как не на глазах у родителей? Где, как не дома, меньше расходов? Разве не стоит сложиться и нанять учителей, а деньги, который вы теперь тратите на жилье, на дорожные расходы, на покупки в чужом месте… вы прибавите к их плате.

(…) Ничего лучшего не можете вы предоставить вашим детям, ничего приятнее родному городу. Пусть воспитываются здесь те, кто здесь родился, пусть с самого детства учатся любить родную землю, пусть сживаются с ней». Сам Плиний также согласен внести свой пай как основатель школы — уплатить третью часть необходимой суммы; он, кроме того, берется отыскать добросовестных преподавателей (Письма Плиния Младшего, IV, 13, 3—10).

Квинтилиан, теоретик и практик античной педагогики, был первым ритором в Риме, основавшим школу, которую, по современной терминологии, мы могли бы назвать государственной: он первым стал получать ежегодное вознаграждение от государства — из казны императора Веспасиана.

Но не только вопросы содержания и организации обучения обсуждали в римском обществе. Не менее важным был вопрос о подобающих методах воспитания. Здесь ответственность несли в равной мере как семья — прежде всего отец, если речь шла о мальчиках, — так и сам педагог. Всегда, во все времена, сталкивались между собой сторонники суровых методов воспитания и сторонники послаблений и поблажек. В выигрыше оставался тот, кто умел отыскать тут золотую середину. Тема эта часто встречается в римских комедиях, и у Плавта, и у Теренция, предоставляя им широкое поле для морализаторства. Аргументом против чрезмерной строгости отцов к детям служил простой вопрос: а сам ты разве не грешил в молодые годы?

Плиний Младший вспоминает, как он унимал некоего сурового отца, который «бранил своего сына за то, что тот немного переплатил за лошадей и собак» (вечный мотив!). «Послушай, — сказал ему Плиний, — разве ты никогда не делал того, за что тебя самого мог бы поругать твой отец? Делал ведь! И разве иногда ты не делаешь того, в чем твой сын, если бы вдруг он стал твоим отцом, а ты сыном, не мог бы укорить тебя с такой же суровостью? Разве все люди не подвержены каким-нибудь ошибкам?» (Там же, IX, 12).

В комедии Плавта «Эпидик» отец сам задумывается над своим отношением к сыну:

Не для лица бы только нужно зеркало,
Но также и для сердца, чтоб, смотря в него,
Увидеть, что таится в глубине души.
Всмотрись получше, а потом задумайся,
Как жил когда-то сам ты в ранней юности
(Полезно это было бы, по-моему).
Вот я давно терзаться из-за сына стал…
А в молодости много и за мной самим
Проступков наберется…

Плавт. Эпидик, 381–392

Но и молодой человек, получивший хорошее воспитание, однако начавший под влиянием своих соучеников слишком смело пользоваться свободой и проматывать отцовское добро, способен опомниться: его тревожат перемены, происходящие в его характере. Так, например, критически оценивает себя юноша из комедии Плавта «Привидение»: дом, даже хорошо построенный, обращается в развалины, когда жильцы о нем не заботятся, так и молодой человек, хотя и получил прекрасное воспитание, сам, едва представился случай, стал растрачивать отцовское достояние на кутежи и интрижки:

Во-первых, родители — вот кто строитель,
Они для детей воздвигают фундамент,
Возводят, старательно ставят все скрепы,
На всеобщее благо, народу в пример.
Ни сил не жалеют своих, ни достатка.
Расход не в расход для себя полагают.
Отделка — ученье наукам, законам;
Труды, издержки снова.
А все затем, чтоб дети их могли служить в пример другим.
Когда ж идти на службу им военную, кого-нибудь
Опорой из родни дают.
Тогда из рук строительских выходят, а прослужат год,
То видно уж на опыте, постройка хороша ль была.
Так-то вот я и сам дельным был, честным был
До тех пор, как в руках был своих мастеров,
А потом, только лишь стал своим жить умом,
Я вконец тотчас же погубил весь их труд.
Лень пришла. Мне она сделалась бурею,
И ее тот приход мне принес град и дождь.
Честность всю, доблесть он
Сбил с меня, прочь сорвал сейчас же. А потом
Вновь себе их вернуть — этим я пренебрег.
И вслед за тем любовь пришла, как дождь, проникла
В грудь мою,
Прошла до самой глубины и промочила сердце мне.
И меня вместе с тем бросили слава, честь,
Деньги, доблесть, и для жизни стал гораздо хуже.
И балки здесь от сырости гниют, и дома, кажется,
Мне своего не починить, чтоб весь он не обрушился:
Погиб фундамент, и никто не может больше мне помочь.

Плавт. Привидение, 120–148

Впрочем, у Плавта это мотивы скорее второстепенные. Теренций же две свои комедии — «Самоистязатель» и «Братья» — посвятил преимущественно проблемам воспитания — проблемам, которые целые столетия не могли разрешить.

В Риме также существовали молодежные организации, начало которых следует искать во II в. до н. э. Организации эти были известны в Италии под названием «Ювенес» или «Ювентус» — «молодые», «молодость», а в провинции — «Ювентус» или «Коллегиум ювентутис». Расширение их сети было связано с возникновением все новых школ в городах империи: в Медиолане (Милан), Аугустодунуме (Отэн), Бордигале (Бордо), Карфагене, Антиохии и в других. Организация напоминала до некоторой степени афинскую эфебию раннего периода, однако было и принципиальное различие: принадлежность к римской молодежной организации была добровольной, а не обязательной, как в Афинах. Кроме того, организация «Ювентус» и ей подобные основывались на началах коллегиальных и не имели специально назначенной администрации. Во главе группы стоял магистр — префект или куратор; упражнения и иные занятия не носили военного характера. Одинаковое значение придавалось развитию и интеллектуальных, и физических способностей. Полного расцвета эти организации достигли в эпоху ранней империи, когда муниципальная аристократия городов была важной опорой государственной власти. С победой латифундиального хозяйства, упадком городов и городского самоуправления падало и значение молодежных организаций.

Девочки из богатых семей учились дома, те же, кто победнее, ходили в школу вместе с мальчиками. Существовало, таким образом, совместное обучение с обязательной общей программой. По свидетельству Тита Ливия (От основания города, III, 44), уже в V в. до н. э. с расширением программы, а вернее, с введением двухступенчатой системы образования, когда развернули свою деятельность грамматики, женщины также начали расширять свои познания, обучаясь, однако, дома. От девочек же образованность и начитанность даже требовались: «пуэлла докта» — «ученая девица» — было желанным комплиментом. Образование было необходимо женщинам прежде всего для участия в общественной жизни, в частности в общих собраниях граждан. Кроме того, девушки должны были, как на том настаивали Квинтилиан и другие дидактики, заботиться о своем интеллектуальном развитии и как будущие матери, ведь непременным условием обучения ребенка было обучение его родителей (Квинтилиан. Воспитание оратора, I, 1, 6). Плутарх предъявлял к женщинам довольно высокие требования: они обязаны были разбираться в астрономии, математике, философии.

В последние годы республики, а тем более позднее, в эпоху принципата и империи, было уже много образованных женщин. В эпитафиях в перечне достоинств усопшей часто упоминают и ее ученость: «докта», «артибус докта» и т. п. Говоря об образованных женщинах, писатели не видят в этом явлении ничего исключительного, необыкновенного. Мы узнаем, например, что Корнелия, жена Помпея Великого, зачитывалась сочинениями философов и была весьма сведуща в географии. Семпрония, замешанная в заговоре Каталины, хорошо знала греческий язык. Ливия, жена Августа, обладала таким интеллектом, что сам Август перед особенно важными разговорами с ней делал для себя специальные заметки, желая иметь заранее подготовленные ответы, дабы не быть застигнутым ею врасплох. Наконец, Агриппина, мать Нерона, оставила воспоминания, которые, по-видимому, представляли собой известную ценность, если ими пользовался такой историк, как Тацит (Анналы, IV, 53).

Обучались женщины и ораторскому искусству и даже прибегали к этим познаниям и навыкам на практике, чаще всего в своих личных, домашних делах, но иногда и в делах общественных: Гортензия, дочь оратора Квинта Гортензия, своим красноречием добилась снижения налогов, установленных для женщин. Выступления же римских матрон по своим частным делам общественное мнение осуждало: считалось, что это свидетельствует о чрезмерной дерзости, даже о нахальстве. Именно так оценивает Валерий Максим выступление в суде некоей Афрании, жены сенатора, которая в ходе процесса сама обращалась к претору, и отнюдь не потому, что не в состоянии была нанять адвоката, а просто от своего «нахальства». Щеголяние женщины своими познаниями бывало иной раз подлинным бедствием для общества, как это описывает Ювенал:

Впрочем, несноснее та, что едва за столом поместившись,
Хвалит Вергилия, смерти Дидоны дает оправданье,
Сопоставляет поэтов друг с другом: Марона на эту
Чашу кладет, а сюда на весы полагает Гомера.
Риторы ей сражены, грамматики не возражают,
Все вкруг нее молчат, ни юрист, ни глашатай не пикнут,
Женщины даже молчат, — такая тут сыплется куча
Слов, будто куча тазов столкнулась с колокольцами.

Пусть та матрона, что рядом с тобой возлежит, не владеет
Стилем речей, энтимемы кудрявые не запускает
Средь закругленных словес и не все из истории знает,
Пусть не поймет и из книг кой-чего; мне прямо противна
Та, что твердит и еще раз жует Палемона «Искусство»,
Вечно законы блюдя и приемы правильной речи,
Та, что древность любя, неизвестный нам стих вспоминает…

Ювенал. Сатиры, VI, 434–441, 448–454

Об обучении рабов Сенека писал, что их следует кормить и одевать, но давать ли рабу такое же образование, как и свободному, — это целиком зависит от доброй воли его господина (Сенека. О добродетелях, 3, 21, 2). Среди людей, попадавших в Рим в качестве невольников, захваченных на войне или купленных, было немало образованных людей, особенно греков. Были между ними и такие, которые, благодаря врожденным способностям, интересам и собственным усилиям, пополняли свои познания и дальше, достигая подчас очень многого. Помимо тех, кто в совершенстве овладевал латинским языком, были также некоторые рабы, прямо занимавшиеся в домах своих господ работой, которую мы бы назвали интеллектуальной, исполняя функции секретарей (как Тирон у Цицерона), библиотекарей, даже управляющих поместьями. Иные выделялись своими литературными и научными трудами: достаточно вспомнить, что начало римской литературе положил Андроник, грек из Тарента, который, обретя свободу, оставил свое имя в анналах римской поэзии как Ливий Андроник. Он перевел на латынь «Одиссею» Гомера, писал по греческим образцам трагедии и комедии, создал хоровую песнь к религиозному празднеству. Не менее любопытна карьера Реммия Палемона, известного грамматика, работавшего в Риме в I в. н. э., учителя Квинтилиана и поэта Персия. Сын рабыни, Палемон, как предполагается, был поначалу ткачом, затем рабом-педагогом, сопровождавшим сына своего господина в школу. При этом он самоучкой приобрел образование и, получив свободу, уже как Реммий Палемон начал давать уроки и стал одним из наиболее выдающихся учителей-грамматиков в Риме. Также и Гигин, вольноотпущенник Августа (отсюда его имя: Гай Юлий Гигин), должен был располагать соответствующими знаниями, если заведовал библиотекой на Палатине и писал о грамматике, о римских древностях, а кроме того, трактаты по сельскому хозяйству (все эти труды не сохранились). Находились и другие дела для образованных рабов. Известно, что они имели самые разнообразные специальности, а после того, как их отпускали на волю, даже занимали, особенно в эпоху империи, видные должности в государственном управлении. Рабы, как уже говорилось, преподавали в начальных школах, учили музыке, стенографии, были архитекторами. Нет сведений только о рабах-юристах.

Необходимо различать две группы несвободных — тех, которые оказались в Риме уже взрослыми людьми, и тех, кто родился рабом в доме своего господина. Среди первых было много образованных людей, и, когда они овладевали латинским языком, им поручали выполнять функции секретарей, библиотекарей и т. д. О детях же рабов римляне, как подобало, заботились сами, что следует приписать не столько их человеколюбию, сколько практическим расчетам. Для детей рабов организовывали школу — так называемый педагогиум, дабы, как говорили их господа, не позволять им пребывать в праздности и в то же время повысить их ценность как слуг. Несомненно также, что обучение и воспитание имели целью внушить некоторым рабам чувство собственного достоинства и ценности своей личности, дабы в будущем из них могли выйти свободные граждане, если их отпустят на волю. Вольноотпущенники же были нужны даже императорам.

В педагогиуме преподавали учителя, часто те же самые, что воспитывали и детей своего господина, или же иные интеллигентные и образованные рабы, также называвшиеся педагогами. О таком педагогиуме в одном из его поместий вспоминает Плиний Младший. Некоторые определяют педагогиум как «школу пажей», однако это неверно: далеко не все мальчики выступали в этой роли, а если они и исполняли обязанности «пажей», то лишь недолгое время, так как, вырастая, они благодаря полученному ими образованию выполняли иные функции, о чем речь шла выше.

Программа обучения в педагогиуме включала в себя чтение, письмо, начатки счета, физические упражнения. В сущности, это была такая же программа, как и для детей свободных граждан. Кроме того, мальчиков готовили к различным практическим занятиям и профессиям. Колумелла жалуется, что в Риме нет сельскохозяйственных школ; вместо этого имеются те, где готовят к профессиям, которые только обслуживают человеческие прихоти, например школы, где учат делать приправы к изысканным блюдам или же искусно подавать кушанья одно за другим. Это подтверждает и Сенека. Римляне требовали немалого искусства и от повара, и от его помощников. «Несчастен живущий только ради того, чтобы по правилам резать откормленную птицу, но тот, кто обучает этому ради собственного удовольствия, более жалок, чем обучающийся по необходимости» (Сенека. Нравственные письма к Луцилию, XLVII, 6). Столь же критически высказывается и Ювенал:

Как он вприпляску орудует: нож его так и летает,
Все соблюдая приемы его мастерства и традиций;
И, разумеется, здесь очень важно различие жеста
В том, как он зайца разрежет и как разобьет он пулярду.

Ювенал. Сатиры, V, 121–124

Педагогиумы существовали начиная с правления Тиберия до Каракаллы. В правление Траяна и Адриана они достигли своего расцвета. Школа нуждалась тогда в большом количестве преподавателей, которым помогали ассистенты — «субпедагоги». При школе работали массажист и цирюльник, оказывавшие услуги особенно отличившимся ученикам, ведь педагоги заботились и о здоровье своих подопечных, и об их внешнем виде, и в то же время об их поощрении к занятиям. Обучались в педагогиуме дети рабов, достигшие 12 лет; обучение длилось около шести лет. Имена учеников показывают, что это были потомки греков, во втором или третьем поколении живущие в Риме. Учителя их также носили главным образом греческие имена.

Большой педагогиум обосновался во II в. н. э. на Целиевом холме в Риме. Согласно некоей надписи 198 г. н. э., двадцать четыре педагога занимались там с несколькими сотнями учеников. Другим крупным центром образования для рабов был Карфаген. Для хозяина молодого раба делом чести (и выгоды) было дать ему соответствующее образование и воспитание, а уж от самого раба, его характера и способностей зависело, насколько он воспользуется этой благоприятной возможностью. О Геликоне, телохранителе Калигулы, говорили, что он получил образование благодаря тщеславию своего прежнего господина, который потом подарил его Тиберию, а уже от него обученный невольник перешел к новому императору Калигуле.

Иного рода учебным заведением, мрачным и трагичным, была школа гладиаторов. Тысячи рабов упражнялись здесь в гладиаторских боях. Такие школы были в Риме, в Капуе, в Помпеях, Александрии, в городах Малой Азии и других провинций. Сражаясь и умирая в амфитеатрах, они, лучшие ученики этих школ, развлекали богачей и отвлекали, успокаивали народные толпы, пристрастившиеся к подобным кровавым зрелищам.





Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.