Онлайн библиотека PLAM.RU




  • Глава 1 Знакомство
  • Глава 2 Дочь Солнца
  • Глава 3 Имя
  • Глава 4 Человек, обнимающий Солнце
  • Глава 5 Его Песня
  • Глава 6 Приглашение
  • Глава 7 Дети Новой России
  • Глава 8 «Те силы, что строили солнце и Землю…»
  • Часть I

    Глава 1

    Знакомство

    Лишь вчера
    Мир мне объятья раскрывал.
    Лишь вчера
    Легко леталось мне во сне…
    (Из песни А. Пугачёвой «Белая дверь»)

    Идя по пляжу, босыми ногами я иногда заступал в воду, иногда шагал по песку, и ногам было холодно. Прохладно им было, но я ничего не имел против. Потому что очень приятно гулялось мне в то раннее утро, когда я чувствовал море не только глазами и носом, но и кожей. Но и сердцем.

    Удивительный разговор о сердце услыхал я в час восхода. У самой воды на моём пути стояли двое. Взрослый мужчина и маленькая девочка стояли и смотрели на горизонт. Смотрели на очень тёплый, тихий и чарующий свет впереди. Первые лучики этого розового света падали в воду, и пустыня перед нами сверкала золотыми огнями, облагораживая душу. Огни света отражались в серо-голубых добрых глазах взрослого мужчины и на сияющем лице малышки.

    — Сияешь? Отчего ты так сияешь, Леночка? — негромко и тепло спросил мужчина. Лёгкий ветерок взял в свои ласковые руки прядь волос девочки и, очевидно, играясь, набросил ей на лицо эту пышную прядь. Девочка естественным движением головы откинула каштановые волосы назад и, улыбаясь, ответила:

    — Ой, папочка, мне так тут нравится. Так хорошо.

    — А чем ты чувствуешь, что тебе хорошо? — спросил Лену отец.

    Дитя задумалось, опустив голову. Опять воцарилась тишина, прерываемая лишь легким шумом первых дочерей прибоя. Чтобы не нарушать это задумчивое молчание, я тоже остановился, перестав шлёпать ногами по воде. Мне почему-то стало интересно, какое-то чувство не позволяло идти дальше. Уже в тот миг это загадочное чувство сказало: «Не пройди мимо, Максим». И я не прошёл. Я остался.

    Я видел, как серьёзно, но со всё тем же лёгким сиянием в глазах, без напряжения, девочка думала. Мгновение, и вот она улыбнулась вновь. Она ответила отцу, прижав маленькую ладошку к груди:

    — Здесь моя радость. Это мое сердце. Оно вдруг превратилось в такое большое-пребольшое. Оно хочет всех обнять…

    Я был зачарован. Дальше идти я просто не мог. Мне стало легко и хорошо, так, как будто сердце маленькой девочки действительно обняло меня, согрело своей светлой детской любовью. Да, наверное, все так и случилось, потому что с того момента и на весь день легкость и радость не покидали мою грудь. Было очень легко…

    Чуть позже на пляж приехала на машине молодая семья — смуглый черноволосый парень, белокурая стройная девушка с голубыми глазами и их дети — мальчик и девочка. Они остановились неподалеку от нас, желая скорее всего того же, что хотели и мы — встретить солнце.

    Маленькие дети, радостно смеясь, первыми выскочили из автомобиля и побежали к воде. Поравнявшись со мною, Леной и ее взрослым спутником, они остановились у самой кромки гигантской голубой степи. Девочка присела на корточки и опустила руки в море, а мальчик подошёл к Лене и принялся с детской простотой ее рассматривать. Лена повернулась к нему, улыбнулась и сказала:

    — Привет.

    — Привет — улыбнулся мальчик.

    Две пары чистых и ясных детских глаз несколько секунд изучали друг друга, потом Лена спросила:

    — Как тебя зовут?

    — Женя. А тебя?

    — Меня — Лена.

    Женя кивнул в сторону мужчины с добрыми глазами, стоящего рядом с Леной, и поинтересовался:

    — А этот дядя — твой папа?

    — Да, это мой папочка, — произнесла Лена, обняв своего отца и прижавшись к нему ласково и нежно. Её отец счастливым взглядом отвечал ей, и мы — я и успевшая выбраться из легковушки молодая чета, любовались этой трогательной сценой.

    Сестра Жени, всё время где-то гулявшая, всем интересующаяся и любопытная, вдруг очутилась возле меня. Я заметил это, посмотрев себе под ноги. Малышка стояла почти вплотную передо мною — задрав голову и хлопая глазами, она разглядывала моё лицо. Достав из пакета яблоко, я протянул его девочке. Действительно, дети радуются каждому пустяку, и нет ничего светлее и естественнее, чем детская радость. Девочка улыбнулась, обнажив жемчужные зубки, и взяла яблоко. Она держала его в руках и не ела. Она смотрела на меня и улыбалась, как будто чего-то дожидаясь.

    Я решил продемонстрировать ребенку, что нужно делать с яблоком. Выудив из сумки другое, я показал его малышке, потом поднес ко рту и, подмигнув девочке, откусил кусочек. Она сделала то же самое со своим, и, смотря мне в глаза, засмеялась. Не выдержав, засмеялся и я…

    Наш хохот привлек внимание Жени.

    — Что это за дядя? — спросил он у Лены, и, видя нас с его сестрой смеющимися, хихикнул сам.

    — Не знаю, — ответила Лена, глядя на меня и улыбаясь.

    Мы смеялись. Наш с незнакомой девочкой смех стал чередоваться — она отсмеётся, успокоится, и тогда, в ответ на её радостный взгляд, начинаю гоготать я. Но нарочно делаю это неестественно жутким голосом, что ещё больше зажигает хохотунью. Женю и Лену это тоже развеселило, они подбежали ко мне, и вскоре все три малыша смеялись, не имея сил, чтобы успокоиться, потому что я ещё два или три раза проделал это, с баса перейдя на сопрано. Дети смеялись, глядя мне в глаза, а я, млея от огоньков их взглядов, находился на вершине блаженства. Когда ребята успокоились, я достал из сумки следующие два яблока и угостил Лену и Женю. Мальчик и девочка приняли подарки, и Лена сказала:

    — Спасибо.

    — Спасибо, дядя, — поблагодарил меня Женя.

    Пока он и незнакомая мне девочка — его сестра, ели яблоки, Лена не отрываясь смотрела на меня, оглядывала меня своими искрящимися огоньками с ног до головы. Девочку больше интересовал я, чем фрукт в ее руках. Она подошла ко мне и, улыбаясь, произнесла:

    — Меня зовут Лена. А тебя?

    — А меня — Максим.

    — А меня — Женя, — не переставая хрустеть яблоком, вмешался в разговор мальчик. Его сестру звали Светой…

    Так я познакомился с детьми, а после — и со всей взрослой половиной нашей группы. Мы некоторое время разговаривали с отцом Лены и родителями Жени и Светы, стоя на дороге первых морских волн, стремительно несущихся, но оседающих у наших ног. Дети играли, а мы говорили, и я даже не помню — о чём. Помню только, что было очень легко. И очень приятно.

    Взрослого спутника Лены звали Олегом. Он предложил нам всем пойти прогуляться в горы. Парень с девушкой отказались, сказав, что собираются уезжать и приехали на пляж только для того, чтобы проститься с морем. Я же наоборот согласился…

    Мы с Олегом и Леной, стоя у дороги, смотрели, как их белая машина удаляется в другие места, в другую жизнь, и Лена, подняв руку, махала автомобилю вослед. Затем, повернувшись и посмотрев сначала на отца, а потом на меня своими радостными глазами, она, улыбающаяся и милая, сказала:

    — Пойдёмте.

    И поскакала вприпрыжку по дороге в сторону изумрудных гор, спрятавшихся в густых лесах, хвое и листве, в траве лугов и в цветах. Мы пошли за ней. Золотой круг провожал нас, поднимаясь над морской водой. Золотая звезда уже тогда знала, наверное, куда мы уходим. Она как будто радовалась тому, что там, в горах, я подружусь с Леночкой и познакомлюсь с тайной, которая изменит всю мою жизнь…

    Глава 2

    Дочь Солнца

    Дитя с безоблачным челом
    И лучезарным взглядом,
    Пусть изменилось всё вокруг
    И мы с тобой не рядом,
    Пусть годы разлучили нас,
    Прими в подарок мой рассказ…
    (Л. Кэрролл «Алиса в зазеркалье»)

    Часть дороги мы шли молча. Мы любовались природой. И Леночка любовалась. Она, как только мы забрели в рощу, вдруг вся притихла и перестала скакать и кружиться. Она шла впереди нас по дороге, то смотря себе под ноги, то задирая голову и наблюдая за чем-то вверху, то с интересом глядя по сторонам. Но вокруг ничего не было — ни магазинов с игрушками, ни качелей-каруселей, ни сладостей и прочего. Вокруг был только лес. Густой и живой, молодой и старый, дикий и привыкший к человеку лес. Он больше всего интересовал маленькую девочку. Она шла, дотрагиваясь до кустов и листвы, распрямлённая и красивая, несмотря на то, что её возраст не превышал восьми-девяти лет. И уже тогда я почувствовал нечто, светлым кольцом окружающее её, нечто, привлекающее и вдохновляющее бабочек садиться на её плечи; пыльцу — падать на неё сверху — с каких-то больших жёлтых цветов, облаком красоты и блаженного аромата; птиц — не бояться её и петь даже тогда, когда она легко и осторожно… прикасалась к ним.

    — Как ты это делаешь? — спрашивал я у неё.

    Её детские светящиеся глаза смотрели на меня, и она тихо отвечала:

    — Я их люблю…

    Чуть позже мы свернули с туристского маршрута и углубились в густую чащу. Точнее, первой это сделала Лена. Она шла впереди нас по дороге, но в один момент пути она почему-то свернула в кусты и исчезла в зелёных зарослях деревьев и цветов. Мы с Олегом переглянулись, и он, пожав плечами, последовал за своей дочерью, а я — за ними. Некоторое время мы карабкались по бездорожью прямо в гору — через кустарник, заросли толстостебельных трав и папоротника. Кое-где нам на пути встречались кучки мусора, красноречиво подтверждающие близкое присутствие курортных баз отдыха, но мы игнорировали эту дисгармонию в окружающей среде, созданную самым невоспитанным сыном природы. Мы взбирались всё дальше и дальше, и вскоре всякие признаки цивилизации исчезли.

    — Куда ты завел нас, Сусанин-герой? — спросил я у девочки, когда мы достигли маленькой полянки среди хвойных деревьев, усыпанной цветами всех сортов и оттенков, которые нам дарит свет.

    — Не знаю, ребята, — выразительно ответила она, — я сам здесь впервой.

    Подобрав хворостину у себя под ногами, я, посмотрев на Олега, сказал:

    — Давайте отрубим Сусанину ногу!

    Потом медленно пошёл к Лене. Она заливисто, но как-то просяще смеясь, отступала, а затем повернулась и побежала. Я погнался за ней. Убегая, сквозь хохот, Лена в рифму просила меня:

    — Не надо… Не надо, я вспомнил дорогу.

    Не обращая внимания на её просьбу, я прыгнул, пытаясь схватить её за ногу, но она вильнула в сторону, и я пролетел мимо неё — смеющейся и весёлой. Сделав вид, что недоволен, я уселся на траву и сказал:

    — Ну, я так не играю. Ты бегаешь, как лошадь…

    Я предложил Олегу и Лене разделить завтрак, который захватил утром с собой. Они согласились. Мы ели бутерброды и запивали их нарзаном. Мы разговаривали и шутили, потом Лена встала и ушла в чащу. Она вскоре вернулась, неся что-то в руках. Она положила это перед нами на траву, и мы увидели, что в аккуратно и умело свёрнутой гибкой и сухой коре она принесла нам ягод.

    — Сколько ягод! Они все съедобные? — спросил я.

    — Они хорошие и вкусные. Кушайте, — радостно заявила малышка. Мы, прибрав оставшийся после пикника мусор, принялись за ягоды. Лена не ела. Она сидела, обняв руками ноги и положив подбородок на колени, смотрела перед собой. Добрыми глазами смотрела. О чем-то думала, наверное. Потом тихо запела.

    Она запела. Сначала я не прислушивался к этому тихому детскому пению. Но, постепенно песня маленькой девочки проникла в меня, превратив всё моё существо во внимание. Эта песня… Она что-то сделала со мной. Что-то сотворила с моим сердцем. Нежная и тёплая, она ласково лилась по поляне. В столь раннем возрасте у Лены был абсолютный слух и звонкий голос. Девочка пела грустную песню. Исполняла от всей души, но негромко, положив голову на колени и отключившись от окружающей действительности. Глаза её были не печальны, а всё так же светлы и добры. Она выводила нараспев, осмысленно и выразительно:


    Ночь где-то солнце прячет,

    Звёзды сияют прямо,

    Маленький мальчик плачет,

    Бомба убила маму…


    Взрослые люди воюют,

    Взрослые люди дерутся,

    Дети их ярость чуют,

    Но дети не разберутся.


    Что делят взрослые дяди?

    Что так глядят упрямо?

    Денег ли, власти ли ради

    Бомба убила маму?..


    Мелодия была прекрасной. Союз мелодии и голоса поразил меня. К тому же песню исполняло совсем юное создание. Простые, но глубоко затрагивающие душу слова, запомнились. Я помню их до сих пор.

    Прекратив есть ягоды и разинув рот, я слушал Лену. Вскоре она это заметила. Она окинула моё удивленное лицо детским чистым взглядом, улыбнулась и зазвучала другими, уже весёлыми и радостными, ритмами и стихами…

    Я не отрываясь следил за тем, как красиво и естественно, без стеснения и робости пела маленькая солистка. Как будто вся чистота природы собралась тогда в ней, сидевшей на густой траве поляны, поющей радостно и светло. Её брови приподнялись, а глаза сверкали солнечным огнём от вдохновения, наполнявшего её сердце. Если бы вы только знали, как она радовала слух своим голосом. Сколько же любви в нём читалось, сколько веры. Сколько мягкости и тепла. А ведь девочка была ещё совсем мала.

    «Что же из неё вырастет? В какого ангела она превратится, когда станет взрослой?» — подумал я тогда.

    Я посмотрел на Олега. Он, наверное, уже привык к музыкальной одарённости своей дочери, потому что безо всякого удивления, просто улыбаясь, наблюдал за ней.

    А она всё пела. Пела новые песни с незатейливыми, но всё же имеющими какой-то особенный глубинный смысл словами. Мелодии с прекрасными мотивами и стихи были мне совершенно незнакомы. Я их никогда не слышал раньше, но в тот момент я не догадался спросить у Лены, что она поёт, и кто это сочинил.

    Когда она закончила, и сидела среди цветов с развевающимся на лёгком ветерке каштановым чубчиком, улыбающаяся и ждущая моих оценок, я долго смотрел на неё. Смотрел так, что она перестала улыбаться и серьёзным, но ласковым взглядом отвечала мне.

    Я сказал:

    — Лена… Как красиво, Лена…

    — Спасибо, Максим.

    — За что же, Лена?

    — За слово «красиво».

    — Это тебе спасибо…

    Потом наступила тишина. По крайней мере, для меня. Я прилёг на траву и попытался думать. Лена обращалась ко мне, и Олег разговаривал с ней, но я их не слышал. Я думал о детях.

    Великий поэт и эрудит Халил Джибран писал:

    «Ваши дети — это не ваши дети.

    Они — сыновья и дочери зова жизни, адресованного ей самой. Они появляются на свет при вашем содействии, но рождены не вами.

    И хотя они находятся при вас, но вам они не принадлежат.

    Вы можете дать им свою любовь, но не свои мысли, ибо у них есть собственные мысли.

    Вы можете приютить у себя их тела, но не их души, ибо их души живут в обители завтрашнего дня…

    Вы можете попытаться стать подобными им, но не пытайтесь уподобить их себе.

    Ибо жизнь не течёт вспять и не задерживается во дне вчерашнем…»

    Совсем недавно я запомнил эти строки, запомнил только потому, что они полностью противоречили моему едва начинающему формироваться отношению к воспитанию детей. Действительно, я считал, что всё написанное выше — полная чушь, ибо, как можно думать так? Как можно называть своих детей не своими?

    Глядя на Лену, я невольно воспроизвёл в памяти слова поэта, и мне показалось, что он не на шутку прав… «Ваши дети не ваши… не пытайтесь уподобить их себе…»

    «Правда!» — думал я. — Чувствую, что в его словах много правды. Но не могу понять эту правду. А ведь она важна…


    Лена ушла в дальний угол полянки и собирала там цветы. А мы с Олегом, развалившись на душистой траве, смотрели, как белые и лёгкие, словно пух, облака бежали по синему-синему небу.

    — Олег, — позвал я его, желая спросить кое-о-чём.

    — М-м, — промычал он сонно и как будто издалека, хотя лежал рядом.

    — Скажи, Олег, где Лена научилась так петь?

    — Я не знаю, — немного помолчав, ответил он.

    — Как это — «не знаю»? Ты же её отец. И не знаешь. Как так может быть?

    Олег молчал. Я приподнялся и посмотрел на него. Он лежал в траве, его лицо утопало в густой зелени. Он лежал с закрытыми глазами и улыбался.

    «Приятный тип, — подумал я. — Улыбается всё время. Но только немного странный, как мне кажется».

    — О чём ты думаешь, Олег? Чего ты улыбаешься? — поинтересовался я, надеясь, что он сейчас расскажет что-нибудь смешное.

    Он открыл глаза и взглянул на меня. Потом закрыл их снова. И ответил с такой же, как и прежде, лёгкой улыбкой на лице:

    — Я улыбаюсь, потому что мне хорошо. Очень хорошо — солнце светит… Как ярко оно светит! — последнее предложение он произнёс как-то странно. Не было никаких суетливых эмоций в его тихих словах. Чувствовалось только спокойное и лёгкое блаженство.

    — Любишь загорать? — спросил я с непониманием.

    — Нет… — ответил он. — Я люблю солнце.

    — Солнце?

    — Я люблю Себя, обитающего там… — добавил он еле слышно.

    — Как это, интересно?

    — Думаю, мне будет трудно объяснить это тебе сразу. Это вообще необъяснимо. Нужно испытать Ясный День, чтобы это понять.

    — Ясный день?

    — Да.

    — Как это?

    Олег открыл глаза и посмотрел в небо. Он посмотрел на солнце, пробивающееся сквозь ветви сосен к нам в тень, и спросил меня:

    — Ты видишь это Солнце, Максим?

    — Конечно же, я вижу его, — опять удивился я.

    — Когда ты увидишь это Солнце, тебе не надо будет рассказывать про Ясный День. Тебе вообще ничего не будет нужно в тот миг, когда его лучи коснутся тебя. Ясный День — это состояние, при котором ты узнаешь, кто ты есть на самом деле. Когда это произойдет, тебе уже не нужно будет верить, ты будешь точно знать…

    Что-то до странности знакомое было в его словах. Что-то, что я уже слышал. Когда-то. Давным-давно. Слышал, но совершенно забыл. Что же это?

    — Ясный день, — повторил я вслух, не заметив, что Лена подошла к нам. Она взглянула на меня, потом на отца, а после опять на меня. На её голове красовался венок из луговых цветов. Она присела возле меня и положила голову на мою руку. Она что-то отвязала у себя за шеей и вытащила из-за пазухи странный амулет на верёвочке. Девочка рассматривала его, и я, любопытства ради, тоже взглянул на него, не переставая думать о словах Олега. Но амулет оказался до того необычным, что я забыл, тут же забыл про всё.

    Лена держала в руках квадратную чёрную пластину небольших размеров. Тем не менее было чётко видно, что в центре пластины, на фоне белого земного горизонта и ночного звёздного неба изображался человек. Точнее, это был черный силуэт человека, на который из космического пространства опускался столб белого света…

    «Странное украшение», — подумал я.

    Лена повернула амулет, и я увидел другую его сторону с не менее таинственной картинкой. Там было белое солнце с отходящими от него лучами. Лучи оканчивались изящными ладонями рук. Не знаю, почему, но я вдруг почувствовал что-то родное, что-то далёкое и забытое, но родное…Чувства были настолько сильными, что я даже вздрогнул… Я начал всматриваться в это Солнце, желая запомнить каждую его деталь, и вдруг… С талисманом на моих глазах стало твориться что-то необычное. Картинка с белым солнцем стала исчезать в какой-то дымке… и вот… нет её! Вместо неё — ярко-белая, светящаяся дымка, и другая, другая картинка! Всего лишь на несколько секунд появилась золотая двуглавая птица, похожая на какой-то герб. Я даже толком не успел разглядеть её. Запомнилось только, что в одной лапе она держала Земной шар, а в другой — большой меч…

    Я мотнул головой, протер глаза, и это видение исчезло. Вместо него — вновь белое солнце…

    «Что за чертовщина!» — подумал я.

    — Что это ты там держишь в руках? — спросил я Лену.

    — Это оберег.

    — Какой он у тебя… — я хотел его охарактеризовать, но не нашёл подходящего слова.

    — Какой? Какой он у меня? — заулыбалась Лена, отстранившись от моей руки и заглядывая в глаза.

    — То ли мне померещилось, то ли…

    — Тебе не померещилось, вовсе не померещилось.

    — Что же это было?

    — Это был герб. Это был герб старинной Страны.

    «Бред какой-то», — подумал я и ничего не ответил… Я хотел было встать, но не смог, потому что неожиданно почувствовал… На мгновение мне показалось, что возле нас кто-то или что-то есть. Кто-то или что-то огромное. Оно было растворено в природе, окружающей нас. И природа отреагировала на диковинную вещицу в руках маленькой девочки. Я услышал, что наступила загадочная тишина. Перестали петь птицы. Куда-то делся ветер с его приятным шуршанием в листве и траве. Стрекотание кузнечиков как будто бы прекратилось. Казалось, что гигантское существо природы, живущее своей жизнью и своими ритмами, на полянке, где мы сидели, замерло и прислушивалось к нам. Как если бы мы позвали природу по имени…

    Лена, не замечая моего замешательства, взяла и повесила эту вещицу прямо мне на шею.

    — Ты чего это, Лена? — спросил я, опешив.

    — Я дарю тебе его.

    — Но я не могу принять такой подарок. Он должно быть очень ценный, — я встал с земли.

    — Да, он ценный. Потому что многие добрые дяди и тёти носили его. У себя на груди. Возле золотого сердечка… — лепетала девочка, поднимаясь вслед за мной.

    — Вот поэтому и забери его обратно, — перебил я её, снимая талисман с шеи. Но Лена остановила меня. Она сказала:

    — Я не могу его забрать. Теперь уже не могу. Ведь я же подарила. От всей души…

    Она была немного растерянна. Складывалось впечатление, что ребенок не понимал, почему я не хочу брать талисман себе. Лена могла расстроиться, а мне не хотелось, чтобы она печалилась. Я решил поискать поддержки у Олега и, беспомощно взглянув на него, попросил:

    — Олег, объясни ей…

    Олег выглядел весьма веселым. Было похоже, что происходящее развлекало его. Он спросил, улыбаясь:

    — Что объяснить?

    — Ну как, что? Это же, наверное, драгоценная вещь. Она еще может понадобиться твоей дочери. Деньги всегда нужны.

    — Лена не моя. Пусть решает сама.

    Девочка дёрнула меня за майку. Я взглянул вниз и увидел её светящиеся добром глаза.

    — Максим, ведь я же от чистого сердца. Ведь дарить так приятно. Так хорошо. Если мне хорошо, то нужно, чтобы и другим было хорошо. Чтобы и тебе. А тебе все равно нехорошо. Почему, Максим?

    Её взгляд был умоляющим и светлым. И мне вдруг показалось, что я чего-то не понимаю. Не Лена, а я.

    — Прости меня, Лена, — приглушенным голосом сказал я.

    — За что? — она ласково и внимательно смотрела на меня, смотрела, как будто зная, но все же желая услышать, за что я извиняюсь.

    — За то, что мне было нехорошо. Но теперь мне хорошо. Очень. Правда, — я улыбнулся, забыв о деньгах и драгоценностях и подумав о сердце маленькой девочки. — Обещаю хранить твой подарок и никогда с ним не расставаться. Обещаю помнить о тебе и твоей доброте.

    Её лицо перестало быть серьёзным. Как луч солнца, заиграла на нём радостная улыбка. Она опять принялась дергать меня за майку и просить:

    — Наклонись, Максим. Наклонись.

    Я присел перед ней на корточки, и она сняла с себя венок из цветов и надела его на мою голову.

    — Вот теперь всё правильно. Тебе хорошо, и ты в цветах, — заключила она.

    Она была права. Мне было хорошо. И цветы были не только под ногами. Они лежали на голове. Они цвели в сердце…


    Мы не торопясь шли обратно. Дорога серпантина зигзагами исчезала в зелёных зарослях. Лена опять беззаботно скакала и прыгала впереди нас. В её руках всеми оттенками радуги переливался букет красивых цветов. Иногда нам встречались люди, и тогда Лена брала из своего букета цветы и дарила их прохожим. Прохожие были очарованы. Они брали из её рук цветочки и называли её кто как:

    «Ах ты мой котёночек».

    «Спасибо, золотце».

    «Это мне? Моя же ты красавица!».

    «Ты посмотри, дорогой. Похоже нам дарят цветы. Спасибо, солнце!» — слышал я реплики приятно удивлённых и умилённых людей. Маленькая девочка творила с ними чудеса. Обыкновенные чудеса. Потому что люди, получавшие от неё подарок, вдруг сами становились тем, что дарила Лена. Они на моих глазах превращались в цветы.

    Я посмотрел вокруг. Мне самому захотелось нарвать цветов и раздавать их людям. Но нас окружала густая роща деревьев, в тени которых не было того, что я искал. Я догнал Лену и сказал:

    — Дай и мне чуть-чуть.

    Она, улыбаясь, удивлённо смотрела, а потом, очевидно поняв мои намерения, отделила от своего букета добрую половину и передала её мне. И я сказал:

    — Чур, следующие мои. А твои — за ними, ладно?

    — Ладно, — звонко ответила девочка.

    И я с большим усердием принялся высматривать на дороге очередную «жертву». «Жертва» долго не шла. Но вот я заметил, как из-за поворота, образованного песчаным серпантином и стеной густых зарослей деревьев, появились три фигуры. Три человека медленно брели, сокращая расстояние между собой и желающим подарить цветы.

    «Что они скажут, когда я предложу им цветы?» — подумал я, позволив смущению овладеть рассудком. Я был смущён. Стеснение и что-то вроде робости сковывали меня и мои действия, заставляя волноваться.

    Выбрав из букета три самых красивых цветка и зажав их между большим и указательным пальцами левой руки, я пошёл дальше, опустив глаза в землю.

    «Смотреть не буду. Услышу шаги перед собой, вытяну руку с цветами вперед и скажу — это вам», — решил я, чтобы не стесняться.

    Так я и шёл, не поднимая глаз. Вскоре послышались шаги. Мы сближались с идущими нам навстречу. Когда шарканье ног по грунту дороги совсем приблизилось, когда я увидел эти женские ноги, я сделал так, как решил. Я протянул руку с цветами, и, остановившись, но не глядя на тех, к кому обращался, сказал:

    — Это вам.

    Раздался звонкий лучистый смех. Я поднял голову и осмотрелся. Передо мной стояли три девушки. Чуть сбоку Лена умирала от счастливого смеха. У неё был очень заразительный смех. Мне самому стало смешно. Я спросил:

    — Чего ты гогочешь?

    — Как ты… — она покатывалась, не в силах ответить. — Максим… как смешно ты сделал.

    — Да ну тебя, — сказал я ей, перестав смущаться и наполняясь счастьем, легко передающимся от этой девочки.

    Я снова посмотрел на девушек. Они недоумённо улыбались, глядя то на меня, то на смеющуюся Лену.

    — Ну что же вы не берёте? — спросил я.

    — Это нам? — поинтересовалась одна из них.

    — Вам, вам. Кому же ещё?

    Они взяли цветы. Каждая прикоснулась к моей руке. Они поблагодарили меня и спросили:

    — Почему вы дарите нам цветы, молодой человек?

    — Потому что вы красивые.

    Они заулыбались пуще прежнего.

    — Потому что ты скоро будешь мамой, тётенька, — сказала Лена, подойдя к девушке, стоящей в центре встреченной троицы. Только после этих слов маленькой девочки я заметил, что девушка, к которой она обращалась, беременна. Лена дала ей ещё один цветок и сказала:

    — Не выбрасывай его, пока не завянет, тётенька. И вы, тётеньки, тоже не выбрасывайте.

    — Как тебя зовут, милая? — одна из девушек присела перед Леной, взяв её за плечи и тепло разглядывая её.

    — Лена.

    — Мы не выбросим, Лена. Ни за что не выбросим эти цветы. Правда, девчонки?

    — Правда, — ответили её подруги.

    Потом та, которая была беременна, еще раз тихо проговорила:

    — Правда…

    Мы двинулись дальше. Теперь наступила очередь Лены дарить цветы. Но она не думала об этом. Она беззаботно и вприпрыжку бежала, дотрагиваясь свободной рукой до листочков кустов, растущих возле обочины. Скорее всего, девочка даже не обратила внимания на показавшегося вдалеке человека. Он быстро приближался к нам. Он миновал Лену, но малышка не дала ему цветок. Он шёл навстречу мне.

    «Как же так? — подумал я. — Она, наверное, забыла. Она, наверное, считает, что я должен…».

    Я посмотрел на встречного. Его возраст не превышал пятидесяти лет. Он был одет в серый костюм с галстуком; на его пиджаке, возле нагрудного кармана, висел бридж с какой-то надписью — что-то вроде: «Федеральный судья… и т. д.». В руках он нёс чемоданчик… Его лицо имело типичные чиновничьи формы: стандартные лоснящиеся щёки, стандартный нос… И ещё. У него были стеклянные, неживые глаза.

    Я видел, как Лена остановилась и обернулась. Она смотрела на цветок в моей руке, на то, как, не заметив подарка, мужчина зацепил эту руку, пройдя мимо. Цветок упал на землю. Мужчина же, почувствовав столкновение, остановился, обернулся и злобно уставился на меня.

    — Ты чё, козёл, с травой на башке, — сказал он хриплым голосом, глядя на мой венок. — По роже захотел?

    Ему показалось, что я толкнул его. Не зная, что ответить, я безмолвно стоял, сжимая букет в руке. У меня было слишком тёплое настроение, чтобы на грубость отзываться грубостью.

    Видя, что я молча стерпел обидное слово, он, решив, что отомстил мне достаточно, сказал:

    — Смотри по сторонам, когда по дороге идешь. А то можешь без головы остаться, придурок.

    Сказав это, он продолжил свой путь. А я остался стоять, чувствуя, как хорошее настроение улетучивается секунда за секундой. В глубине души закипала злость. Мне всё больше и больше казалось, что этого так оставить нельзя. И я решил догнать обидчика. Я уже собрался было бежать за ним, как вдруг почувствовал уже знакомое дёрганье за майку. Я посмотрел вниз и увидел Лену. Она улыбнулась мне, потом, присев, подняла с земли упавший цветок и вложила его в мою руку.

    — Не злись на него, пожалуйста, Максим. Лучше пожалей его, пожалуйста, — просила она, как-то странно произнося местоимения «него», «его»… Я тогда не обратил на это странное произношение особого внимания, потому что сама просьба меня удивила.

    — Почему я должен его жалеть?

    — Потому что он жалкий.

    — Но почему, Леночка?

    — Потому что он злой. Потому что у него глаза пустые.

    — Ну и что же?

    — Это значит, что он никого не любит. Он не любит лес. Он не любит небо и звёзды. И море не любит. И людей. У него нет любимых…

    — За что же его жалеть, Леночка? За то, что он никого и ничего не любит?

    — Да. Потому что его тоже никто не любит.

    С самого начала этого разговора у меня уже была заготовлена для маленькой девочки обширная нравоучительная проповедь о злых людях и о том, что, если их жалеть, то они усядутся на голову, и о том, что добро должно быть с кулаками и еще много всего прочего. Но последняя её фраза, произнесённая с особой интонацией, с интонацией неописуемого участия, поразила меня. И я вдруг понял, как тяжело жить тому человеку, который недавно прошел мимо нас. Правда, чистая правда, что его никто не любит. Никто во всём белом свете. Потому что любить могут живые люди, в глазах которых ещё горит огонь, глаза которых не абсолютно пусты. Но живые люди избегают мертвецов, подобных этому человеку. Живым людям невыносимо с такими. И поэтому мертвецы одиноки. Абсолютно одиноки. Во всём белом свете одни.

    Напрашивался ещё один вывод. Чем больше ты любишь, тем больше любят тебя, тем счастливее ты себя чувствуешь.

    Я вспомнил слова: «Возлюби ближнего своего»… И поразился опять. В этих трёх словах, в трёх простых словах — великая формула счастья. Ближний — это тот, кто тебе дорог. Одни считают ближними свою семью, другие — семью и друзей, третьи — улицу, четвёртые — город. Есть такие, для которых дорог целый народ. Наверное, такие есть. Может есть и такие, для которых ближний — это любой человек. А может быть не только человек? А может быть вообще всё, что рядом? И возможно, что говоря: «Возлюби…», под словом «ближний», Он имел ввиду весь мир. Любить, самозабвенно любить весь мир — не это ли счастье? Ведь тогда весь мир будет самозабвенно любить тебя…

    Я посмотрел на Лену и пожалел в душе оскорбившего меня человека. Потом я подумал:

    «Откуда же в столь ещё маленькой девочке такое большое, огромное понимание человека? Откуда? Может быть прав Олег, говоря: „Она не моя?“»

    — Чего мы ждём? — спросил он, когда догнал нас.

    — Тебя, — сказали мы с Леной хором.

    Он улыбнулся, и мы пошли дальше. Мы с Леной забыли про злого человека. И опять принялись раздавать цветы. И опять стало хорошо. Необыкновенное счастье опять расцветало в сердце чудесной музыкой, той, которую я уже слышал когда-то. Когда-то в детстве…

    Глава 3

    Имя

    «Это слово, которое не есть слово, однажды было распространено по всему земному шару, и оно всё ещё сохраняется, как отдалённое замирающее эхо в сердцах некоторых привилегированных людей…»

    (Е. П. Блаватская «Разоблачённая Изида»)

    Мы спустились к пляжу. Тёплая музыка из детства окутала моё сердце ласковой пеленой. Ретроспектива счастливых кадров из ленты детства волной любви захлестнула сознание, и я превратился в маленького ребёнка. Все проблемы, заботы, страхи и комплексы оставили меня. У Лены же их, судя по всему, просто не было. И поэтому мы с ней веселились, как могли. Раздарив все цветы, мы принялись петь песни. Сначала мы спели напару песенку из детского фильма «Красная шапочка». У нас это очень мило получилось, и люди улыбались, когда мы вместе с Леной повторяли слова внучки-путешественницы, носившей красный головной убор:

    А-а, в Африке горы вот такой вышины.

    А-а, в Африке небо вот такой ширины.

    А-а, крокодилы, бегемоты,

    А-а, обезьяны, кашалоты,

    А-а, и зелёный попугай,

    А-а, и зелёный попугай!

    Потом мы решили спеть «Крылатые качели», потом мы исполнили «Над нами огромное небо», затем ещё что-то.

    Удивительный дар маленькой девочки, её умение вкладывать всю душу в песню привлекали внимание многих отдыхающих, которые уже заполнили весь пляж. Когда мы проходили мимо группы сидевших в тени деревьев молодых людей, один из них сказал:

    — Эй, артисты! Ай-да к нам.

    — К вам? — спросила Лена.

    — Да, к нам. Мы ведь тоже поём, — ответила ей молодая девушка. — У нас есть, к тому же, инструмент.

    Мы увидели под деревом гитары, гармошку и даже саксофон.

    — Где же вы поёте? — спросил я.

    — Вообще-то мы — студенты. Сейчас на каникулах. Помимо отдыха катаемся в электричках и веселим народ. А народ, в свою очередь, иногда подкидывает нам деньжат. Свои деньги у нас давно кончились, а на море хочется ещё побыть, — ответили мне.

    — Понятно, — сказал Олег.

    — Ясно, — сказал я.

    — Пошли за мной, — радостно воскликнула Лена. — Я знаю хорошее место.

    — Что, прям вот так сразу? — переглянулись озадаченно студенты.

    — Да!

    Музыканты задумались.

    — Ну, что ж, пойдем — после некоторой паузы произнёс один из них, шутливо окая.

    — Пойдемте, — стали окать другие, вставая и собираясь. Лена, смеясь, подтвердила:

    — Да-да, пойдем.

    И мы пошли. Мы отстранённо и легко брели по горячему песку мимо шума прибоя, детских ликующих криков, смеха и радости пляжных отдыхающих. Праздник жизни радовал меня в тот день. Мне было не жарко, но тепло, несмотря на то, что солнце нещадно палило. Было какое-то приятное светлое тепло, оно было в сердце. И вокруг. Вокруг, возле нас — идущих, лежащих, плавающих, смеющихся, плачущих, воюющих, мертвых и живых. Оно окружало людей и меня, но тогда я не обратил на это новое и все же давным-давно знакомое чувство должного внимания. Я невольно сосредоточился на другом. Чем радостнее билось мое сердце, тем теплее становился талисман, подаренный Леной. Случилось даже так, что некоторое время он жёг мою грудь, как горчичник. Он реагировал на радость. Чем больше радости наполняло мою грудь, тем горячее он становился. Это странное свойство небольшого талисмана в тот день немного озадачило меня, и я, думая над этим, шёл молча, пока Олег и Лена болтали со студентами-музыкантами.

    Через некоторое время мы прибыли на центральную, если можно так выразиться, площадь базы отдыха, в одном из стационарных домиков которой жил я и те, с кем я приехал на море. Студенты принялись готовиться, раскладывать свои инструменты, а я присел на корточки в тени дерева. Олег уселся на железные перила, огромным обручем охватывающие площадь и болтал ногами, а Лена подошла и сдула на меня одуванчик.

    — Вот я тебе задам, — сказал я ей шутливо, но как-то задумчиво.

    Мой, украшенный морщиной глубокомыслия лоб, наверное, привлек её внимание. И она, как будто догадавшись о ходе моих мыслей, вдруг произнесла:

    — Там, на чёрном талисмане буковки, они очень похожи на те, которые были давно-давно в Риме и которыми сейчас называют лекарства и букашечек с травкой.

    — Про что ты говоришь?

    — Ну, про буковки же! Я говорю про буковки, которыми врачи называют лекарства.

    — Про латынь?

    — Про неё самую. Буковки на талисмане похожи на латынь. Но читаются они не слева направо, а справа налево.

    — Как на иврите?

    — Иврите?

    — Ну да, еврейский язык.

    — Да-да, как по-еврейски. Там семь буковок, и читаются они наоборот. Эти буковки странные, но если присмотреться, то они похожи на латынь. Прочти их, когда никого не будет рядом. Если ты прочтёшь, ты узнаешь, как Его зовут.

    — Его? Кого это — Его? — шутливо спросил я, принимая слова девочки за игру.

    — Просто Его.

    — Но кто это?

    — Ты не поверишь…

    — Как так? Ну-ка, скажи, кто это — Он? Теперь я точно от тебя не отвяжусь, пока не скажешь.

    — Это ты…

    — О чем ты говоришь, Лена? Не понимаю.

    Посмотрев на меня с некоторой долей наигранной укоризны, она сказала:

    — Я говорю про Его Имя. На самом деле это твое настоящее Имя. Это слово, если его произнести… Это очень доброе слово. Оно… Оно очень сильное. Но ты никогда не говори его просто так и тем более вслух. Только в опасности. И тогда оно соберёт всё добро, находящееся рядом, и прогонит опасность…

    И опять мне показалось, что рядом кто-то есть. Опять возникло ощущение наполненности окружающего пространства чем-то живым и разумным. Чем-то огромным, похожим на пропасть, на бездну. Может быть, это чувство было только плодом моего разума? Тогда почему студенты вдруг перестали заниматься своими инструментами, и все дружно сначала уставились на нас, а потом принялись удивлённо оглядываться? Почему некоторые из проходивших мимо людей вдруг останавливались, растерянно моргали и с интересом, но всё также растерянно начинали озираться. Ни студенты, ни прохожие не могли слышать нашего разговора с Леной, но все они чуяли то же, что и я. И чем ближе к Лене находился человек, тем более сильными становились ощущения…


    — Привет, Максим. — обратился ко мне кто-то. — Где тебя носит?

    Я оглянулся и увидел девчонку из нашего домика. Она с большими сумками проходила мимо меня.

    — Я гуляю. А ты куда с сумками-то?

    — Как куда? Мы же сейчас уезжаем! Ты что, забыл?

    Сначала до меня не доходило, но потом я понял. Я почти опоздал на автобус. Вон он стоит, уже заведённый, а возле его открытой двери собрались наши «туристы». Все с сумками. Все готовы к отъезду. Один я не готов. Один я забыл про то, что сегодня и сейчас должен отбыть домой. Ну, конечно же, я совсем забыл.

    Знакомая девчонка стояла и смотрела, как я растерянно соображал, потом сказала, слегка улыбаясь:

    — Да не волнуйся ты. Твоя сестра собрала все вещи. Мы все уже готовы. И вещи все готовы. Вот тебя только ищем, да найти не можем. Гуляка!

    — А я взял, да и нашёлся, — сказал я. — Давай помогу нести сумки. Тяжёлые небось.

    — Да уж, тяжёлые.

    Я взял у неё сумки, и мы пошли к автобусу. Там мне сказали, что у меня ветер в голове, что я растяпа, ну и так далее. Я довольно-таки спокойно всё это выслушал, ответил что-то невнятное и помог сложить сумки в багажник. Затем мы все расселись по местам. Быстро расселись, потому что водитель попросил поторопиться. Он стоял возле открытой двери автобуса и докуривал сигарету, когда на площади заиграла музыка.

    Музыка, как музыка, но вдруг… Мы все услышали этот чудесный звонкий детский голос. Голос Лены. Она пела одну из самых моих любимых песен. И исполнение было безупречным. Площадь как будто замерла. Все остановились и слушали знакомые слова незнакомого красивого голоса маленькой девочки:


    Слышу голос из прекрасного далёка,

    Голос в утренней серебряной росе.

    Слышу голос, и манящая дорога

    Кружит голову, как в детстве карусель…


    Мы все слушали. Я это заметил. Мои попутчики прильнули лицами к окнам автобуса. В салоне стало удивительно тихо, хотя пять минут назад он гудел, как улей с пчёлами. Да и на улице всякое движение прекратилось. Все, кто был в это время на площади, подошли к студентам, чтобы посмотреть на юное дарование. Даже продавцы мороженного оставили свои лотки и смешались с гигантской толпой, окружившей крохотный оркестр. Из-за этой толпы я не видел ни Лену, ни Олега. Зато я слышал этот волшебный голос. Студенты даже не посмели подпевать. Они не хотели портить это волшебство. В самом деле, происходило что-то нереальное. Как в кино…

    Когда пение прекратилось, наступила глубокая тишина. Все молчали. Было тихо, как в лесу зимой. Потом кто-то хлопнул в ладоши, ещё и ещё, и вот уже гром аплодисментов захлестнул площадь и наш автобус. Все сидящие в автобусе тоже хлопали.

    Водитель уже перебрался в кабину, и, поаплодировав некоторое время, закрыл дверь и принялся заводиться.

    Люди в салоне стали возражать, они хотели остаться и посмотреть на концерт. Но водитель сказал, что у него строгий график и что он не может ничего поделать. Смирившись с этим, люди успокоились. А я…

    До меня только тогда дошло, что в суматохе я не взял у Лены и Олега никаких координат, чтобы с ними связаться. Я вообще ничего не знал о них, у меня не было никаких путей для общения с ними, которое так сильно хотелось продолжить. Я даже не попрощался с ними…

    Вдруг осознав, что весь пережитый день и события были похожи на сказку, на радостную счастливую сказку, которую, возможно, я больше никогда не увижу, я бросился к кабине водителя. Просил остановиться, говорил, что сам найду способ добраться до дома, но все попытки уговорить водителя оказались тщетными. Он объяснял, что должен доставить каждого из нас в целости и сохранности, всё дальше уезжая от музыкальной группы студентов. Никто из пассажиров не мог понять, что я расстаюсь с чем-то необыкновенным, поэтому никто не поддержал меня.

    Махнув рукой в сторону кабины, я прошёл в конец салона и посмотрел в задние стёкла. Другие тоже смотрели. Толпа, окружившая Лену, вдруг повернулась к нам и замахала руками, как будто говоря: «До свиданья!».

    — Смотрите, они нам машут.

    — Да ну?

    — Правда, нам!

    — Чего это они? — то тут, то там возле задних стёкол раздавались возгласы удивления. Многолюдная толпа сотней рук провожала автобус. И среди этой сотни я пытался отыскать ту одну, ту единственную ручку, которая, я знаю, махала мне, именно мне, прощаясь. И вся толпа по просьбе юной обладательницы этой руки махала именно мне. И я был растроган. Мне захотелось плакать.

    Глава 4

    Человек, обнимающий Солнце

    В глубинах Своего разума Ты владеешь всем Знанием, и тайны будущего ведомы Тебе.

    Любые сердечные устремления открыты Твоему взору; Ты знаешь все решения прежде, чем кто-либо их примет.

    Для Твоего всеведения нет непредвиденного; Твое провидение не знает случайного.

    На всех стезях Своих Ты прекрасен; промыслы Твои неисповедимы; Твое знание превыше мирского понимания.

    (Переделанное изречение Эхнатона. (около 1350 г. до н. э.))

    Поездка на море надолго запомнилась мне. Первые дни после приезда я часто думал об Олеге и Лене и об их удивительном отношении к жизни и ко всему, что происходит в ней. Наша жизнь — это череда непрерывных событий, порою радостных, часто монотонных и скучных, иногда ужасных и пугающих, горестных и печальных. Любое событие заставляет нас переживать его в себе, реагировать на него импульсами своей натуры и часто, очень часто наши реакции — это страдание. Многие лица омрачены выражением страдания, которое люди прячут под искусственной маской благополучия и довольства, удовлетворения и даже счастья. Но увидев однажды сияющие глаза маленькой Лены и красоту Олега, я понял, что искусственное счастье — это всего лишь маска, которую никогда не спутаешь со светом счастья настоящего.

    Там, на море, гуляя вместе с маленькой девочкой, я невольно любовался необычным притягивающим светом. Светом настоящего счастья, с которым она принимала любые подарки жизни.

    — Скажи, что такое, по-твоему, счастье? — задал я тогда малышке взрослый вопрос.

    — Счастье — это когда много улыбок, когда много любви. Это — когда много-много добра. Счастье — это когда всем хорошо. Когда радостно.

    — А что заставляет тебя быть такой радостной, Лена?

    — Я рада, потому что все люди вокруг — мои знакомые. Все цветы и травы, все зверюшки и птицы в лесу — мои знакомые. Лес — мой большой и добрый друг. У меня много друзей, — с этими словами она рукой показала на пляж, к которому мы приближались. Пляж был усеян многочисленными отдыхающими.

    — И я всех их люблю, — добавила она.

    — Ты хочешь сказать, что любишь всех этих людей? — удивленно спросил я.

    Она посмотрела на меня ласково и с недетской осмысленностью мягко ответила:

    — Да, Максим. Очень люблю.

    — Как можно любить человека, которого не знаешь? — вслух размышлял я над словами девочки.

    — «Я» знаю их всех. И тебя «Я» тоже знаю, — в тот раз она снова как-то странно произнесла местоимение я… Её интонация выделяла это слово, неся в себе некий глубинный смысл. Здесь и далее, используя разные шрифты, я стараюсь подчеркнуть это её особенное смысловое произношение, которое, как вы вскоре поймете, обладало сакральным внутренним значением. Тогда же, ещё не зная этого значения, я, взглянув на Лену, просто сказал:

    — Действительно, меня ты уже знаешь. Но знать всех невозможно. Даже жизни не хватит, чтобы перезнакомиться со всеми этими людьми и пообщаться с ними. Наша жизнь так коротка, Леночка.

    Она улыбнулась и ничего не ответила. Она взяла мою руку обеими своими и прильнула щекой к моему локтю. Так мы и стояли некоторое время. Потом я другой своей рукой погладил ее по волосам. Она опять заговорила. Тихо, самозабвенно и пылко она произнесла:

    — Счастье — это море. Счастье — это Вселенная в зрачке каждого глаза. Счастье — это бьющееся сердце в груди ближнего. Это музыка природы в тишине горного леса. Это — журчание ручья. Счастье — это ты, Максим; это — Олег. Счастье — когда я могу видеть вас, когда я могу видеть их, — она вновь показала рукой на пляж. Потом тихо воскликнула: «О, Боже, сколько света! Неужели ты не видишь, Максим? Свет везде! О, Боже, сколько света…»

    Она отпустила мою руку и, обратив свои ладони к солнцу, закружилась. Она кружилась и смотрела в небо, на огненный шар и облака. Она говорила удивительные слова, а я завороженно слушал её — кружащуюся маленькую красавицу:

    — Песок окутан светом. Небо золотое. Твои волосы, твои глаза, Максим, залиты светом. Свет окружает нас. Счастье окружает нас. Мы утопаем в волнах этого счастья, как в океане. Но люди не чувствуют, они не видят. Ты не видишь, Максим, что счастье заливает всю Планету… В этом счастье живут наши души, и, если ты знаешь свою душу, ты знаешь всех…

    Уже тогда эти слова показались мне слишком необычными, тем более для языка девятилетней девочки. Может ли ребенок сказать такое? Может ли? Если бы я своими ушами не услышал вышесказанное непосредственно от Лены, никогда бы не поверил, что это — слова маленького ребёнка…

    Может быть, действительно, мы многое не знаем о наших детях? И, наверное, потому, что «наши дети — не наши…». Они рождаются и живут возле нас, а мы порою даже не представляем, что целый мир, гигантский и своеобразный мир, спустился на Землю и заключил в себе ребёнка. Этот мир — это очень сокровенное нечто. Очень сокровенное… Это — другая жизнь, другая реальность… По крайней мере, так показалось мне, когда я увидел другую жизнь, услышал и почувствовал её в глазах Лены, в её поступках и словах, во всей красоте, которая царила рядом с малышкой. Другая жизнь постепенно приоткрывалась и мне, преподнося свои шокирующие грани ровно настолько, насколько хватало во мне силы понимать её. Стараясь понять, я остро нуждался в обществе смуглого мужчины с пшеничными волосами и его маленькой красавицы- дочки. Их присутствие казалось мне необходимым из-за множества накопившихся вопросов… Да, события последующей жизни приносили мне много вопросов. Судите сами…


    Мне снился сон. Невероятно красивый и чёткий сон. Я видел себя где-то на природе, на лесной полянке, среди благоухающей травы и тысяч цветов необычных и ярких красок. Полянку окружали хвойные деревья, как будто светящиеся изумрудной зеленью — настолько насыщенным был цвет их кроны. Пели птицы, стрекотали кузнечики — мне это было ясно слышно в моём сне.

    Помню, что просто и беззаботно я гулял по полянке, вдыхая запах лесных трав и любуясь красотой леса, когда вдруг зазвучали голоса. Неведомо откуда доносившиеся голоса пели торжественную, добрую и ласковую песню, благость которой, наверное, не сможет передать ни один из живущих на Земле. Потом я увидел, как под звуки этой песни из чащи леса вышел человек. Он приближался ко мне медленно и величественно. Его обрамлял нимб света, сиявший ярко, подобно солнцу. Возле головы свет как бы сгущался и был особенно ярок. Когда мои глаза привыкли к свету, и, когда человек подошёл ко мне довольно близко, мне открылись черты его внешности — необыкновенная, ангельская красота.

    Незнакомец был высокого роста. У него были длинные, золотистые вьющиеся волосы, белая кожа и большие добрые глаза. Его одежда — чёрный хитон, сверху до низу расшитый золотыми свастиками, полностью прикрывала тело, но не могла скрыть Геркулесовой мощи.

    Подойдя ко мне, незнакомец несколько минут рассматривал меня. Он смотрел мне в глаза. И я не мог отвести взгляда. Не мог, потому что чувствовал — там, за этими добрыми глазами, кроется великая сила. Мне почему-то показалось, что древность этой силы огромна.

    — Кто ты? — спросил я у великана.

    — Мой прекрасный Бог, Я — это Ты. Я тот, кого Ты в себе называешь «Я», — ответил он.

    Помолчав, но так нисколько и не определив, кто же все-таки стоит передо мною, я повторил вопрос:

    — Кто ты? Что ты есть такое?

    — Где-то глубоко в сердце Ты всегда будешь помнить меня, Максим, — ответил он.

    Его голос был спокойным, мягким и тихим. Но ясным. И само его присутствие наделяло меня какой-то отрешенностью, защищенностью, небывалым спокойствием и даже блаженством. Не хотелось ничего делать. Не было возможности как-либо волноваться. Было только блаженство.

    Он глазами показал мне наверх — на круг яркого света возле его головы. Почему-то подумалось: он хочет, чтобы я смотрел на этот свет. И я начал смотреть.

    Яркий свет, окружавший великана, пульсировал. Светящееся гало вздрагивало каждую секунду, к тому же оно дышало — то расширялось, то сужалось медленно и плавно.

    Чем больше я вглядывался в этот свет, тем сильнее растворялась в нем фигура великана. В конце концов, она просто пропала. Вместо нее я увидел странную, но жутко завораживающую, притягивающую, как магнит, картину. В белом сиянии появилась золотая двуглавая птица, мощная и ярая, как само Солнце. Она была похожа на тех двуглавых орлов, которыми сегодня украшены гербы многих европейских государств, но в существенных деталях она отличалась от них. В одной своей лапе птица держала Земной шар, в другой — меч, острием кверху. Над головами располагались семь звезд, своей конфигурацией напоминающие какое-то знакомое созвездие. Под птицей, алая с белой окантовкой, помещалась царская мантия, в которой мы привыкли представлять средневековых королей и правителей. На мантии буквами, напоминающими древнеславянский шрифт, было написано: «Сва Раса»… Странно, но мне почему-то стало тепло, тепло до слез. Как будто я увидел что-то из далекого-далекого прошлого… Почему-то нахлынули слезы…

    Вскоре Птица исчезла. Вместо нее я вновь увидел странного человека.

    — Что это было? — только это я смог выдавить из себя, не в силах отойти от поражающих ощущений.

    — Ты видел Мой самый священный Образ. Еще это герб чудесной Страны…

    — Какой страны?

    — Я покажу Тебе одно из ее поселений…

    — Как это? Не понимаю… Кто ты?

    Незнакомец молчал.

    — Кто ты? — повторил я вопрос.

    — …

    Поняв, что ответа не будет, я решил подумать сам. Тем более, что какая-то, пока еще субъективная, догадка вертелась в голове. Через несколько секунд она осенила меня:

    — Твоё Имя написано на талисмане? Это Твоё тайное Имя, да?

    Он внимательно смотрел на меня и молчал.

    Поражённый, я тоже стоял молча, не зная, что ещё спросить. Видя это, Гигант повернулся и пошёл обратно в лес. Я вдруг почувствовал, что за время столь короткого разговора сильно привязался к этому Геркулесу. Мне не хотелось с Ним расставаться.

    — Постой, куда же Ты? — крикнул я Ему. Он оглянулся и сказал:

    — Мой прекрасный Бог, мы с Тобой ещё увидимся.

    — Где, где увидимся? Как это произойдет?

    Он улыбнулся, указал на полянку и ответил:

    — Запомни это место. И пусть все люди запомнят это место.

    Сказав это, Он скрылся в лесной чаще…


    Медленно прихожу в себя после сна. Открыв глаза, вижу свою комнату, хотя мне кажется, что в ней я не был целую вечность. Все также лежу в постели, укрытый легким одеялом, но чувство такое, что я вернулся в далёкое прошлое.

    Свет полной луны через окно падает мне на глаза. Окно открыто, и слышится, как во дворе поёт сверчок. Лёгкий ветер треплет листья растущего возле окна абрикоса, и они, цепляясь за каменную стену дома, приятно шуршат в ночи.

    Мои мысли немного путаются, но все они обращены к тому, что приснилось мне. Что это было? Кто разговаривал со мной? Реальность ли Он или всего лишь сон?

    «Конечно же, это сон», — думаю я, принимаясь вспоминать каждую деталь сновидения. Сначала я видел природу. Потом зазвучала песня. Как будто ангельский хор пел добрую, нежную, сердечную песню. Я припоминаю её торжественные слова, переданные голосами самих красоты, любви и ликующей радости:

    Солнечное утро, звон колоколов;

    Необъятно небо, как она — Любовь.

    В то благое утро в комнате своей

    Ты проснешься будто в храме королей.


    Ты откроешь очи, Ты увидишь Свет

    Ты познаешь вечность — то, что смерти нет.

    Солнце улыбнется сквозь ночи туман…

    Счастья вихри смоют вековой обман.


    И тогда, как будто заново рожден

    Ты увидишь Бога и пройдет Твой сон.

    То, что Ты увидишь, будет ярче дня.

    Вспыхнет мысль: «О Боже! Бог же — это я!»


    Встанешь Ты с постели, выбежишь во двор.

    Там в росы капелях, словно в блестках бор…

    Хор ликует птичий, и цветут цветы…

    Ты глядишь — не веришь: Боже, всюду Ты!


    Всюду, словно звезды, там цветы горят…

    Среди бездны неба видишь Счастья взгляд.

    Ты кричишь от Счастья — растворилась Тень.

    Жизнь уходит в Солнце, Жизнь, как Ясный День…


    Эту песню Жизни только тот поймет,

    Кто во Тьме великой видел свой Восход.

    Нет прекрасней чувства, нет нежней Мечты…

    Все на Свете создал — Бог великий — Ты…

    Мне становится не по себе. Несколько мгновений назад я еще пытался увериться, что видел странный сон, но слова… Откуда такие слова в моей голове? Конечно же, это слова песни, которую я слышал там. Её пели для каждого из нас. Те, кто исполнял её, Тот, от Чьего имени она исполнялась — кто ОНИ такие?

    Ещё многие вопросы роятся в моём сознании, воспалённом необычностью пережитого опыта, так что большую часть ночи я увлечённо размышляю. Я думаю и не замечаю, как начинает светать. За окном поют петухи. Птицы тоже принимаются петь в сумерках утра, освещённых заходящей за горные спины полной и бледной луной.

    «Скоро взойдёт солнце», — думаю я, тем самым отвлекаясь от размышлений.

    Я осматриваю комнату. В полутьме предстают предо мною очертания мебели и комнатных растений, стены и дверной проём. Через окно видно светло-фиолетовое небо с мигающими звёздами. Почему они так загадочны сегодня? Почему так таинственно поёт сверчок во дворе? Что случилось со мною? Как будто первый раз — снова, как много лет тому назад — я вижу этот мир. Как будто я родился только сейчас. Вот только что.

    Я ощущаю приятный, благодатный запах. Он похож на запах благовоний в храмах, но помимо этой схожести он кажется мне живым и освежающим. Даже осязаемым. Спустя некоторое время я начинаю понимать, что этот благодатный живой запах исходит от меня. Чувствую, что так пахнет талисман, лежащий на моей груди под майкой. Многие месяцы я носил его, не снимая, как и обещал Лене. Я свыкся с ним настолько, что уже почти забыл о его существовании. Но талисман, оказывается, сам способен напоминать о себе. Какой чудесный запах он источает!

    Я вспоминаю маленькую Лену. Вспоминаю её искренность и доброту. От чистого сердца она подарила мне эту диковинную вещицу. И этот талисман — как будто частичка её маленького, но благородного и такого доброго сердечка, лежащая сейчас на моей груди, заставляет меня улыбнуться.

    Я мысленно говорю:

    «Никогда я не расстанусь с тобой, мой талисман. Буду везде и всегда носить тебя с собой, а ты будешь напоминать мне о маленькой девочке, которая когда-то, в солнечный полдень, подарила тебя мне, попросив быть счастливым».

    Я включаю свет и вытаскиваю талисман из-под майки, ещё раз внимательно осматриваю его. Вот они — эти «семь буковок», про которые говорила Лена. Действительно, чем-то они напоминают латинский шрифт. Я легко, как и прежде, читаю слово — справа налево — так, как учила меня малышка. Простое, ничем не примечательное звучание. Однако, Лена сказала, что оно хранит тайну Его Имени. И впервые после нашей встречи я серьезно задумываюсь над словами девочки.

    «Ты не поверишь… Он — это ты…» — воссоздается в памяти её искренняя речь.

    «Себя, живущего в Солнце… Ты видишь это Солнце?» — спрашивал меня Олег.

    Ясный день… Олег рассказывал и про что-то, что он называет ясным днём. Про какое-то состояние.

    «Ясный День — это состояние, при котором ты узнаешь, кто ты есть на самом деле. Когда это произойдет, тебе уже не нужно будет верить, ты будешь точно знать…» — отрывки из рассказа Олега, гуляющие по галереям сознания, как ветер в просторных залах огромного дворца, не дают покоя. Мне почему-то очень интересно. Что знают эти двое — маленькая девочка и её отец?.. Они говорили о какой-то прекрасной стране, некогда существовавшей на территории нынешней России. По их словам, всякая историческая память об этой стране, будь то предания, документы или летописи, была совершенно стёрта по всему миру, и особенно у русского народа, приверженцами христианской религии. Если это правда, тогда почему христианские иезуиты так стремились предать забвению всякую информацию об этой стране? Что это за страна? Какова, в конце-концов, тайна крещения Руси, тайна православия? Почему существует эта тайна — разве праведникам есть что скрывать?..

    Что знают эти двое — маленькая девочка и её отец? Ведь они знают что-то значимое не только для меня, но, может быть, для многих. Может быть, для всего человечества. Но что? И почему это знают только они? Только два человека?

    «А вдруг их больше, чем два?» — думаю я. — «Вдруг их гораздо больше?»

    «Этот талисман ценный. Потому что многие добрые люди носили его возле сердца», — говорила Лена.

    «Многие люди… Значит, их много. Но кто они? Они как-то связаны с Ним? Он… это я?.. Боже, как всё сложно. Но очень хочется понять. Очень интересно», — размышляю я, всё больше увлекаясь тайной, лишь слегка приоткрывшейся мне в момент знакомства с Леной, её отцом и во время странного сна…


    Интерес заставляет меня перечитать кучу литературы как духовного, так и научного содержания. В книгах я пытаюсь найти нечто похожее на услышанное. Долгое время ничего подобного не встречается, но однажды в «Философском словаре» Жерара Леграна в пояснении к слову «Бог», я читаю:

    «Бог»: по-гречески the-os — слово неизвестного происхождения; на латыни deus, соотносится с древним индо-европейским сочетанием, обозначающим «ясный день».

    «Опять ясный день!» — восклицаю про себя. — «Что же в конце концов кроется здесь?»

    Последний вопрос просто не даёт покоя ни днём, ни ночью. Я много размышляю, пытаясь понять суть, саму суть связи слов «Бог», «ясный день», «человек». Эта связь чувствуется с ещё большей силой, когда мне на глаза попадаются следующие строки из некоторых книг:

    «Нет Бога на Земле, кроме человека, ставшего совершенным» (Д. Кришнамурти).

    «Ангелы стремятся стать человеком, ибо совершенный человек, Бого-человек, превыше всех ангелов» (Э. Леви).

    «Человек заключает в себе Вселенную, ибо дремлющие в нём силы, пробуждаясь, превращают своего хозяина в Бесконечность» (неизвестный автор).

    «Познай себя, и ты узнаешь мир и богов» (Фалес).

    «Итак, — думаю я, — в различных источниках я натыкаюсь на упоминание о совершенном человеке. О Богочеловеке. Кто они — Боголюди? Есть ли среди нас такие? Чем они отличаются от нас?»

    Думаю, думаю и вдруг вспоминаю об Иисусе. О Будде или принце Гаутаме. О Кришне. Вспоминаю о тех, кого за несколько тысячелетий не забыли люди. Иисуса называли и до сих пор считают сыном Бога Иеговы. Принца Гаутаму Сидхартху почитают за земное воплощение небесного Света Амитабы или Амидафо. Кришна пришёл на Землю, якобы, как аватар великого божества индусов Вишну. Действительно, людская память, проверенная временем, не может лгать и, следовательно, правда, что такие великие личности, как Иисус, Будда и Кришна жили когда-то. Люди поклоняются им, как богам. Люди обожествили их. Но… Может быть… А что, если все эти трое были такими же простыми людьми, как и мы с вами. И всё их отличие от нас состояло только в том, что однажды им удалось найти путь к совершенству, и они стали подобными Богу. Они превратились в Бого-людей, перед которыми склонились ангелы вселенной, ибо «Бого-человек превыше всех ангелов».

    «Если это так, то возникает следующий вопрос: в чём заключается путь к совершенству? В каких конкретных действиях? Что нужно делать? Как Бого-люди связаны с Ним?» — я все больше и больше увязаю в вопросах, утопаю в них, как в зыбучих песках, но мне не хочется отступать. Жутко интересно разобраться во всём этом.

    Однажды мне попадается отрывок из «Тайной Доктрины» Е. П. Блаватской, описывающий… Впрочем тогда я так и не уясняю, кого, но мне почему-то кажется что в отрывке говорится о Нём:

    «Существо, только что упомянутое, которое должно остаться неназванным, есть Древо, от которого в последующие века ответвились все великие, исторически известные Мудрецы и Иерофанты, подобные Риши Капиле, Гермесу, Эноху, Орфею и пр. Как объективный человек, Он есть таинственная (для профана — вечно невидимая, но всегда присутствующая) Личность, о которой говорят все легенды Востока… Это Существо изменяет форму, оставаясь вечно тем же. Он есть духовный Авторитет всех посвященных Адептов во всём мире. Его называют „Не имеющим Имени“, который имеет столько имён, и тем не менее, имена и самая сущность которого не известны. Он есть „Инициатор“, именуемый „Великая Жертва“…

    Под непосредственным молчаливым руководством этого Маха-Гуру, со времени первого пробуждения человеческого сознания, все другие, менее божественные Учителя и Наставники сделались руководителями раннего Человечества. Через посредство этих „Сынов Бога“ младенческое Человечество получило свои первые понятия о всех искусствах и науках, так же, как и о духовном Знании…».

    Данный отрывок из «Тайной Доктрины» я не понимаю. Интеллектуально я не могу вместить, о чём идёт речь, но моё сердце очень странно реагирует на эти слова. При их прочтении оно учащенно бьётся и как будто зовёт меня, кричит мне: «Правда! Правда! Великая Правда!» И я не могу противостоять этому зову. Я читаю отрывок ещё и ещё, не в силах остановиться…

    Глава 5

    Его Песня

    …И она запела свою необыкновенную песню. Анастасия сначала вскрикнула, как новорожденный ребенок. Потом её голос зазвучал тихо, нежно и ласково. Она стояла под деревом, прижав руки к груди, склонив голову, словно баюкала, ласкала своим голосом малыша. Что-то нежное говорил ему голос. От этого тихого голоса, удивительно чистого, вокруг вдруг всё смолкло: и пение птиц, и стрёкот насекомых в траве…

    (Из книги В. Мегре «Анастасия»)

    Мой знакомый столяр делает неплохие кии. Однажды у меня появилась возможность попутешествовать по побережью Чёрного моря, и я попросил его дать мне один кий. Я хотел попытаться продать кий в другом городе, чтобы окупить затраты на путешествие и так же, в случае удачи, найти хороший источник заработка через перепродажу. Знакомый столяр выделил мне из своего запаса «палок» самую прямую и добротную, и я отправился в путь.

    Южное солнце и тёплая вода, счастливые люди и перемена обстановки — всё это немного опьянило меня, так что про кий я вспомнил только очутившись в Адлере. Деньги были на исходе, и поэтому волей-неволей мне пришлось брать кий и ходить по барам и бильярдным залам, предлагая его игрокам и заведующим. Но удачи не было — никак не получалось у меня его продать. Не везло и всё тут. Правда, я и не подозревал, что судьба готовит мне куда больший, чем удачная продажа, сюрприз. Это произошло в самый критический день, когда я решил посетить последний бар, и, независимо от результата, оставить это коммерческое предприятие…

    Открываю дверь и с залитой солнцем улицы попадаю в полутёмный холл. Поднимаюсь по лестнице на второй этаж, захожу в бильярдный зал. Возле игровых столов стоят здоровые, в основном бритоголовые парни немного старше меня.

    Они все сразу принимаются хмуро осматривать мою персону. И от такого внимания становится как-то не по себе. Начинает казаться, что куда-то не туда попал. Уж больно недружелюбными буравчиками вонзились в меня семь-восемь пар глаз, и гробовая тишина только подтверждает нежелательность моего присутствия здесь.

    Неожиданно парни оглядываются, а потом расступаются. Из-за их спин выходит сухонький седой старичок в чёрном костюме и с чёрной тростью. На его руках много колец с драгоценными камнями, его туфли сверкают блеском чистой лакированной поверхности, и поверх облаченной в «водолазку» груди, на шее висит крупная золотая цепь. Но у старика улыбающиеся глаза. Весёлые и с задоринкой. От его взгляда мне становится легче. Я улыбаюсь старику, а он — мне.

    Тут здоровые ребята вокруг стола перестают пялиться на меня. Они глядят друг на друга.

    — Кто его впустил? — слышу я их возгласы.

    — Как он сюда попал? — доносятся до меня их недоумевающие вопросы.

    «Как, как? Через дверь, вот как», — думаю я, понимая, что ненароком заявился на какую-то закрытую встречу, и что сейчас меня начнут выпроваживать. И точно — двое бритоголовых направляются ко мне со словами:

    — Послушай, браток. Тут сегодня закрыто, завтра будешь иг…, — они осекаются, видя, как старик жестом останавливает их. Они замолкают на полуслове и больше не двигаются с места.

    Старик осматривает меня и по-прежнему улыбается.

    — Что ты хотел, сынок? — спрашивает он.

    Немного растерявшись от сложившейся обстановки, я всё же выдавливаю из себя:

    — Я… я хотел продать кий.

    — Кий? Интересно, интересно.

    — Да, кий… — тут я прихожу в себя и уже в который раз произношу речь, призванную показать, какой же чудо-кий я принёс на продажу, какими же необыкновенными достоинствами он обладает, какой знаменитый мастер делал его, и так далее, и тому подобное. Кий действительно выполнен мастерски, но я всё же приукрашиваю мастерство его создателя, вдохновляясь тщетностью предыдущих попыток продажи и мыслью о том, что эта попытка наверняка ничем не отличится от прочих. Такая мысль делает меня равнодушным к результатам мой речи, мне просто хочется сказать всё, что я должен сказать, а затем со спокойной совестью и с мыслью — «не судьба», забрать кий и удалиться восвояси. Но мое вдохновение, похоже, подействовало на собравшихся. Я слышу:

    — Ну-ка, ну-ка, покажи свой кий.

    — Дай-ка, я посмотрю.

    — Какое дерево? Из чего ручка? — меня засыпают вопросами, более существенными для продажи, чем все остальные, которые я слышал за время своего адлерского комивояжерства. Один бритоголовый здоровенный верзила долго рассматривает ручку кия, интересуется, крепкое ли дерево, а потом спрашивает:

    — А если им по башке е…, не сломается?

    Я растерянно смотрю на верзилу, а старик отвечает ему за меня:

    — Это же кий, а не монтировка. Кием нормальные люди играют. В бильярд. Понимаешь меня, сынок?

    Все смеются. Потом другой бритоголовый говорит, обращаясь ко мне:

    — Давай посмотрим на твой кий в действии. Сыграешь со мной партию?

    — Но я не умею играть, — отвечаю я.

    Ребята переглядываются и один из них спрашивает:

    — Что же ты? Продавать — продаёшь, а играть — и не умеешь?

    Я пожимаю плечами в ответ…

    После непродолжительного молчания старик ставит свою трость к стене, берёт мой кий и спокойно предлагает:

    — Ну, кто против меня?

    Один парень соглашается играть с ним, но после недолгой борьбы старик выигрывает партию.

    Он ещё некоторое время изучает кий, улыбается мне опять и прибавляет:

    — Хорошая работа. Я беру.

    С этими словами он достает из кармана пачку банкнот. Я вспоминаю, что ни разу не зарекался о цене. Но старик и не спрашивает о ней. Он отнимает от пачки пять купюр и протягивает их мне. Это зеленые бумажки. Доллары! Старик расплачивается стодоллоровыми купюрами. Он даёт в десять раз больше того, что я собирался запросить! Он всё также улыбается.

    — Хватит для раскумарки? — осведомляется он.

    Удивленно моргая, я смотрю то на него, то на деньги, которые он положил в мою руку.

    — Для рас… — чего? — переспрашиваю я.

    Опять все смеются, но уже над моим удивлением. А старик тепло улыбается. И я улыбаюсь. До меня смутно начинает доходить, что произошло. Вот удача! Я не верю своим глазам…


    Окрылённый удачей, радостный и счастливый, я выхожу из полутёмного бара на улицу. Улица всё также утопает в солнечных лучах. Но свет солнца стал каким-то блёклым — как если бы небольшое перистое облако прикрыло светило в небе. Смотрю на небо, но не вижу никаких облаков. Чистое голубое небо. Точнее — голубое оно ближе к горизонту, но на большом расстоянии вокруг солнца оно просто золотое. И свет слабый, как зимой. Замечаю, что окружающих тоже интересует такая надземная аномалия — все они глядят вверх. Наблюдают солнце через какие-то стёклышки.

    «Ах, да! — вспоминаю я. — Сегодня же затмение, про которое все так много говорили. Парад планет сегодня. А я и забыл совсем».

    И стёклышка у меня нет, а без него ничего не видно, как близорукому без очков. А посмотреть так хочется…

    Иду по площади, задрав голову, обозревая слои атмосферы и натыкаюсь на группу детей. Они по очереди глядят на солнце сквозь чёрное стекло. Улыбаются все…

    — А можно и мне потом посмотреть? — спрашиваю я у них. Дети оборачиваются, и несколько пар сияющих взглядов с интересом обращаются ко мне.

    — Конечно, можно, — говорит одна девочка и отдаёт мне стекло.

    Дети, замерев, беззвучно следят за мною, но не хмуро и угрюмо, как эти бритоголовые из бара, а ласково и приветливо. Их семеро — три мальчика и четыре девочки. Самому младшему из них лет шесть; самой старшей на вид около шестнадцати. Они одеты в простую, даже поношенную одежду, у многих — босые ноги. Одежда делает их похожими на местных сорванцов, даже на босяков, и все же их внешний вид не назовёшь иначе, как цветущим. Да, цветущим! Дети сияют счастьем и здоровьем, и такое сияние столь редко для наших улиц, что многие прохожие невольно задерживают взгляды… Особенно часто — на двух самых старших девочках, которые, помимо всего прочего, привлекают внимание необыкновенной красотой…

    Ой… Их красота, действительно, необыкновенна… Стройные фигуры, прелестная кожа, ангельские черты, длинные пышные волосы… У одной — золотые, как спелые колосья пшеницы, у другой — каштановые… Но более всего поразительны глаза… Вы знаете, подобные глаза, наверное, невозможно увидеть в наших городах, ну, разве что, очень редко… Такие глаза мгновенно располагают к себе любого, кто в них посмотрит. Даже самого мрачного они заставят улыбнуться, даже самого злого — стать мягче и нежнее. И только потому, что там — в этих светящихся глазах, собрана чудесная доброта… Любовь… Что-то ещё, что-то такое… такое… Не знаю, как сказать… Не знаю…

    У златовласки глаза серо-голубые, у её подруги… Ой!… Какие знакомые, тёплые, ласковые глаза у этой девочки… Лена. Это ты? Неужели это ты?

    — Привет, Максим, — говорит она, улыбаясь.

    Дети немного удивлённо смотрят то на меня, то на неё. Я тоже изумлён и ошарашен. Но изумлён приятно. Неужели это ты, Лена? И ты меня помнишь?

    — Лена? — спрашиваю я с удивлением, показывая на неё пальцем.

    Она кивает, улыбается, и я вижу ямочки у неё на щеках. Да, это она.

    Она ласково смотрит в мои глаза. Улыбнувшись, она подходит и обнимает меня, прижимается головой к моей груди. Я как можно легче и ласковее глажу её по каштановым волосам. Когда я глажу её волосы, я замечаю в них седую, белую, как снег, прядь…


    Мы идём по улице, раскрашенной солнечными лучами, мы разговариваем друг с другом. Я познакомился с детьми, и они тепло и с доверием приняли меня за своего. Через некоторое время мы забываем, что недавно познакомились. Мы забываем о том, где мы. Мы самозабвенно разговариваем — о всяком разном, но наш разговор и наша компания привлекают внимание прохожих.

    — Какой сегодня чудесный день, — говорю я. — Так везёт. Сначала кий продал. Теперь вот встретил вас. Тебя, Лена.

    — А я так рада, что вновь вижу тебя, Максим, — отвечает она, сияя. — И правда, чудесный день.

    — И погода сегодня чудесная, — говорит красавица — девочка (хотя для меня, видимо, лучше сказать — девушка) с золотыми волосами. Она улыбается мне, затем переводит взгляд на Лену и прибавляет: — Затмение, парады планет тут всякие… К вечеру выпадет метеоритный дождь, а завтра с утра ожидается светопреставление.

    Она смеётся. Её зовут Наташа, но дети называют её Натой. Они смеются над её шуткой и принимаются развивать затронутую тему:

    — Неправда, сначала конец света, а потом светопреставление, — говорит Кирилл — худощавый и высокий черноволосый мальчик.

    — Конец света? Ой! А я зонтик в Благодати забыла! — восклицает Аня. Её карие глазки горят радостью. Эта девочка излучает радость, по-моему, постоянно.

    — Где-где забыла? — спрашиваю я её.

    — В Благодати, — отвечает она.

    — А что это?

    — Так называется наш хутор. Мы обучаемся там Музыке Восхода…

    — Так вы музыканты, оказывается!? — я с интересом обвожу всю детскую компанию взглядом. Дети улыбаются. Семь пар светлых огоньков отражаются в моих глазах, горя — кто чем. Я вижу и радость, и ласку, сообразительность, и дружбу, и даже любовь. Не вижу недоверия и пугливости. Не вижу стеснения и смущения. Не вижу комплексов. Не вижу!

    — Раз такое дело, то хочу услышать ваше выступление, дети. И не смейте мне отказывать, — требую я, сдвинув брови и наморщив нос. Дети смеются, а я для пущей «грозности» топаю ногой по асфальту и куда-то попадаю ногой. Смотрю себе под ноги и удивляюсь. Моя туфля, моя прекрасная чёрная туфля утопает в коровьей лепёшке.

    Дети, заметив, куда я влез, смеются пуще прежнего. Они смеются, изнемогая от веселья и держась за животы.

    — Максим… ты довыступался, — еле выговаривают девчонки сквозь смех.

    Я делаю несколько растерянных шагов назад и тут же увязаю в другой «мине»… Увязаю той туфлёй, которая была чистой… Кирилл от хохота сгибается пополам. Он показывает пальцем на меня и пытается что-то сказать. После некоторых усилий он, всхлипывая, проговаривает:

    — Злодей!!!

    Услышав это, дети от смеха едва не оседают на землю. Все мы смеёмся. Прохожие осторожно разглядывают нас, но нам не до них. Все же один дедушка в белой панамке, в спортивных шортах и майке, не удерживается и спрашивает:

    — Ну, молодёжь. Чего нашли? Над чем смеётесь?

    — Вы здесь корову не встре…, — я не могу договорить, потому что рядом ахнули новые раскаты смеха. Дети помирают, смеясь. Они уже не стоят. Ползают по тротуару. И дедушка, глядя на нас, тоже смеётся:

    — Вот сорванцы…

    Вечереет. Солнце прощается с миром, становясь огненно-алым. В такое время, видя чудесные картины заката, невозможно думать о плохом. И делать плохое, по-моему, тоже трудно в эти часы. Солнце уходит в спокойствии, и огненное спокойствие как бы передаётся человеку. В тишине и спокойствии мы уже около получаса прогуливаемся по аллеям какого-то парка. Дети молчат. Я молчу. Каждый думает о чём-то своём. Но я уверен — только о приятном. Я, например, вспоминаю, как мило прошёл сегодняшний день. Пачка денег в моём кармане заметно уменьшилась, — это мы погуляли с детьми. И в ресторане были. И в кондитерском кафе. И в парке аттракционов. В кинотеатр тоже ходили. Но не досидели до конца, — детям явно было неинтересно.

    Вот теперь, идя по всё более и более темнеющим аллеям, я думаю, чего бы ещё такого сделать хорошего моим новым друзьям. Думаю, думаю, но в голову ничего не приходит. Аллея становиться шире. Вдалеке виднеется какое-то сооружение. Мы подходим ближе, и я понимаю, что это летний театр. Там полно народу. До нас доносится музыка и голос, выводящий мотив популярной песни. Концерт для отдыхающих, наверное. Может туда детей сводить? А что, неплохая идея. Тем более, что они музыканты.

    — Дети, послушайте. Вам ведь домой ещё не пора? — спрашиваю я. Дети молча качают головами и ожидающе смотрят на меня.

    — А пойдёмте тогда на концерт, — предлагаю им.

    — На концерт? — ребята, улыбаясь, переглядываются.

    — Вот здорово!

    — Пойдём, пойдём! — радостно просят они.

    Им явно по душе предложение, и мы сворачиваем к летнему театру.

    В дверях забора, ограждающего сцену, стоят двое парней. Зачем они тут торчат, я не знаю, но когда мы подходим ближе, они предупреждают полутрезвыми голосами:

    — Сидячих мест нет…ик.

    — Одни стоячие остались? — шутливо замечаю я. Парни кивают, улыбаясь.

    — Ну что, пойдём? — спрашиваю у детей ещё раз.

    — Пойдём!

    — Ничего, что стоячие.

    — Постоим! — дети почему-то сильно возбуждены. Кажется, что за сегодняшний день это первое, действительно интересное для них мероприятие.

    Мы проходим…

    Во дворе перед сценой собралась большая толпа — не только все скамейки заняты, но и пройти негде — везде люди. Кто сидит на корточках, кто прислонился к забору, кто просто стоит за скамейками, наблюдая за происходящим на сцене. Люди слушают песни, переговариваясь. Молодёжь, собравшаяся здесь, иногда посмеивается над певцами, иногда весело скачет и прыгает под музыку. Песни исполняются непрофессионалами — скорее всего здесь проходит какой-то конкурс, или просто вечер любительских выступлений. Любители поют под музыку, которую по их выбору включает ведущий. В основном это современные популярные песни. Некоторые певцы принесли свои диски, и даже пришли с музыкантами и инструментом.

    «В общем, наверное, будет интересно», — думаю я. И смотрю на детей — интересно ли им? Да. Похоже, что концерт — это как раз то, что им нужно. Вон как они завороженно смотрят на сцену. На выступающих. Как радостно хлопают в ладоши, когда заканчивается песня. Увлеклись не на шутку…


    Проходит час, и количество желающих выступить уменьшается. Мягко говоря, их почти не остаётся. Вот ведущий объявляет последнего участника, а после его песни обращается к публике:

    — Итак, все зарегистрированные исполнители выступили сегодня перед вами со своими оригинальными, и не очень, но всё же весьма милыми номерами. Мы можем приступить вместе с членами уважаемого жюри к оценке их выступлений. Сегодня в жюри заседают… — и он начинает перечислять членов жюри, сидящих за длинным столом возле сцены.

    — Впрочем, — добавляет он, — если среди вас, дорогие зрители, есть желающие исполнить что-либо ещё, то, пожалуйста, — милости просим.

    И ведущий вместе с представителями жюри всматривается в освещённых тусклым светом фонарей собравшихся любителей музыки. Зрители притихли. Никто не хочет выходить.

    От кучки молодёжи, стоящей возле сцены, доносится шёпот обсуждения и спора. Потом от этой группы нерешительно отделяется молодой парень и, то и дело оступаясь, поднимается на сцену. Ведущий замечает его и восклицает:

    — О-о-о! Похоже, вот этот молодой человек хочет порадовать нас песней, — ведущий подходит к нему с микрофоном и здоровается с ним за руку.

    — Итак, как вас зовут? — спрашивает ведущий.

    — Валентин.

    — Что вы хотите исполнить, Валентин?

    — Серу, — отвечает Валентин. Кажется, он немного пьян.

    — Что-что? — недоуменно переспрашивает ведущий.

    — Серу, — опять говорит Валентин.

    — Какую Серу? Я что-то не понимаю.

    — «Цыганку Серу». Её Меладзе поёт. — Валентин точно пьян. Это слышно по его произношению.

    — Ах, «Цыганку Сэру»! Понятно. Так бы сразу и сказали, — ведущий отворачивается, уходит к диск-жакею, стоящему за синтезаторами, и о чём-то говорит с ним. Потом он возвращается и удручённо заявляет:

    — Увы, но в нашей фонотеке нет мелодии к песне, которую вы хотите исполнить.

    Валентин тупо смотрит на ведущего, потом на зрителей. Затем он просто забирает у ведущего микрофон и говорит:

    — Нет музыки? И не надо. Я и без музыки могу.

    И он начинает неумело выводить песню Меладзе. То ли у него нет слуха, то ли он слишком пьян, но из его затеи ничего красивого не получается. На всю округу разносится что-то корявое и смешное. Его приятели смеются возле сцены, смеются также бурно, как смеялись мы с детьми несколько часов назад. Кое-кто из зрителей тоже смеётся. Остальные с улыбкой смотрят на горе-певца. А он всё поёт. И не собирается уходить со сцены. Спел «Сэру» и перешел на «Не тревожь мне душу, скрипка». Видно, очень любит Меладзе. Потом он хотел спеть ещё что-то, но его приятели со смехом забрали его со сцены, отдав, даже нет, торжественно вручив микрофон ведущему. Ведущий хмуро смотрел, как эта подвыпившая компания гордо пересекла зал и вышла вон из театра.

    — После того, как этот молодой человек наконец-таки прекратил петь… — обращается к залу ведущий и делает паузу. Зрители понимают намек и смеются.

    — …Мы переходим к торжественной части наше… — он не заканчивает и осекается, потому что возле него стоит девочка и дёргает его за рукав. Издалека я всё же узнаю её. Это Лена. Я оглядываюсь и вижу, что детей нет возле меня. Наверняка они ушли вместе с Леной к сцене. Чего же они хотят?

    — Чего тебе, девочка? — спрашивает ведущий.

    — Я и мои друзья тоже хотим спеть, — звонкий голос девочки умиляет меня. Да и ведущего тоже. Он нерешительно стоит, потом оборачивается и смотрит на жюри. Люди, сидящие за столом, кивают ему. Он опять поворачивается к Лене и, почесав затылок, спрашивает:

    — Надеюсь, вы не «Серу» будете петь?

    Зрители опять смеются, а Лена отрицательно качает головой. На сцену поднимаются другие дети — Ната, Кирилл, Аня, Андрей, Венера и Арам. Ведущий озадачен.

    — У нас всего один микрофон, — говорит он детям.

    — Не нужно микрофона, — отвечает Лена, улыбаясь мне со сцены.

    — Да?! — иронично осведомляется ведущий и, глядя в зал, продолжает. — Ну, что ж. Посмотрим на вас, голосистые вы наши. Какую музыку прикажете?

    — Не нужно музыки, — говорит Лена.

    Ведущий смотрит на детей, потом в зал, разводит руками и уходит. Дети переглядываются и становятся в цепочку, лицом к залу. Затем они одновременно кланяются зрителям, прижав руки к груди. В зале раздаются аплодисменты. Зал аплодирует, приветствуя смелых детей. Люди готовы слушать. И я готов. Я вспоминаю, что вытворила Лена пять лет назад, поэтому мне кажется, что зрителей ждёт нечто потрясающее. Но того, что происходит дальше, не ожидаю даже я…


    Люди притихли, приготовившись слушать. Некоторое время в зале царит мёртвая тишина. Дети как будто специально выдерживают паузу. Затем среди этой глубокой тишины раздаётся тихий голос. Тихий, нежный голос Наты… Какой у неё нежный, спокойный голос! Девушка выводит мелодию, музыку без слов, но музыка прекрасна. Необыкновенно прекрасна. Затем к ней присоединяются другие. Все вместе они исполняют что-то неземное. Что-то сказочное.

    Тихо обвожу взглядом зрителей. Никто из них, похоже, такого не ожидал. Толстяк возле меня перестал хрустеть попкорном. Так и сидит с открытым ртом и с горстью попкорна в руке. От удивления не успел даже съесть его. У старичка по другое моё плечо из рук вывалилась газета… Люди смотрят на происходящее на сцене широко раскрытыми глазами. Никто не разговаривает. Все молчат. Ведущий застыл возле стола жюри и стоит уже несколько минут неподвижно, как мумия. Он и жюри дружно уставились на детей, как на чудо природы.

    С детьми же происходит нечто странное. Они неожиданно замолкают, и только одинокий голос Наты остаётся. Но этот голос… Он изменился! Он стал другим! Как его описать? Где найти слова? Его нужно только слышать. Нечеловеческая красота. Не может человек так петь… Ната не стоит на месте. Она закрыла глаза и кружится, разведя руки в стороны. Кружась, она ничего не замечает. Она про всё забыла. Такое впечатление, что девушка находится в глубокой эйфории. Голос, доносящийся от неё, становится всё сильнее, я понимаю, что происходит какая-то фантастика. Зал наполняется звуками, которые просто не может издавать человек. Но эти звуки непередаваемо красивы. От красоты к моим глазам подступают слёзы. Люди смотрят на девушку влюблёнными глазами. Многие сильно удивлены. Из многих широко раскрытых глаз тоже струятся слёзы. Атмосфера, царящая в зале, становится похожей на тёплый костёр. Он согревает нас, обнимает нас так нежно, как мама не обнимает своих детей. Он большой, добрый, ласковый. И живой. Он любит нас. И мы начинаем любить друг друга…

    Кружащаяся Ната неожиданно падает. Она не поднимается… Что с ней? Дети подходят к ней и, не пытаясь привести её в чувство, молча смотрят на её не подающее признаков жизни тело.

    Люди и ведущий выходят из оцепенения. Я тоже прихожу в себя. Многие вскакивают со своих мест. Я пробираюсь к сцене, взбегаю на неё с другими людьми. Кое-кто уже сидит перед Натой.

    Девушка лежит на полу. У неё бледное лицо, на лбу я замечаю капельки пота… Окружившие её люди тормошат её, пытаются говорить с ней, окликают её, но девушка не отзывается. Она лежит неподвижно.

    — Врача! — кричит одна из женщин, сидящих на коленях перед Натой. — Немедленно вызывайте врача.

    Она пытается сделать Нате что-то вроде искусственного дыхания. Но та продолжает оставаться без сознания.

    Отделившись от молча наблюдающей за всем происходящим группы моих новых друзей, Лена тоже подходит к Нате и садится возле неё. Незаметно для других она берёт Нату за побелевшую и холодную руку.

    Так же неожиданно, как упала в обморок, Ната открывает глаза. Её, недавно почти неживое лицо, освещает слабая улыбка. И глаза начинают светиться. Они светятся, как и раньше, она улыбается взволнованно глядящим на неё людям.

    — Не волнуйтесь, пожалуйста. Со мной такое бывает. Если сильно выложусь… — она пытается встать, и ей помогают, буквально поднимают её сразу несколько пар рук. Поддерживая девушку со всех сторон, люди смотрят на неё взволнованно и обеспокоенно.

    — Кто-нибудь вызвал врача? — кричит ведущий. — Почему до сих пор нет врача?

    — Серёга с Михой побежали звонить, — отвечает ему мужчина с испуганным лицом.

    — Нет-нет, пожалуйста не нужно врача, — восклицает Ната. — Пожа…

    Покачнувшись, она снова едва не падает на землю, но, успев схватиться за плечо ведущего, девушка восстанавливает равновесие.

    — Без разговоров, — ведущий обеими руками поддерживает Нату, — без разговоров, девушка. Врач должен осмотреть тебя.

    — Пожалуйста, не волнуйтесь; со мною всё нормально, — отвечает Ната ведущему. — Не нужно врача.

    Тот лишь бескомпромиссно качает головой в ответ. Тогда девушка берёт микрофон из его рук и заявляет во всеуслышание:

    — Люди! Не волнуйтесь, пожалуйста. Со мною всё в порядке. Не беспокойтесь, прошу вас…

    Глава 6

    Приглашение

    Иисус сказал: Пусть тот, кто ищет, не перестаёт искать до тех пор, пока не найдёт, и когда он найдёт, он будет потрясён…

    (Евангелие от Фомы)

    Ната порозовела. Живая волна вновь заполняет девушку настолько, что уже и не верится, что двадцать минут назад её тело бездыханно лежало здесь, на сцене. Я понемногу успокаиваюсь. Замечаю, что стою среди хлопочущих возле неё зрителей и держу её за руку. Лена и другие дети стоят рядом.

    — Так у нас в стране сейчас, — рассуждает женщина в спортивном костюме, делавшая Нате искуственное дыхание. — О детях совсем не думают. Поэтому дети и падают в обмороки… Да что дети? Они ни о ком не думают, козлы.

    — Я вот помню, как раньше, — заявляет старичок, сидевший во время выступления рядом со мной. — Я помню, как…

    — Да причём здесь раньше? — кричит кто-то пьяный из толпы. — Тут ребёнку плохо, а ты ещё про бородинскую битву вспомни, старый хрен…

    Покачав головой, другая женщина в очередной раз протирает лоб Наты платком. Младенец на руках третьей неистово кричит прямо под моим ухом.

    — Ну что же ты молчишь, девочка? — спрашивает у Наты ведущий. — Может приляжешь? Скоро придёт врач, он поможет.

    — Но врач не нужен. Мне уже лучше. Мне уже хорошо, — говоря, Ната машинально кладёт ладонь на плачущего младенца, и тот мгновенно прекращает кричать. Через какое-то время Ната пытается убрать ладонь, но младенец хватает её пальцы своими ручонками и не отпускает.

    — Э, — говорит он, — Э-э-э-й.

    — Ты смотри! — замечает его мама. — Вцепился в чужую руку, ещё и эйкает.

    — Можно, я его подержу? — спрашивает Ната у мамы.

    Растерянно посмотрев на девушку, а потом на просящегося к ней ребёночка, мама пожимает плечами:

    — Ну подержи. Только осторожно…

    На руках у красивой златоволосой девушки мальчик засыпает. Ната возвращает его маме. Мальчик продолжает спать спокойным сном, не обращая внимания на царящий вокруг шум толпы…

    — Скажи мне, как тебя зовут? — осведомляется ведущий, серьёзно и вопросительно глядя на юную певицу. Некоторые члены жюри, стоя неподалеку, так же, с неподдельным интересом и оценивающе разглядывают Нату, Лену, Кирилла и прочих.

    — Меня зовут Наташа, — отвечает девушка на вопрос ведущего.

    — Видишь… видите ли, Наташа, — ведущий неожиданно переходит на «вы», но это мало помогает ему решиться продолжить свою речь. Он не знает с чего начать и к кому обращаться — то ли к Нате, с её невинными, чистыми и ласковыми синими глазами, то ли ко мне — более старшему в этой компании… Наконец он определяется и говорит сразу всем нам — мне и детям.

    — Вы — очень талантливый коллектив. Не я один так считаю, вот — он показывает на представителей жюри, стоящих поблизости — Надежда Афанасьевна, Татьяна Георгиевна, Михаил… — и он перечисляет всех шестерых судей — тоже полагают, что вы вполне могли бы выступать и в более людных местах, при более выгодных условиях. Мало того — международный конкурс детской песни… — дальше следует предложение о беседе в другое время и в другом месте, в присутствии некоторых компетентных лиц, чтобы обсудить участие в каком-то там международном конкурсе за границей.

    — Как вы на это смотрите? — спрашивает ведущий в заключение своей речи. Но он не успевает получить ответ.

    За оградой театра в темноте ночи слышится шум мотора. Со сцены видно, как возле деревянного забора останавливается машина скорой помощи. Дверь с красным крестом открывается, и из машины выходят две женщины в белых халатах.

    Ведущий, члены жюри и другие люди оборачиваются. Я и дети тоже смотрим, как грациозно и не спеша женщины входят и медленно приближаются к нашему сборищу.

    — Ой, врачи! — шепчет Ната. Она переглядывается с Леной, Аней и Венерой. На лицах детей появляются игривые улыбки. Они хватают меня за руки и тянут «за кулисы» — к запасному выходу из театра. Девчонки, смеясь, буквально протаскивают меня через плотное людское окружение, и мальчишки — Кирилл, Арам и Андрей, протискиваются за нами. Мы сбегаем по ступенькам к чёрному входу.

    — Дети, дети?! Куда же вы? — слышится вослед.

    — Постойте! — различаю я среди людского роптания голос ведущего. — Подождите, вы не можете так уйти.

    Но, очевидно, у детей есть своё мнение о том, как следует покидать зал после выступления. Мы уходим, не прощаясь. Мы убегаем…


    Мы сидим на скамейке. Я тяжело дышу после быстрого и стремительного бега. Дети, похоже, не устали. Наоборот, мне кажется, что эти цветы стали ещё краше, ещё душистее. Они смотрят на меня, друг на друга и улыбаются. Ну и компания, нечего сказать. Какая сила ведёт вас, дети? Что вы сделали там, в летнем театре, с людьми? Что вы сделали со мной?

    — Теперь объясните мне, что это было, — говорю я им, отдышавшись.

    Они переглядываются, улыбаются и невинно смотрят вверх — на звёзды, тучи и луну, ища ответа.

    Ната, видимо, что-то отыскав там — на небе — опускает взор на меня и говорит:

    — Я пела, Максим. Моё сердце научили Музыке Восхода… Теперь я способна петь так, как не споёт никто из современных звёзд.

    — Где же ты училась? И вообще, разве пению можно научить? Если нет голоса или слуха, значит нет таланта, значит нет артиста, по-моему.

    — Мы учились в Благодати, — объясняет Лена. — Ты помнишь Олега, Максим?

    — Да… — мне послышалось, что она как-то странно произнесла имя «Олег».

    — Он и ещё другие учили нас. Они могут научить любого, даже тех, у кого проблемы с голосом или слухом. Но, только при одном условии…

    — Наверное, это условие — деньги?

    — Нет, деньги ничего не значат. Условие другое.

    — Объясни мне, что же это за условие.

    Некоторое время девочка молча смотрит на меня. Её глаза не перестают светиться. Что же это за таинственный, притягивающий, влекущий и видимый только сердцем свет?

    — Условие простое, — отвечает она. — Тот, кто хочет стать учеником, должен по-настоящему влюбиться.

    Меня удивляет её ответ. Не видя взаимосвязи между любовью и хорошим слухом, я повторяю после недолгой паузы:

    — Значит, влюбиться?

    — Да, только по-настоящему.

    — Как это — «по-настоящему»?

    — Это значит, что человек должен влюбиться в солнце. Это значит, что он должен влюбиться в речку, деревья, цветы. — Она прижимает ладони к груди и, закрыв глаза, продолжает с улыбкой: Он должен влюбиться в ветерок на побережье тёплого моря, он должен влюбиться в животных…

    — Влюбиться в раннее утро и пение птиц! — восклицает Кирилл.

    — Влюбиться в жизнь, — перекружившись, продолжает Ната, — с учащённо бьющимся от радости сердцем встречать каждый её миг, встречать со счастьем и опасность, и удачу. Любить — она смотрит на меня и лицо её сияет. — Любить, самозабвенно любить всё, что видишь.

    — Любить людей больше жизни, — добавляет Лена тихо. — Всех людей. И желать отдать им как можно больше.

    — М….м{1} — ещё тише проговаривает Андрей.

    Последние свои слова мальчик произносит звонко и вдохновенно. Я же вспоминаю о талисмане. И мгновенно сотни новых вопросов проносятся в моей голове:

    «Сияющий Человек… „Мы с тобой еще встретимся…“ Огромная Птица… Ясный День… и так далее».

    Я смотрю на детей. Очевидно, наш разговор только начинается. Они точно от меня не отвяжутся, пока не прояснят мне всё это.

    — Твой талисман, Лена, — напоминаю я ей, доставая из-под рубашки и показывая ей то, что когда-то получил от неё в дар.

    Она улыбается, потом зачем-то лезет к себе в карман и достает оттуда яблоко. Она держит его на ладони и улыбается.

    — Твое яблоко, Максим, — говорит она.

    «Мое яблоко?.. Что это? Девочка хочет меня угостить? Нет, она хочет что-то напомнить. Какой-то слу…», — мои мысли резко обрываются. Я вспоминаю, как пять лет назад угощал детей яблоками на морском побережье. Лена своё не съела. Сохранила. Всё время носила с собой, наверное. Вспоминала обо мне, значит. Всё это долгое время вспоминала.

    Я беру яблоко из рук девочки и изумляюсь. Оно абсолютно свежее. Может это не моё? Может Лена шутит?

    — Если это то яблоко, тогда почему оно свежее, Лена? — спрашиваю я.

    — Потому что я так умею.

    — Что ты умеешь?

    — Я умею прикасаться к ним так, что они после этого очень долго живут.

    — Они?

    — То есть растения, животные… некоторые люди, — добавляет она после паузы.

    — Люди? Ты… Ты умеешь лечить?

    — Да. И я, и мои друзья, — она показывает на остальных детей.

    Я смотрю на детей с открытым ртом. Эти искренние лица не могут разыгрывать, и всё же ощущение такое, что надо мною либо шутят, либо происходит нечто нереальное.

    — Расскажи мне про талисман, Лена. Мне кажется, что эта вещица — не обычная безделица. Мне также кажется, что вы, дети — необычные дети. У меня много вопросов к вам.

    — Мы ответим на твои вопросы, — говорит Лена. — Просто и убедительно ответим, если ты сам захочешь.

    — То есть?

    Девочка молчит, опустив голову. Потом она опять поднимает глаза на меня, и эти огоньки искрятся всё ярче.

    — Ты помнишь, Максим, песенку из одного детского фильма. В ней припев ещё такой…

    Тряхнув головой, девочка со свойственным ей умением исполняет:


    Ты никогда, по-жалуйста,

    На белый свет не жалуйся.

    Он переполнен тайнами

    Не-о-бычайными…


    Взглянув на меня, она продолжает:

    — Твои вопросы могут вызвать необычайные для тебя ответы, — она подходит ко мне и достает из-за ворота моей рубашки…часы, недавно висевшие на моей руке. — Так что, будет лучше…

    Она, игриво улыбаясь, отдаёт часы мне

    — … если ты увидишь всё сам.

    — Хи-хи, — ошарашенно смеюсь я. — Так ты ещё и фокусы показывать умеешь.

    — Умею.

    — И воровка ты тоже хорошая, — я застёгиваю браслет часов на руке и, погрозив девочке пальцем, поправляю воротник своей рубашки.

    — Мы приглашаем тебя в гости, Максим. Мы все тебя приглашаем, — Лена оглядывается на других детей, которые с энтузиазмом кивают головами. Они зовут меня пойти вместе с ними.

    Неожиданно, конечно. Но заманчиво…Я улыбаюсь. Мои новые друзья тоже улыбаются. Они призывно смотрят на меня, понимая, что я согласен. Пока согласен.

    — Я согласен, — отвечаю я.

    — Это неблизко, Максим. Это — в горах. Нужно добираться несколько дней — неделю или больше, — Лена не сводит с меня глаз. — Мы уходим уже сегодня. Ты пойдёшь с нами?

    Ещё более неожиданное заявление. «Неделю или больше» — ничего себе! «В горах…» Тут нужно подумать…

    — Вы разве не в окрестностях живёте? — спрашиваю я у детей.

    — Благодать находится далеко в горах. В Адлер, да и вообще, на побережье, мы приходим иногда… — объясняет Арам, и Кирилл тут же продолжает:

    — Да, приходим, чтобы попрактиковаться. У нас здесь практика.

    — В чём же заключается ваша практика? — задумчиво интересуюсь я и неожиданно понимаю, что ответ на этот вопрос, скорее всего, мне известен. В горах они живут совсем одни, наверное. А сюда приходят, чтобы петь. Приходят к людям, чтобы дарить им свои песни… Дети живут в горах… В горах…

    Поначалу, не замечая моей задумчивой отрешенности, Ната говорит:

    — В Благодати мы научились передавать Музыку. Но этого мало. Для полного овладения Музыкой нужно знать реакцию других людей на Неё. Нужно приоткрыть Её другим людям и собственными глазами увидеть действие этого Блага. Это своего рода опыт, без которого не обходится никакая наука… — видя, что я не слушаю, она замолкает.

    Я не слышу её. Мои мысли заняты другим.

    Я вспоминаю свои путешествия в Теберду, Домбай, на Баксан, в Архыз и Приэльбрусье. Конечно, именно благодаря этим туристическим походам я узнал, что горы — это неповторимое, ни на что не похожее, дарящее воспоминания на всю жизнь, приключение. Прав был Высоцкий, сказавший однажды в одной из своих песен: «Лучше гор могут быть только горы…». Он и многие другие, побывавшие в горах, жившие среди дикой природы, вдыхавшие бриллиантовый аромат хвои, слышавшие космическое электричество в журчании целебных вод ручья, пробовавшие дары леса на вкус и ощущавшие прикосновение лесной жизни, видевшие эту жизнь, и всю ту безбрежную красоту, в которой она протекает, своими глазами, знали и знают — свет глубокого мира сердца и ума покоится в горах. Глубокий мир ждёт человека, и там — в горах, глубокий мир приобщает человеческое сознание к себе. Спокойствие, изумрудное очарование растительности, лазурь неба и растущие под ней пики белого снега — я помню вас… Я тоскую по вам и очень хочу к вам…

    Дети зовут. Идти ли с ними? Идти ли с ними к вам, горы?… Дети не нарушают ход моих мыслей. Они тихо и скромно стоят рядом. Они молчат и как будто слушают рождающиеся в моем сознании думы. Луна скрылась за облаками, и нас обступила темень ночи, спрятавшая глаза моих маленьких друзей под свою чёрную вуаль. Мне не видны их глаза, но я замечаю лёгкие улыбки, украшающие лица детей. Они улыбаются слегка и едва уловимо. Они как будто знают о моей слабости. О моей любви к горам и горной природе.

    Тишина затягивается надолго, и, не вытерпев, Лена разгоняет её вопросом:

    — Пошли, Максим? Ведь ты же хочешь. Мы знаем, что ты хочешь. И мы тоже этого хотим…

    Я отвечаю не сразу. Помолчав, я говорю:

    — Так неожиданно, Леночка. У меня дела… Хотя, в принципе, дел-то собственно и нет никаких… М-да… Мне нужно подумать, дети. У меня есть время?

    — Сегодня в шесть вечера мы уезжаем с автовокзала к Красной Поляне. Ты подумай, Максим…

    — Если надумаешь, приходи…

    — Обязательно приходи, Максим.

    — Мы будем ждать тебя, Максим, — дети тихо, но с чувством отвечают. Они привязались ко мне. Равно, как и я — к ним. Так не хочется расставаться.

    Сердце требует продолжить это удивительное знакомство с теми, кого я ещё так мало знаю. А рассудок, напротив, с недоверием вопрошает:

    «А выйдет ли из этой затеи с горами что-либо стоящее? Я не доверяю жизни, доверяешь ли ты?»

    И они борются — сердце и рассудок, теснят друг друга в очередной схватке. И, наверное, всё наше существование посвящено именно этой борьбе, борьбе рассудка и сердца. И как же порой мучительна бывает она!

    В муках поиска решения я смотрю, как мои новые друзья медленно удаляются, поднимаясь по песчаной дороге на пригорок. Они не прощаются. Это, наверное, не входит в ассортимент их привычек… Хотя нет…

    На вершине холма дети останавливаются и поворачиваются ко мне. Луна вновь выглядывает из-за облаков, и её свет позволяет видеть семь детских фигур. Они машут мне руками…

    Глава 7

    Дети Новой России

    …заводы, производящие оружие, стали ликвидировать после того, как было сделано открытие энергии, перед которой самые совершенные виды вооружений оказались не просто бесполезными, но и представляющими угрозу тем странам, которые их хранили.

    — Что это за энергия? Из чего она добывается и кем сделано её открытие?

    — Этой энергией обладали Атланты. Они преждевременно её освоили, потому и исчезла с лица земли Атлантида. А вновь открыли её дети новой России.

    — Дети?! Лучше всё по порядку расскажи, Анастасия.

    — Хорошо…

    (из книги В. Мегре «Кто же мы?»)

    Мы путешествуем в горах… Не знаю, какой чёрт меня дёрнул, но на последние деньги, оставшиеся после продажи кия, я накупил консервов, круп, приобрёл палатку, спальный мешок и тёплую походную одежду, запасся различным снаряжением, топориком, котелком, столовыми приборами, и так далее, и тому подобным. Уже вечером того же дня я был на автовокзале и подходил к улыбающимся и ждущим меня детям. Через полчаса полуисправный ЛАЗ увозил нас — семерых артистов и неясно как затесавшегося среди них меня, по извилистой дороге между крутыми возвышенностями, укрывшимися от тёплого солнца хвоей и листьями лесных массивов. Мы ехали к Красной Поляне. Оттуда, проведя ночь в разбитых прямо на площади автовокзала палатках, как только забрезжил рассвет, мы двинулись в наше, насколько я успею убедиться в будущем, захватывающее и невероятное путешествие.

    Мы путешествуем в горах… Окутанный облаками тумана и закрытый срывающимися с неба потоками ливневых дождей Дамхурц; обходная дорога через наиболее запомнившееся ущелье смерти — когда с одной стороны от трассы отвесные стены скал, с другой же — глубокая пропасть, с разбросанными по её дну останками сорвавшихся с узкого пути машин — легковушек, грузовичков и даже громадных лесовозов; дикая Пхия в самом сердце одиночества нетронутых и девственных лесов и неприступный, но покорившийся нам Алибек — как много нового и интересного.

    Мы путешествуем в горах… Уже несколько дней я вдыхаю ароматы густых горных цветников, почти незнающих человека; без опасения пью из речек и родников, ибо вода в них в десятки раз чище водопроводной и уж, конечно, во сто крат целебнее неё; утопаю глазами в красоте горных пейзажей — в разнообразии дикого ландшафта, когда среди каменной пустыни вдруг попадается бирюзовое зеркало озера с отраженным в нём ледником, когда белоснежные вершины из голубых просторов небес спускаются прямо в изумруд и золото солнечных зайчиков густой горной растительности, когда смеющиеся и прекрасные ангелы — мои попутчики, шутят и поют свои неземные песни, когда я вижу их среди естественной и дикой природы — красоту среди красоты.

    Мы путешествуем в горах… Ежи и лисы, бурые горные медведи и косули, олени и зайцы, множество бабочек и огромные жуки на дороге, муравьи, заползающие за шиворот, и пауки, плетущие паутину прямо на туристской тропе, — как же я люблю вас! Водопады и форель в прозрачной воде под ногами; симфония дождя, стучащего о брезент палатки хрустальной музыкой, и предрассветный хор птиц, воздающий невероятным разнообразием звуков и нот хвалу появляющемуся из-за розовых и сиреневых пиков, в красном тумане неба светилу, — я запомню вас навсегда. Множество грибов — белые, грузди, гигантские подосиновики и подберезовики, большие белые дождевики, или они же жёлто-коричневые, сморщенные и уже несвежие, взрывающиеся жёлтым дымом грибных спор, если на них наступить; ягоды ежевики, малины, тёрна, земляники, голубики, дикой смородины и дикого винограда; орехи и травы: душица, мята, мелиса, листочки рододендрона, тысячелистник, зверобой, — чего только нет здесь, в горах! И само счастье, наверное, живёт где-то тут неподалеку.

    Мы путешествуем в горах… Боже, как я соскучился по такого рода переходам. Как долго я не слышал шумных горных гроз, с оглушающим громом; с молниями, кривыми лучами уходящими прямо в землю или разрывающимися в свинцовом пространстве неба яркими и обширными вспышками; с густой пеленой обрушивающегося с неба ливня, когда в нескольких метрах вокруг не различаешь скрываемой за ней обстановки; с семислойной дугой радуги, прекрасным видом распустившейся над ущельем в тумане взвешенных в воздухе кристалликов воды, которые дождь оставляет после себя. Как давно я не сидел возле ночного костра и не смотрел на сонмы искр, вылетающих из него и уносящихся в просторы звёздных далей — к мириадам тёплых солнц, улыбающихся с ночного неба. Как давно я не видел горного звёздного неба, и как долго я не слышал бурной речки, разговаривающей в ночи с теми, кто ей внимает… Поэзия дикой природы не касалась меня уже очень давно…

    Мы путешествуем в горах… Погонщики скота в широкополых соломенных шляпах, с золотыми от палящего горного солнца лицами; отары овец, козы и алобаи — пастушьи собаки с жёлтыми свирепыми глазами; лесник со своей огромной овчаркой, учившийся в Петербурге и всё же вернувшийся оттуда, не пожелавший променять прелесть природы на заключенную в красиво отёсанный и гармонично укомплектованный камень жизнь; старик, не ведающий, что царя уже давным-давно нет, что произошла революция 17-го, а затем — через почти 70 лет — новая смена власти, и его маленькая козочка Фатима, оставшаяся без матери, но выкормленная этим добрым человеком; аулы, живущие почти обособленно от мира цивилизации — без телевизоров и радиоточек, без телефонов и телеграфов, без почты и уж тем более без новейших способов обмена информацией — компьютерной сети, спутниковой связи и т. д. — сколько удивительных встреч. Какое разнообразие жизни, какой колорит и контраст с городами и агломерациями!..

    Впрочем, сразу хочу оговориться, что все эти яркие впечатления, сколь бы захватывающими они ни были для уставшего от городской бытовухи человека, всё же просто меркли перед светом настоящей тайны. Дети, сопровождавшие меня, оказались будто «не от мира сего»… Они были другими, не такими, как просто человек в понимании каждого из нас. Это прежде всего касается Наты и Лены, ибо именно с ними всю дорогу творились чудеса… Однако, я не буду забегать вперёд и расскажу обо всём по-порядку.

    Во-первых, в девочках присутствовал талант прекрасных собеседниц, широко эрудированных не только для подростка, но и для умудрённого опытом старчества. Мы общались с ними на самые различные темы: говорили о «продвинутой» музыке, о современной эстраде, о взаимоотношениях мужчины и женщины, о браке и любви, о Боге, религиях, пророках, о космосе, планетах, звёздах, о летающих тарелках, — в общем, всего не перечислишь. Мне было настолько интересно слушать Нату и Лену, настолько увлекательно о чём-то рассказывать им, что я порой забывал, где нахожусь. Девочки, определённо, умели каким-то образом очаровывать, увлекать, заинтересовывать собеседника; умели не просто болтать, но соединяться с тобой во время разговора, чувствовать тебя, понимать твои мысли, понимать всё, что ты хочешь сказать. Они могли принимать человека, как самих себя, при этом оставаясь самими собой… Правда, вскоре я понял, что это только один из многих их талантов, причём те другие, о которых я пока ещё ничего не знал, были… Ну вот, опять я забегаю вперёд. Простите, сейчас исправлюсь.

    Лена и Ната совершенно не уставали после изнурительных переходов через перевалы. Часто, видя, как я выдыхаюсь, они забирали у меня огромный рюкзак и по нескольку часов тащили его сами. При этом у девочек даже не нарушался вечно спокойный дыхательный цикл, в то время как с меня, идущего налегке, градом лился пот, и легкие в моей груди отказывались работать.

    Тёплых вещей и еды именно у Наты с собой тоже не было. Выяснилось, что она в этом просто не нуждается. Ни разу не видя её принимающей пищу, на третий день путешествия я начал всерьёз беспокоиться и уговаривать девочку покушать, на что она, улыбаясь и сияя здоровьем десятерых сытых молодцев, отвечала: «Не хлебом единым жив человек. Смотри на меня, Максим — я, как живое доказательство этих слов». Что тут скажешь? Мои глаза не обманывали меня, я видел, что пища девочке не нужна. Она могла иногда испить воды из родника, съесть немного ягод, орехов или какую-нибудь сорванную травинку, но разве это можно назвать здоровым питанием? Вопрос — откуда она черпала энергию, питаясь вот так — для меня долгое время оставался загадкой.

    Эта загадка оказалась не единственной. Выяснилось, что девочке не страшны холод и заморозки горных ночей. В то время, как мы с другими детьми, одев тёплые куртки и шапки, кутаясь в шерстяные одеяла, всё же мёрзли в двух палатках, пытаясь заснуть, Ната могла пролежать всю ночь на голой земле, в лёгком платьице, безо всякого ощущения дискомфорта. Я сам видел, как она в своём «бумажном» сарафане беззаботно и с улыбкой спала, лёжа на покрытой инеем утренней предрассветной траве. Но это ещё не всё.

    Однажды, выйдя ночью, я заметил мягкое, если можно так выразиться, свечение на поляне. Подойдя ближе с вопросом — что это может быть? — я сперва вздрогнул от поражающей и чудесной картины… Ната лежала на травяном ковре, её волосы золотой шалью распались под ней, и… Тысячами синих искорок-молний её волосы сверкали в ночной мгле, освещая прекрасное лицо девочки. Это было похоже на чудесные эпизоды из какого-нибудь фантастического фильма об электрической отроковице… Едва не проглотив язык от удивления, я, словно сомнамбула, удалился обратно в палатку, забыв, что собирался в туалет. Поражённый увиденным, я долго не мог заснуть в ту ночь, и ворочался, пока лежащий рядом Арам сонным голосом не поинтересовался, в чем дело.

    — Там Ната… У неё волосы, это самое… Они…

    — Светятся синими огоньками?

    — Да, да…

    — А, не удивляйся. С ней часто такое бывает… Вот ты думаешь, она сейчас спит?

    — Что же она делает, если не спит?

    — Она почти никогда не спит. Иногда лежит неподвижно, как спит, но, если по-настоящему, то не спит. У неё не бьётся сердце, она совсем не дышит. Если раскрыть её глаз и посмотреть, то не увидишь зрачка. Зрачки у неё заворачиваются глубоко наверх.

    — Что же это с ней происходит?

    — Это Музыка Восхода.

    — Музыка Восхода?

    — Да. Ещё это называется «Ясный День».

    — Что это такое?

    — Они говорят, что это такое состояние…

    — Но она же… ты сказал, что у неё не работает сердце… Это ни что иное, как смерть!

    — Да, один раз врач сказал, что это смерть. Но это не смерть. Говорю тебе — это состояние такое.

    Не выдержав, я встаю, выхожу из палатки снова и иду проверять. Дойдя до Наты, я застаю её в прежней позе — лежит на земле, раскинув руки в стороны, ладонями вверх. Только вот волосы перестали светиться.

    — Эй… Эй… Ната, — пробую её растормошить, но она не просыпается. Её тело страшно холодное, ну прямо как у мертвеца. Сняв шапку и приложив ухо к её груди, я долгое время пытаюсь услышать пульсацию сердца. Пульсации нет. Более того — грудная клетка не проявляет никаких признаков движения — девочка не дышит! Чтобы развеять последние сомнения, я достаю из кармана фонарик и, не включая его, подношу стеклышком к носу девочки. Держу так некоторое время одной рукой, другой же роюсь в кармане, ища спички… При свете зажжённой спички смотрю на стёклышко фонарика — поверхность не запотела. Дыхания точно нет!

    «Да она же мертвая!» — думаю я и вздрагиваю — спичка догорела, огонь обжёг пальцы…

    Некоторое время я сижу в полутьме перед телом девочки, не зная, что делать. Трудно описать чувства, наполняющие сердце. Страх, сомнение, интерес, любопытство, шок, скрытый восторг, беспокойство — всё это смешалось в некий винегрет эмоций. Решив взять себя в руки, я встаю и возвращаюсь в палатку. Разместившись между Арамом и другими детьми, я молча лежу, уставясь в пространство слепой тьмы.

    — Ну и Натка. Пугает людей только, — хихикнув, заявляет Арам.

    — А может быть ей плохо? Может нужно что-то делать?

    — Да нет. Ей не плохо. Наоборот, она сейчас так напитается силами, что завтра опять ничего есть не будет.

    — Какой кошмар…

    — Ха! Это только цветочки… А силы им служат взаправду кошмарные…

    — Какие ещё силы?

    — Те силы, что строили солнце и Землю. Лена и особенно Ната могут управлять ими.

    «Силы, что строили солнце и Землю?… Что-то ты совсем заврался, брат», — думаю я про себя. Вслух же спрашиваю:

    — Почему они могут, а другие люди нет?

    — Потому что Ясный День.

    — Не понял?

    — В общем, надо уметь входить в Ясный День, чтобы эти силы стали служить тебе. Ната и Лена умеют входить в Ясный День… А ещё Ната говорит, что давно жили люди — Атланты, которые умели входить в Ясный День.

    — Ох уж эти сказки… Ох уж эти сказочники, — я нарочно шепелявлю, повторяя фразу героя мультфильма «Падал прошлогодний снег».

    — Ты мне не веришь? — почему-то взволнованно спрашивает Арам. Впрочем, он тут же успокаивается и уже безмятежным тоном заключает: — Ничего, скоро поверишь…

    Глава 8

    «Те силы, что строили солнце и Землю…»

    «В основе всего даосско-буддийского миропорядка заложена идея Пустоты, Небытия… Её математический символ — ноль, пространственный — круг, умозрительный — пустота. Но это идеалистическое построение несёт в себе странную потенцию. Если сумма и произведение всей тьмы вещей в мире равны нулю, то и каждая вещь в отдельности равна нулю, то есть мнима. Но если так, то вселенная равна человеку, а человек равен вселенной и может стяжать всю её мощь — если сумеет найти правильный способ, Путь. Итак, дело в поисках Пути…»

    (А. Долин, Г. Попов «Кэмпо — традиция воинских искусств»)

    Иди за солнцем следом,
    Хоть этот путь неведом,
    Иди, мой друг, всегда иди
    Дорогою добра…
    (Из к/ф «Сказка о маленьком Муке»)

    Никогда бы не подумал, что буду разгуливать вот так, в диких горах Кавказа, за десятки километров от жилья, с юными сопровождающими. Если бы кто-то сказал мне об этом хотя бы неделю или две назад, я бы только посмеялся. Вы сами представьте, вы сами поставьте себя на моё место! Вообразите только на мгновенье: вы живёте обыденно текущей, размеренной жизнью, и вдруг в ней появляется человек или люди, которые существуют во сто крат полнее и интенсивнее, чем вы. Представьте, что эти люди становятся вашими друзьями, они зовут вас с собой, вы следуете за ними, и вот она — резкая перемена обстановки! Резкие перемены в вашей жизни, и они парализуют ваш мозг ощущением чуда, сказки. Вы спрашиваете себя: «Неужели это происходит со мной? Неужели это я!?»

    Примерно такие вопросы задаю я себе, путешествуя вместе с детьми. Совершив короткий переход через горный кряж, к вечеру мы спускаемся в долину какой-то реки. В тот момент, когда мы пересекаем мост через эту бурлящую реку, на небе загораются первые россыпи звёзд. На середине моста мы останавливаемся и любуемся шумным потоком. В сумерках, при свете появившейся из-за гор луны, он выглядит сказочно, совсем не так, как днём, наверное. Сейчас он похож на извивающегося и блестящего чёрно-золотого змея, шипящего под нашими ногами. Но шипит он так, что закладывает уши…

    Когда мы отходим на порядочное расстояние от реки, я обращаюсь к Нате:

    — Скажи, Ната, а ваши родители не боятся отпускать вас одних в такую даль?… Ты знаешь, я начинаю подозре…

    — Какой красивый жук! — перебивает меня девочка, показывая пальцем на дорогу.

    На дороге промелькнуло что-то светящееся голубыми огоньками, но я, увлекшись разговором, наступаю на это ногой.

    Убрав ногу, я осознаю, что нечаянно раздавил это существо. Голубые огоньки лежат под ногами и едва заметно шевелятся. В них больше нет былой прыти и подвижности. И, видимо, никогда уже не будет. Конечно же, я раздавил…

    Присев на корточки, Ната берёт умирающее существо в ладонь. Поднявшись, она подносит его к глазам. В сумерках мне видны очертания довольно большого насекомого, чей чёрный хитиновый покров сплошь усеян бисером фосфорицирующих голубым чешуек. Насекомое вяло двигает лапками, лёжа на ладони Наты.

    — Бедный, — говорит она.

    — Насмерть? — спрашивает самый младший Арам.

    Ната сначала ничего не отвечает, но потом, мельком взглянув в глаза Арама, она вдруг задерживает свой ласковый взгляд, улыбается и гладит мальчика по голове. Девочка зачем-то набирает в легкие воздух. Затем, медленно приблизив руку ко рту, она несильно дует на жука. Тот замирает и больше не шевелится. Девочка снова дует. И вдруг, словно получив колоссальный жизненный импульс, жук вздрагивает, быстро перебирая лапками так, словно его ошпарили. Он переворачивается со спины на лапки и, пробежав по руке Наты, срывается и падает на землю. Я изумленно наблюдаю, как голубые огоньки ещё некоторое время мелькают на дороге, удаляясь в сторону зарослей осоки.

    «Ничего себе! — думаю я. — Она только дунула на него, и он ожил. Ожил!!!… Ничего себе!… М-да-а-а…»

    Дальше мы идём молча…


    Мы подходим к поляне. С дороги видно, как на поляне горят костры. Слышны звуки гитары и поющие голоса. Это туристы. Да, их тут много в это время года. И они встретились нам весьма кстати. Такие компании всегда накормят. Теперь не надо будет заботиться об ужине.

    Я снимаю рюкзак и достаю оттуда тёплые вещи. Передаю Лене её свитер и одеваюсь сам.

    — Ну что, — спрашиваю я. — Пойдём, посмотрим на живых людей?

    — Пойдём, — она смеётся.

    — Пойдём? Ты что, с Вологды или с Подмосковья? — окая, интересуется Кирилл.

    — Ох, с Подмосковья я, родимый, с Подмосковья. Из деревни приехала на тебя, внучек, посмотреть.

    — Ха, бабуля! Дай я тебе поцалую! — он берёт Лену за голову и сильно чмокает её в щеку, при этом ещё и мычит. Потом ещё и ещё раз. Лене это надоедает, и она отмахивается. Кирилл дико гогочет. Мне тоже становится смешно…

    Луна скрывается за тучами. В кромешной тьме мы взбираемся на пригорок, на котором раскинулась поляна с расположившимися на ней туристами. Я тащу рюкзак по траве. Он уже довольно сильно вымотал меня.

    Преодолев крутой, но короткий, подъём, мы выходим на более пологий склон, а затем и на ровную травяную гладь поляны. Впереди видны три костра. Один из них горит под наспех сооружённой крышей из стволов сухих сосен, крытой брезентом. Туда мы с детьми и направляемся.

    Компания, сидящая у костра, на первый взгляд кажется весьма приятной. Здесь их собралось человек десять — молодой парень, три девушки, две маленьких девочки, примерно пятнадцатилетний мальчик, да ещё трое пожилых мужчин. Они не сразу замечают нас, они увлечены разговором. Но вот из ночной тени мы выходим в зону чёткой видимости, и наши смутные очертания в сумраке приобретают всё более ясный вид от света огня. Мы подходим к костру, и разговор прекращается. Люди рассматривают нас. Наверное, мы появились из ночной мглы на этом островке света весьма неожиданно, потому что на лицах некоторых читается явное удивление. Но оно быстро сменяется заинтересованностью и ожиданием. Люди ждут, что мы им скажем. И Лена говорит. Один её вид при обращении к другому человеку сразу располагает последнего к ней. Она всегда ласкова и мила с людьми. Она всегда внимательна и доброжелательна. Ещё ни разу мне не доводилось видеть, чтобы она хмурилась. Вот и сейчас, будто давным-давно знакомым и близким, она говорит этим туристам:

    — Добрый вам вечер, люди.

    — И тебе того же, принцесса, — отзывается один из мужчин.

    — Вы позволите посидеть вместе с вами? — спрашиваю я.

    Люди переглядываются, потом всё тот же мужчина произносит:

    — Садись, если хороший человек.

    — Он хороший. Он очень хороший, — заявляет Леночка.

    Я поворачиваюсь и радостно вглядываюсь в глаза моей попутчицы. Я тихо спрашиваю:

    — Правда? Ты так считаешь?

    Она смотрит на меня, и я слышу её ответ:

    — Правда…

    Люди с интересом наблюдают за нами, потом одна девушка говорит, подвигаясь на толстом бревне:

    — Садитесь. Что же вы стоите?

    Мы присаживаемся. Я — рядом с девушкой, Лена — между мной и мужчиной, назвавшим её принцессой, другие — то там, то тут возле костра.

    — Откуда вы, ребята? Вы что же, заблудились? — спрашивает нас молодой парень. По произношению слышно, что он — москвич. Архыз, значит, любят и в Москве. И мне от этого становится как-то приятно. Есть всё-таки нить, объединяющая нас, влекущая нас из разных точек необьятной России в одни и те же места. И места эти, как правило, отличаются необыкновенной красотой, к которой так неравнодушно человеческое сердце. И неважно, кто ты, чем занимаешься, сколько у тебя денег — это не важно!!! Действительно значимо другое — у тебя есть абсолютная связь со мной и с другими людьми. Эта связь — твоё человеческое сердце. Так я думаю, глядя в глаза молодого парня. Потом я отвечаю ему. Я говорю:

    — Мы здесь путешествуем. Идём в гости… Ну, то есть, я иду в гости вот к ним, — я показываю на детей. — К вам вот по дороге зашли… Просто так…

    — Мне кажется, что мы здесь далеко не просто так. — тихо и тепло проговаривает Ната. Она с улыбкой смотрит на мальчика — её ровесника, сидящего рядом с парнем. Мальчик тоже не сводит с Наты глаз. Она какой-то магической силой привлекает к себе внимание.

    — Тебя как зовут-то? — спрашивает парень у девочки.

    — Ната. Вот это — Максим, это — Лена… — она перечисляет москвичам всех нас по-порядку.

    — А я — Антон. Вот рядом со мной сидит Валера… — и парень, в свою очередь, знакомит нас со всеми сидящими у костра. Девушку слева от меня зовут Викой. Ещё до того, как усесться возле неё, я обратил внимание на её привлекательность…

    К нам подходят туристы от двух других костров. Кое-кто выглядывает из палаток. Наше с детьми появление вызывает живой московский интерес. Возле костра под брезентовой крышей собирается куча народу. С нами знакомятся, нам задают массу вопросов. Нам подают тарелки с рисовой кашей, перемешанной с тушёнкой. Нам подают хлеб. Я слегка растерян. Я даже тронут такой заботливостью. Мне хочется чем-то отблагодарить этих добрых людей. Хочется сказать:

    «Люди! Какие же вы прекрасные на самом деле! Почему же раньше я этого совершенно не замечал? Почему только сейчас начинаю осознавать это волшебное, сказочное чувство — любовь к незнакомому человеку?»

    Всю свою красоту, порой, мы прячем очень глубоко. Вы замечали? Вы замечали, как мы боимся проявлять любовь, сострадание, заботу друг о друге и нежность к себеподобным? Как мы боимся оказаться красивыми только потому, что считаем красоту беззащитной перед злом? Вы замечали это за собой? Многие, в том числе и я, ответят утвердительно на этот вопрос: да, мы боимся… Я боюсь. А вот мои новые друзья, видимо, нет.

    Я наблюдаю, как они смеются, как разговаривают то с мужчиной, назвавшим Лену принцессой, то с Антоном, как Ната улыбается уставившемуся на неё Валере, а Венера дарит Вике сорванный ранним утром цветок крокуса.

    — Боже, какая прелесть! — восклицает Вика.

    — Бери, Вика, он на тебя похож.

    Вика смеётся, умилённо разглядывая Венеру. Та же цветёт, как распустившаяся сирень. Дети цветут своей юной красотой. Задумавшись, я смотрю на них. Какая сила делает этих детей непохожими на миллионы таких же, как они? Что сокрыто в них, что спрятано? Их постоянно окружает какое-то светлое поле. Мне кажется, что сейчас я чувствую его. Вокруг детей витает радостное ликование. Оно похоже на ликование солнца, скрывающегося за блистающим океанским горизонтом. Это солнце уходит, но оставляет на морском ковре огненную дорожку, как будто бы зовя в своё лучистое огненное закатное счастье: «Пошли со мной?» И так хочется пойти. Так хочется.

    Маленькие солнца сидят сейчас с нами у костра. Люди тянутся к ним, потому что они согревают. В этом и сила красоты. Красота согревает. Согревает настолько, что лёд зла тает, и ты становишься добрым. Я абсолютно добр уже несколько дней. Я добр без перерыва на сон или обед. Я добр даже во сне. Все эти несколько дней мне снятся чудесные сны. Мне снятся цветы. Мне снятся ангелы. Мне снится солнце. И хочется, чтобы только такие сны видели окружающие нас люди с их незачерствевшими сердцами.

    Там, в Москве, многие не знают, что такое лес. Многие никогда не пили живую воду из горного озера. Никогда не кормили белочку с руки. Никогда не слышали свободного крика сокола и не видели парящего в небе величественного орла. Они не ощущали на себе тёплую руку Природы, этой доброй заботливой Мамы планеты Земля. Но, несмотря на всё это, сердца людей дышат. Они всё ещё живые, и никакая кровь телевизоров, никакой разврат бульварных газет, ни суета рабочих будней, ни однообразие городского быта не смогли заглушить их жизнь. Как прекрасно такое бессилие чего-то злого перед чем-то добрым, перед каким-то единственно светлым началом, одушевляющим каждого из нас…

    Леночка как-будто чувствует мои мысли. Она оборачивается, и наши глаза встречаются… Мы улыбаемся друг другу… Ночь, но мне кажется, что светит солнце…

    Звучит гитара. Знакомая, лёгкая и замечательная мелодия. Мы все подхватываем её. Мы поём:

    Ничего на свете лучше нету,

    Чем бродить друзьям по белу свету.

    Тем, кто дружен, не страшны тревоги.

    Нам любые дороги дороги…


    Некоторое время спустя нам надоедает петь. Молодёжь включает магнитофон, и многие уходят танцевать. Я остаюсь. Мне больше нравится смотреть на костёр. Иногда я поглядываю на танцующих людей. Это мне нравится не меньше… Кирилл уже танцует с какой-то девочкой, а застенчивый Андрей, потупив голову, стоит в сторонке. К нему подходит очаровательная москвичка. Настолько очаровательная, что Кирилл забывает о своей партнёрше и разевает рот… Москвичка просит Андрея потанцевать с ней. Она чуть старше его. Может быть, от этого стеснение мальчика становится ещё большим — он отказывается и уходит в подлунную тень деревьев. Там он садится на бревно — спиной к танцующим. Растерянная девочка стоит, не зная, что делать. Нерешительно она подходит к бревну… Потом садится рядом с Андреем… Вижу, как удивлённый Кирилл чешет голову, глядя в то место из-за плеча своей пары… Я усмехаюсь про себя. Этот Кирилл напоминает мне Джима Керри. Внешность очень схожая, и такой же смешной, правда, нисколечко не кривляется, что, конечно же, к лучшему…

    Замечаю, что Ната тоже осталась. Возле костра сидят ещё двое мужчин и пожилая женщина, но никто больше не обращает на нас с Натой внимания. Девочка берёт лежащую у бревна шестиструнную гитару. Она слегка перебирает пальцами медные струны, наигрывая тихие мелодии. Она иногда смотрит на меня. Её глаза вдохновенны.

    К Нате подходит Валера. Если точнее, он не идёт, а ковыляет. У мальчика что-то с опорно-двигательным аппаратом. Какая-то болезнь, неизвестный мне порок. Валера садится рядом с Натой. Он молчит. Наверное, думает, что сказать. Наконец, он спрашивает:

    — Ты что, умеешь играть?

    — Да, — отвечает девочка, тепло улыбаясь.

    При этом она принимается исполнять нечто красивое, по-настоящему ласкающее слух, так что я и Валера заслушиваемся. Но во время игры она всё время смотрит Валере в глаза. Тёплым взглядом, будто бы согревая. И Валера глядит на неё, не отрываясь. Вижу его взволнованное лицо. Брови приподняты. Мне кажется, что он сейчас заплачет. И правда — он плачет. Сперва большие крупные слёзы появляются в его глазах, затем он вообще зажмуривается, всхлипывая и заливаясь плачем. Ната изумлена, но почти сразу её изумление сменяется столь присущей ей лаской, и она, отставив гитару в сторону, придвигается к Валере и обнимает его. Она тихо, с искренностью в голосе, спрашивает:

    — Ну чего ты? Не надо, Валера. Не надо плакать.

    — Они хотят завтра уезжать. Уезжать домой. А я не хочу. Здесь так красиво. Так красиво, — взволнованно объясняет мальчик.

    — И ты ещё появилась, — добавляет он, опуская голову.

    Лёгкая недоумевающая улыбка несколько мгновений освещает лицо красавицы-девочки. Она пытается заглянуть в глаза опустившего голову мальчика. Мне нравится это её невинное стремление всё время смотреть собеседнику в глаза. Даже если ты отводишь их, она всё же непроизвольно будет стремиться найти с ними контакт. Особенно, когда ты её сильно интересуешь.

    — И я появилась? — ласково переспрашивает она, становясь на колени перед сидящим мальчиком.

    Она берёт его за руку и нежно произносит:

    — Валера…

    Другой рукой она дотрагивается до его щеки. Её золотистые, блестящие от света огня волосы подхватывает налетевший лёгкий ветерок. Она подносит к растроганным глазам палец, и что-то рассматривает на нём. Это слезинка с лица Валеры. Капелька солёной воды блеснула, поймав лучик от костра.

    — Ты плачешь из-за меня? Ты… О, Боже, как красиво! Ты меня любишь. Ты влюблён в меня. Да, я это чувствую! О, как красиво… — девочка поражает меня чистым и естественным поведением. Я любуюсь трогательной сценой, то же делают забывшие про свои разговоры двое мужчин и пожилая женщина. Они, смешно открыв рты, завороженно таращатся на детей.

    Закрыв лицо руками, Валера плачет.

    — Я калека, а ты красавица… — рыдая, говорит он.

    — Ну и что же?

    — Ты никогда не полюбишь меня… — он плачет — Никогда… Я калека… Это на всю жизнь… На всю жизнь!!!

    Она держит его за руку, но больше не смотрит в его сторону. Она закрывает глаза.

    — На всю жизнь, — повторяет она тихо. — На всю…

    И вдруг, тряхнув головой, девочка восклицает:

    — Неправда!

    Поднявшись с земли и не обращая внимания на зрителей, она, став прямо, разводит руки в стороны. Вдохнув воздух, она около минуты стоит молча, и уже многие собравшиеся с непониманием переглядываются. Выдыхая, Ната произносит:

    — Я ЕСМЬ.

    Я вздрагиваю. После известного вам сна я стал очень неровно дышать к этому Имени…

    — Я ЕСМЬ, — повторяет девочка.

    И тут происходит нечто странное, невероятное… Сначала каким-то шестым чувством я улавливаю колоссальное возмущение среды вокруг нас. Это невозможно описать, просто чувствуется, что рядом, по всей площади лагеря, творится что-то невидимое, что-то живое, величайшее, но невидимое… Воздух возле девочки начинает гудеть и потрескивать, как шумит работающая трансформаторная будка. Ната подходит к испуганному Валере и кладёт ладони на его голову. Гул вокруг неё усиливается до ужаса. Нельзя сказать, что он становится громким, пугает-то отнюдь не громкость. Пугает, даже нет, заставляет трепетать смысловое содержание. Да, в этом гуле есть некий таинственный древний смысл. Настолько древний и великий, что все мы ужасаемся…

    — Ты больше не будешь калекой, родимый, — изменившимся, нечеловеческим голосом произносит девочка. — Отныне ты исцелён!

    О, нет! Что у неё с голосом? Древний, нечеловеческий голос! Похожий на тот, каким она пела во время адлерского выступления… Похожий ещё на что-то… На что-то происходившее со мной… В раннем детстве?… Нет, раньше… При рождении?… Нет, ещё раньше

    Девочка запела… Фантастика! Это нужно только слушать, описать это невозможно. О, Боже, при всём великом желании, мне этого не описать. Я смогу передать только слова песни. Волшебные, неземные слова, врезавшиеся в память навсегда:

    Райский запах розы

    Принесу Тебе.

    И скажу сквозь грозы:

    «Верь своей судьбе».

    Улетев в долину,

    Залов небосвод,

    Попадёшь в трясину

    Столь прозрачных вод.


    Горько будешь плакать

    На злосчастный рок.

    Тайну Я открою:

    В ней сокрыт урок.


    В том уроке Счастье,

    Что из века в век

    Ищешь Ты повсюду,

    Странник-Человек…


    Пока девочка поёт, с Валерой происходят странные вещи. Заморгав, он судорожно вдыхает воздух так, будто его облили ледяной водой. Мальчика начинает трясти. Его трясёт, как если бы через его тело пропускали сильнейшие электрические разряды. Но его глаза не выражают боли. На его лице можно прочитать только: «Что происходит???» Он изумлён, его изумление бесконечно…

    В толпе, окружающей костёр, раздаются возгласы удивления. Одна женщина, охнув, подбегает к детям, и, остановившись возле них, не может поверить своим глазам. Встав с брёвнышка, Валера делает первые несмелые шаги, направляясь к ней. Сначала он немного заваливается при ходьбе, как делал это раньше, но… Вот вам и «но»! После нескольких шагов походка мальчика становится безупречной! Да! Всё ещё робкой, несмелой, но безупречной. Забыв про всё на свете, женщина, всплеснув руками, радуется, как ребёнок. Она хлопает в ладоши и громко кричит:

    — А-а-а-а!

    Зажмурив глаза, она мотает головой и кричит. Возбуждению прочих тоже нет предела… Вы сами, наверное, понимаете, что тут стало твориться. Такого взрыва человеческих эмоций я не видел уже очень давно… Да что греха таить, я вообще подобного никогда не видел прежде…







    Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

    Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.