Онлайн библиотека PLAM.RU


Гитлер в Первой моровой войне

24 мая 1913 года Гитлер покинул Вену и переехал в Мюнхен, где поселился в квартире портного и торговца Йозефа Поппа на Шляйсхаймерштрассе. На жизнь он зарабатывал по-прежнему коммерческой живописью. В столице Баварии его в конце концов по наводке мюнхенской полиции разыскали австрийские военные власти. До этого же он жил в баварской столице вполне безбедно, даже лучше, чем в Вене. Да и контакт с австрийским военным ведомством, как оказалось, никаких неприятностей Гитлеру не принес. Вообще жизнь в Мюнхене накануне Первой мировой войны он впоследствии называл счастливым временем.

19 января 1914 года полицейские доставили Гитлера в австрийское консульство. В связи с этим он направил письмо с налоговой декларацией в магистрат Линца, который требовал его явки для отбытия воинской повинности. Гитлер писал: «Я зарабатываю как свободный художник только для того, чтобы обеспечить себе дальнейшее образование, так как совершенно лишен средств (мой отец был государственным служащим). Добыванию средств к существованию я могу посвятить только часть времени, так как все еще продолжаю свое архитектурное образование. Поэтому мои доходы очень скромны, их хватает только на то, чтобы прожить. В качестве доказательства прилагаю свою налоговую декларацию и прошу вновь возвратить ее мне. Сумма моего дохода указана здесь в размере 1200 марок, причем она скорее завышена, чем занижена (интересно было бы поглядеть на человека, который завышает свои доходы в налоговой декларации. — Б. С.), и не надо полагать, что на каждый месяц приходится ровно по 100 марок».

Гитлер явно прибеднялся, стремясь разжалобить чиновников родного города: авось посочувствуют и решат, что бедного художника можно и не забирать в армию. И своей цели Адольф добился. В сообщении консульства о визите Гитлера, посланном в Вену и Линц, говорилось: «По наблюдениям полиции и по личным впечатлениям, изложенные в прилагаемом оправдательном заявлении данные полностью соответствуют истине. Он также якобы страдает заболеванием, которое делает его непригодным к военной службе... Поскольку Гитлер произвел благоприятное впечатление, мы пока отказались от его принудительной доставки и порекомендовали ему непременно явиться 5 февраля в Линц на призывную комиссию... Таким образом, Гитлер выедет в Линц, если магистрат не сочтет нужным учесть изложенные обстоятельства дела и его бедность и не даст согласие на проведение призывной комиссии в Зальцбурге».

На самом деле 100 марок, с учетом реального масштаба цен, было больше, чем месячный заработок Гитлера в Вене, составлявший 60–65 крон. Ведь цены в Мюнхене были существенно ниже венских. Кстати, начинающий банковский служащий в Мюнхене в то время зарабатывал всего 70 марок в месяц.

В Вене, для того чтобы каждый день обедать в ресторане, требовалось 25 крон в месяц, а в Мюнхене — 18–25 марок. Самая плохонькая комната в Вене стоила 10–15 крон, а за хорошую меблированную комнату с отдельным входом в Мюнхене Гитлер платил всего 20 марок. За вычетом расходов на завтраки и ужины у него оставалось в месяц не менее 30 марок на другие нужды, тогда как в Вене свободных денег у него практически не оставалось. А поскольку Гитлер был неприхотлив, у него даже, судя по всему, накопились кое-какие сбережения. В 1944 году он признался своему личному фотографу Генриху Хоффману, что в 1913–1914 годах в Мюнхене ему было нужно не более 80 марок в месяц.

Как и в Вене, в Мюнхене Гитлер был очень одинок. Можно допустить, что и там, и там у него были мимолетные связи с женщинами, но ничего конкретного на этот счет до сих пор неизвестно. Окружающие смотрели на Гитлера как на чудака, что его ничуть не задевало. Он по-прежнему много читал, причем не только книги по искусству и философии, но и труды по военному делу, словно предчувствуя, что вот-вот грянет мировая война.

При этом Гитлер хорошо, со вкусом одевался и часто вечерами общался в кафе и пивных с людьми искусства —  такими же, как он, художниками, поэтами и музыкантами второго-третьего ряда, не получившими общественного признания. Он охотно обсуждал не только культурные, но и политические темы и обнаружил необыкновенный дар убеждения собеседников — впоследствии многие из них вступили в национал-социалистическую партию. Но близко он ни с кем не сходился и никому не открывал душу, в том числе, как мы увидим дальше, и любимым женщинам.

5 февраля 1914 года Гитлер отправился на призывную комиссию в Зальцбург. Власти Линца приняли во внимание его мнимую бедность и разрешили проходить призывную комиссию в Зальцбурге, который находился гораздо ближе к Мюнхену. Комиссия признала его «негодным к строевой и вспомогательной службе ввиду слабого телосложения» и освободила от отбывания воинской повинности. Гитлер отнюдь не собирался манкировать исполнением своего воинского долга, но предпочел сделать это в рядах баварской, а не австрийской армии. Как раз в дни его приезда в Мюнхен разразился скандал, связанный с делом Альфреда Редля. В ночь на 25 мая 1913 года в Вене покончил с собой полковник австро-венгерского Генштаба Редль, разоблаченный как русский шпион. Зная о его гомосексуальных наклонностях, российская разведка путем шантажа заставила его выдать план стратегического развертывания императорско-королевской армии. Случай с Редлем был расценен Гитлером как свидетельство разложения австро-венгерской армии и подкрепил его убеждение не служить в ней. В книге «Моя борьба» он признавался: «Я покинул Австрию в первую очередь по политическим причинам. Я не хотел воевать за габсбургское государство». Немецкий историк Вернер Мазер так характеризовал позицию Гитлера: «Он не хочет служить в одной армии с чехами и евреями, воевать зa габсбургское государство, но всегда готов умереть зa Германский Рейх». Гитлер был горячо убежден, что Австро-Венгрия давно уже «перестала быть германским государственным образованием», что в дунайской монархии единственными носителями идеи тесного союза с Германией «остались только Габсбурги и немцы. Габсбурги из расчета и по необходимости, а немцы вследствие доверчивости и политической глупости». Он не сомневался, что внутренняя нестабильность приведет к скорому распаду габсбургской империи. И уже тогда, в Мюнхене, Гитлер не раз говорил, что «будущее немецкой нации зависит от уничтожения марксизма».

1 августа 1914 года Германия объявила войну Франции и России, а уже 16 августа Гитлер в Мюнхене вступил добровольцем в баварский 16-й резервный пехотный полк. Свои чувства в момент получения известия о начале войны в книге «Моя борьба» он передавал следующим образом: «Те часы стали для меня как бы избавлением от неприятных воспоминаний юности. Я не стыжусь... признаться, что от охватившего меня восторга упал на колени и от всего сердца возблагодарил небеса за то, что мне даровано счастье жить в такое время».

8 октября 1914 года рядовой 6-го рекрутского запасного батальона 16-го Баварского пехотного полка Адольф Гитлер принес присягу сначала королю Баварии Людвигу III, а затем, как австрийский подданный, своему императору Францу-Иосифу I. А уже в середине октября он в составе 1-й пехотной роты 16-го полка оказался на Западном фронте. Свои первые боевые впечатления во Фландрии во время сражения под Ипром Гитлер описал наиболее подробно в феврале 1915 года в письме своему мюнхенскому товарищу асессору Эрнсту Хеппу. Это наиболее подробная зарисовка «окопной правды», вышедшая из-под пера фюрера: «Уже 2 декабря я получил Железный крест. Возможностей для его получения, слава богу, было более чем достаточно. Наш полк попал не в резерв, как мы думали, а уже 29 октября с утра был направлен в бой, и вот уже три месяца мы не даем им покоя ни на минуту — если не в наступлении, так в обороне. После очень красивого путешествия по Рейну мы 31 октября прибыли в Лилль. Уже в Бельгии были заметны признаки войны. Лёвен был весь в развалинах и пожарищах... Где-то около полуночи мы вошли наконец в Лилль... Днем мы немного занимались боевой подготовкой, осматривали город и главным образом восхищались колоссальной военной машиной, которая во всей красе разворачивалась на наших глазах и наложила отпечаток на весь Лилль. Ночью мы пели песни, некоторые из нас в последний раз. На третью ночь в 2 часа вдруг объявили тревогу, и в 3 часа мы двинулись на сборный пункт. Никто из нас толком ничего не знал, однако мы решили, что это учебная тревога... Где-то в 9 часов мы остановились в каком-то дворцовом парке. Два часа привала, а потом опять в путь до 8 часов вечера... После долгих мытарств добрались до разбитого крестьянского подворья и устроили привал. Той ночью мне пришлось стоять на часах. В час ночи снова объявили тревогу, и в 3 часа мы двинулись маршем. Перед этим пополнили боеприпасы. Пока мы ожидали приказа двигаться вперед, мимо нас проехал на коне майор Цех: завтра мы идем в атаку на англичан. Все радуются: наконец-то. Сделав это объявление, майор занял свое место во главе колонны и пошел пешком. В 6 часов утра мы около какой-то гостиницы встречаемся с другими ротами, а в 7 часов все и начинается. Мы повзводно проходим через расположенный справа от нас лес и в полном порядке выходим на луг. Перед нами вкопаны четыре орудия. Мы занимаем за ними позиции в больших окопах и ждем. Над нами уже свистит первая шрапнель и срезает деревья на опушке, как соломины. Мы с любопытством глядим на все это. У нас еще нет настоящего чувства опасности. Никто не боится, все ждут команды «В атаку!». А дела становятся все хуже. Говорят, что уже есть раненые. Слева появляются 5 или молодчиков в мундирах цвета глины, и мы вопим от радости. 6 англичан с пулеметом. Мы смотрим на конвоиров. Они гордо шагают вслед за своей добычей, а мы все еще ждем и почти ничего не можем рассмотреть в адском дыму перед нами. Наконец команда «Вперед!». Мы рассыпаемся цепью и мчимся по полю в направлении небольшого хутора. Слева и справа разрывается шрапнель, свистят английские пули, но мы не обращаем на них внимания. Залегаем на десять минут, а потом опять вперед, бегу впереди всех и отрываюсь от взвода. Тут сообщают, что подстрелили взводного Штевера. «Вот так дела», — успеваю я подумать, и тут начинается. Поскольку мы находимся посреди открытого поля, нужно как можно быстрее бежать вперед. Капитан бежит впереди. Теперь уже падают и первые среди нас. Англичане направили на нас огонь пулеметов. Мы бросаемся на землю и медленно ползем по канаве.

Иногда мы останавливаемся, это означает, что кого-то опять подстрелили, и он не дает двигаться вперед. Мы выволакиваем его из канавы. Так мы ползем до тех пор, пока канава не кончается и опять надо выбираться на поле. Через 15–20 метров мы добираемся до большой лужи. Один за другим мы вскакиваем туда и занимаем позицию, чтобы отдышаться. Но залеживаться некогда. Быстро выбираемся и марш-марш к лесу, до которого примерно 100 метров. Там мы постепенно опять собираемся вместе. Лес уже сильно поредел. Теперь нами командует вице-фельдфебель Шмидт, отличный здоровенный парень. Мы ползем по опушке. Над нами свистят пули и осколки, и вокруг падают сбитые сучья и куски деревьев. Потом на опушке рвутся снаряды, поднимая облака камней, земли и песка и вырывая огромные деревья с корнями, а мы задыхаемся в желто-зеленом ужасном, вонючем дыму. Вечно здесь лежать не имеет смысла, если уж погибать, так лучше в поле. Тут подходит наш майор. Мы снова бежим вперед. Я прыгаю и бегу изо всех сил по лугу, через свекольные грядки, перепрыгиваю через окопы, перелезаю через проволоку и кустарниковые загороди и вдруг слышу впереди крики: «Сюда, все сюда». Передо мной длинная траншея, и через мгновение я спрыгиваю в нее. Передо мной, за мной, слева и справа туда же прыгают и другие. Рядом со мной вюртембержцы, а подо мной мертвые и раненые англичане. Вюртембержцы заняли траншею уже раньше нас. Теперь становится ясно, почему мне было так мягко спрыгивать. В 240–280 метрах слева от нас видны еще английские окопы, а справа дорога... которая находится в их руках. Над нашей траншеей беспрерывный железный град. Наконец в 10 часов начинает работу наша артиллерия. Пушки бьют одна за другой, 1, 2, 3, 4-я и т. д. То и дело перед нами снаряд попадает в английские окопы. Англичане выскакивают как из муравейника, и мы снова бежим в атаку.

Моментально проскакиваем поле и после рукопашной, которая местами была довольно кровавой, выбиваем их из окопов. Многие поднимают руки. Всех, кто не сдается, мы приканчиваем. Так мы освобождаем траншею за траншеей. Наконец выбираемся на большую дорогу. Слева и справа от нас молодой лес. Входим в него. Выгоняем оттуда целые своры англичан. Наконец доходим до места, где лес кончается и дорога идет дальше по чистому полю. Слева стоят какие-то хутора, которые еще заняты противником, и по нас открывают оттуда ужасный огонь. Люди падают один за другим. И тут появляется наш майор, храбрый как черт. Он спокойно курит. Вместе с ним его адъютант лейтенант Пилоти. Майор быстро оценивает обстановку и приказывает сосредоточиться слева и справа от дороги и приготовиться к атаке. Офицеров у нас уже нет, да и унтер-офицеров почти не осталось. Поэтому все, кто еще в состоянии, вскакивают и бегут за подкреплением. Когда я во второй раз возвращаюсь с группой отколовшихся вюртембержцев, майор с простреленной грудью лежит на земле. Вокруг него куча трупов. Теперь остается только один офицер, его адъютант. В нас клокочет ярость. «Господин лейтенант, ведите нас в атаку», — кричат все. Мы движемся через лес слева от дороги, по дороге не пройти. Четыре раза мы поднимаемся в атаку — и четыре раза вынуждены отойти. Изо всей моей команды кроме меня остается всего один человек. Наконец и он падает. Мне отрывает выстрелом рукав кителя, но каким-то чудом я остаюсь живым и здоровым. В 2 часа мы идем наконец в пятую атаку и на этот раз занимаем опушку леса и хутор. Вечером в пять часов мы собираемся вместе и окапываемся в 100 метрах от дороги. 3 дня идут бои, пока наконец на третий день мы не опрокидываем англичан. На четвертый день маршируем назад... Только там мы оценили, насколько тяжелы наши потери. За 4 дня наш полк сократился с трех с половиной тысяч человек до 600 человек (своему мюнхенскому квартирному хозяину Й. Поппу Гитлер еще в декабре 1914 года писал, что в полку из 3600 человек осталось 611. — Б. С.). Во всем полку осталось только 3 офицера, 4 роты пришлось переформировать. Но мы были горды тем, что опрокинули англичан. С тех пор мы постоянно на передовой. В Мессине меня в первый раз представили к Железному кресту, а в Витшете — во второй, на этот раз представление на меня... подписал господин подполковник Энгельхардт, наш полковой командир. 2 декабря я его наконец получил. Я теперь служу посыльным при штабе. Служба здесь немного почище, но зато и опаснее. В одном только Витшете в день первого наступления из нас восьмерых троих человек убило, а одного тяжело ранило. Нас, четверых оставшихся в живых, и раненого наградили. В тот раз эта награда спасла нам жизнь. Когда обсуждался список представленных к кресту, в палатку зашли 4 командира роты. Из-за тесноты нам четверым пришлось ненадолго выйти. Мы не простояли снаружи и пяти минут, как вдруг снаряд попал прямо в палатку, тяжело ранил подполковника Энгельхардта, а все остальные в штабе либо ранены, либо убиты. Это был самый ужасный момент в моей жизни. Мы все просто обожали подполковника Энгельхардта.

К сожалению, надо заканчивать, и я прошу Вас, уважаемый господин асессор, простить меня за плохой почерк. Я сейчас слишком нервничаю. День за днем мы с 8 часов утра до 5 часов вечера находимся под сильнейшим артиллерийским огнем. Со временем это может испортить даже самые крепкие нервы. За обе посылки, которые Вы, господин асессор, были так добры послать мне, выражаю Вам и Вашей дражайшей супруге самую сердечную благодарность. Я часто вспоминаю Мюнхен, и у каждого из нас только одно желание: чтобы как можно быстрее рассчитаться с этими бандитами, чего бы это ни стоило, и чтобы те из нас, кому повезет снова вернуться на родину, увидели ее очищенной от всякой иноземщины, чтобы благодаря тем жертвам и страданиям, которые сотни тысяч из нас испытывают каждый день, и тем рекам крови, которые проливаются в борьбе с международным заговором врагов, мы не только разбили внешних врагов Германии, но чтобы рухнул и внутренний интернационализм. Это важнее, чем любые завоевания территории. Все начнется с Австрии, как я всегда говорил».

Здесь звучит не только гордость военными успехами, но и искреннее сострадание к погибшим и раненым товарищам. У Гитлера была вполне понятная ненависть к своим противникам, свойственная только что вышедшим из боя солдатам. Но у него уже тогда отчетливо проявлялась ксенофобия, вылившаяся в стремление очистить Германию от «иноземцев» (в Германию он уже в ту пору включал Австрию).

Насчет потерь 16-го Баварского пехотного полка существуют данные официальных донесений. Согласно официальному списку потерь, 29 октября 1914 года, в день «крещения огнем», в полку погибло 349 человек, а в период с 30 октября по 24 ноября 1914 года — еще 373 человека (основная часть — в начале октября и в начале ноября, в период наиболее интенсивных боев). С учетом того, что раненых было, вероятно, примерно втрое больше, в строю к концу ноября действительно могло остаться около 600 человек. Так что приводимые Гитлером данные надо признать весьма точными. Всего же за войну 16-й полк потерял погибшими 3754 солдата, унтер-офицера и офицера.

Характерно, что в письме Гитлера Эрнсту Хеппу тезис кайзеровской пропаганды о международном заговоре против Германии переживается вполне искренне, и сам собой напрашивается вывод о необходимости параллельно расправиться с «врагом внутренним» — интернационализмом. Тем самым как бы предвосхищается родившаяся в 1918 году легенда «об ударе кинжалом в спину» — о том, что именно «подрывная деятельность» социал-демократов привела к краху фронта и поражению Германии. Самое же интересное то, что в этом письме уже в сжатом виде содержится программа будущей германской экспансии, на случай поражения, которую надо будет начать с Австрии. Как хорошо известно, именно аншлюс Австрии стал первой аннексией Гитлера — прелюдией ко Второй мировой войне. И что еще весьма любопытно: англичан, «расово близкий» германскому народ, будущий фюрер по-простому именовал бандитами. Подобное чувство заставляет усомниться в реальности комбинаций англо-германского союза, которые рейхсканцлеру Гитлеру потом приписывали как основополагающую идею нацистской внешней политики. Скорее это были чисто пропагандистски-дипломатические маневры.

Письмо Хеппу опровергает также широко распространенное мнение, что только в 1919 году Гитлер ощутил политическую деятельность как свое призвание. Уже в этом письме мы совсем не видим художника, зато видим политика-экстремиста с определенной программой действий.

И еще. Судя по описанию своего первого боя, Гитлер в нем непременно должен был убить кого-то из неприятельских солдат, и, скорее всего, не одного. Вероятно, кого-то он убил и в последующих боях — всего таких боев на счету Гитлера было более 30. Зато после Первой мировой войны глава Национал-социалистической рабочей партии Германии и фюрер германского народа своими руками больше не убил ни единого человека, предпочитая уничтожать миллионы людей одним росчерком пера.

О своих первых боях Гитлер 3 декабря 1914 года писал также Й. Поппу: «Мне присвоили ефрейтора, и я словно чудом остался жив, а после трехдневного отдыха все началось сначала. Мы воевали в Мессине, а потом в Витшете. Там мы еще дважды ходили в атаку, но на этот раз было тяжелее. В моей роте осталось 42 человека, а во 2-й — 17. Сейчас пришел транспорт с пополнением всего 1200 человек. Меня уже после второго боя представили к Железному кресту. Но командира роты в тот же день тяжело ранило, и все спустили на тормозах. Зато я попал ординарцем в штаб. С тех пор я, можно сказать, каждый день рискую жизнью и смотрю смерти в глаза. Подполковник Энгельхардт затем уже сам представил меня к Железному кресту. Но в тот же день и он был тяжело ранен. Это был уже наш второй командир полка, так как первый (Лист, имя которого получил полк. — Б. С.) погиб уже на третий день. На этот раз меня опять представил адъютант Айхельсдёрфер, и вчера, 2 декабря, я все-таки получил Железный крест. Это был самый счастливый день в моей жизни. Почти все мои товарищи, которые тоже заслужили его, погибли. Прошу Вас, дорогой господин Попп, сохранить газету, где написано о награждении. Мне хотелось бы, если Господь Бог оставит меня в живых, сохранить ее на память... Я часто вспоминаю о Мюнхене и особенно о Вас, дорогой господин Попп... Иногда я так тоскую по дому».

В тот момент Гитлер, несомненно, верил в Бога, как и большинство солдат, которые на фронте ежедневно подвергаются смертельной опасности. И то. что, пробыв четыре года на фронте, уцелел, он приписал собственной богоизбранности. Провидение, думал Гитлер, сохранило его для великих дел. А два своих военных отпуска он проводил в Шпитале — «родовом гнезде» Гитлеров. Веру в Бога Гитлер сохранил и в дальнейшем. Только это был не христианский всепрощающий и жертвенный Бог, а языческое Провидение, отмечающее своей печатью сильных и равнодушное и даже враждебное к слабым.

Военное прошлое навсегда осталось для фюрера символом героического в его жизни. В книге «Моя борьба» Гитлер писал: «Добровольцы из полка имени Листа, может быть, и не умели воевать, но умирать они умели как старые солдаты. Это было только началом. Потом год шел за годом. Романтику первых боев сменили суровые военные будни. Энтузиазм постепенно охладел, и безудержный восторг сменился страхом смерти. Настало время, когда в каждом боролись инстинкт самосохранения и чувство долга. Такая борьба происходила и во мне... Зимой 1915/16 года эта борьба закончилась. Безоговорочную победу в ней одержала воля. Если в первые дни я мог ходить в атаки со смехом и восторгом, то теперь я был полон спокойствия и решимости. И это осталось навсегда... Юный доброволец превратился в опытного солдата».

Гитлер был хорошим солдатом. Уже 1 ноября 1914 года ему присвоили звание ефрейтора. В этом же месяце он был переведен в штаб полка связным. Здесь Гитлер служил до октября 1915 года, когда его перевели связным командира 3-й роты 16-го полка. 5 октября 1916 года во время битвы на Сомме Гитлер под Ле-Баргюром был ранен в бедро и почти три месяца провел в лазарете в Белитце, под Берлином. 17 сентября 1917 года за героизм, проявленный в боях во Фландрии, ефрейтор Гитлер был награжден крестом за военные заслуги с мечами 3-й степени. 9 мая 1918 года последовала новая награда — полковой диплом за выдающуюся храбрость в сражении при Фонтене. 4 августа 1918 года за участие во втором сражении на Марне — последнем германском наступлении в Первой мировой войне — Гитлер удостоился своей высшей награды — Железного креста 1-й степени. Этот орден солдатам и унтер-офицерам жаловался весьма редко, так что ефрейтор должен был совершить нечто весьма выдающееся, чтобы заслужить его. 25 августа 1918 года Гитлер получил свою последнюю награду — знак служебного отличия. А 15 октября 1918 года перенес тяжелое отравление газами под Ла-Монтенем, и его участие в войне закончилось. Вплоть до 19 ноября он провалялся в прусском тыловом лазарете в Пазевальке, где на время даже потерял зрение. В дальнейшем был определен в 7-ю роту 1-го запасного батальона 2-го Баварского пехотного полка.

Все отзывы о военной службе Гитлера, данные до 1923 года — времени его появления на политической арене, — исключительно положительные. Это позднее, и особенно после 1933 года, противники Гитлера тиражировали версии, будто свои Железные кресты он получил по блату. Но, например, тот же адъютант полка Айхельсдёрфер в написанной в 1932 году истории 16-го Баварского резервного пехотного полка имени Листа отмечал, что Гитлер был весьма осмотрительным солдатом и настойчиво уговаривал подполковника Энгельхардта поберечь себя, чтобы не попасть под огонь неприятеля.

Бывший командир 16-го полка подполковник фон Люнешлос весной 1922 года свидетельствовал, что «Гитлер никогда не подводил и особенно хорошо подходил для поручений, непосильных для других ординарцев». А другой командир того же полка, генерал-майор Фридрих Петц, утверждал: «Гитлер... демонстрировал большую живость ума, физическую ловкость, силу и выносливость. Его отличали энергия и безоглядная смелость, с которой он в сложных ситуациях в бою шел навстречу опасности». Еще один полковой командир, риттер Макс Йозеф фон Спатни, вспоминал 20 марта 1922 года: «Очень неспокойный и тяжелый фронт (Северная Франция, Бельгия), где постоянно действовал полк, предъявлял к каждому солдату самые высокие требования с точки зрения самопожертвования и личной храбрости. В эгом отношении Гитлер представлял для всех окружающих образец. Его личная энергия, образцовое поведение в любых ситуациях боя оказывали сильное воздействие на товарищей. Поскольку это сочеталось у него со скромностью и удивительной неприхотливостью, он пользовался глубочайшим уважением как солдат, так и командиров». А последний полковой командир Гитлера полковник граф Антон фон Тубёф, вручивший ему Железный крест 1-й степени, писал в мемуарах, что Гитлер «был неутомим в службе и всегда был готов прийти на помощь. Не было такого случая, чтобы он не вызвался добровольцем на самое трудное и опасное дело, демонстрируя постоянную готовность пожертвовать своей жизнью ради других и ради блага родины. Чисто по-человечески он был мне ближе всех среди солдат, и в личных беседах я восхищался его беспримерной любовью к родине, порядочностью и честностью во взглядах». Тубёф стал единственным офицером 16-го Баварского пехотного полка, которого Гитлер после прихода к власти произвел в генералы.

В представлении к Железному кресту 1-й степени, подписанном подполковником фон Годином 31 июля 1918 года, отмечалось: «Будучи посыльным (Гитлер был самокатчиком, т. е. посыльным на велосипеде. — Б. С.), он являл собой в условиях и позиционной, и маневренной войны пример хладнокровия и мужества и всегда вызывался добровольцем, чтобы в самых тяжелых ситуациях с величайшей опасностью для жизни доставить необходимые распоряжения. Когда в тяжелых боях обрывались все линии связи, важнейшие сообщения, несмотря на все препятствия, доставлялись по назначению благодаря неутомимому и мужественному поведению Гитлера. Гитлер награжден Железным крестом 2-й степени за бой при Витшете 2.12.1914 г. Я считаю, что он абсолютно достоин награждения Железным крестом 1-й степени».

Фриц Видеман, адъютант батальона, в котором служил Гитлер, на допросе у союзников 7 сентября 1948 года, когда надо было иметь определенное мужество, чтобы сказать хоть какое-то доброе слово о Гитлере, на вопрос о получении Гитлером Железного креста 1-й степени ответил: «Он получил его по праву. Я сам составил первое представление». В полку же первое представление составил адъютант (начальник штаба) полка Гуго Гутман, еврей по национальности, что впоследствии придало делу дополнительную пикантность. Кстати, в дальнейшем Гитлер не забыл Видемана. После прихода нацистов к власти, в 1934–1939 годах, тот руководил в личной канцелярии фюрера отделом, который занимался «письмами трудящихся», прошениями о помиловании и т. п. Потом Видеман стал дипломатом, готовил Мюнхенское соглашение, был германским консулом в Сан-Франциско и Шанхае, а на одном из Нюрнбергских процессов получил 28 месяцев тюрьмы как «второстепенный нацистский преступник».

Одним из подвигов, за которые Гитлер удостоился Железного креста 1-й степени, было спасение жизни командиру 9-й роты 17 июля 1918 года. Во время боя к югу от Куртьези Гитлер увидел офицера, тяжело раненного американским осколком, и дотащил его до своих окопов. Еще один подвиг, в совокупности с другими потянувший на эту высокую награду, заключался в том, что Гитлер под обстрелом пробрался на позиции артиллерии и предотвратил открытие огня по своей пехоте.

Все перечисленные качества Гитлера-солдата, героя Первой мировой войны, по всей видимости, соответствуют действительности. Не могли же все его начальники сговориться и петь дифирамбы никому не известному в тот момент ефрейтору!

Но, замечу, как раз эти качества, хладнокровие, энергия, бесстрашие, весьма полезны командиру. Почему же начальники, охотно и щедро награждавшие Гитлера крестами, так и не произвели его в офицерский чин и даже в унтер-офицерский? Тут таится какая-то загадка, которую, возможно, никогда не удастся разгадать. На допросе в Нюрнберге тот же Ф. Видеман утверждал: «Мы не могли обнаружить в нем командирских качеств. Говорят, что и сам Гитлер не хотел, чтобы его повышали».

Первая часть утверждения выглядит сомнительной. Как мы убедились, начальники назвали ряд качеств Гитлера, которые могли пригодиться командиру на поле боя. А вот вторая часть вызывает доверие и хорошо объясняет, почему Гитлер не поднялся в чинах выше ефрейтора. По всей видимости, в тот момент он предпочитал, отдавая дань своему характеру, занимать такую должность, где он мог самостоятельно, ни от кого не завися, ни от начальников, ни от подчиненных, проявить свою волю, энергию и смекалку. Должность посыльного его стопроцентно устраивала.

Но возможно, тут был еще один, сугубо интимный момент. На фронте Гитлера посетила первая настоящая любовь. А должность посыльного позволяла длительное время пребывать в одном и том же населенном пункте, где размещался штаб полка и где он имел возможность регулярно встречаться со своей любовницей.

Ее звали Шарлотта Лобжуа. Она родилась 14 мая 1898 года во французской деревне Секлен недалеко от бельгийской границы, в семействе мясника. Любовная связь между ней и Гитлером происходила в 1916–1917 годах. Шарлотта отличалась довольно легким поведением, мужчин и до Гитлера, и после Гитлера у нее было немало. Гитлер нарисовал ее портрет маслом, с которого на нас смотрит довольно миловидная, пухленькая девушка. В марте 1918 года Шарлотта родила от Гитлера сына Жана Мари, которому впоследствии дала фамилию Клемана Феликса Лоре, за которого в 1922 году, уже в Париже, вышла замуж. Только перед смертью, 13 сентября 1951 года, она сообщила сыну, что его отец — Адольф Гитлер. Ф. Видеман вспоминал в 1964 году: «Полк находился на позициях южнее Лилля, а штаб полка в Фурне, в доме нотариуса. В те периоды, когда в сводках сообщалось: «На Западе без перемен», у наших посыльных, да и у всего штаба полка, жизнь была относительно спокойной. Гитлер жил в доме мясника Гомбера, где встречался с Шарлоттой Лобжуа. 26 июня 1940 года он вновь навестил свою прежнюю квартиру, владельцем которой к этому времени стал мясник Кустенобль». Шарлотта следовала за Адольфом в различные пункты дислокации 16-го полка — в Премону, где они познакомились, затем в Фурн, Ваврен, родной Секлен, а затем в бельгийское местечко Ардойе. Квартирный хозяин Гитлера в Ардойе Йозеф Гутхальс вспоминал, как Гитлер рисовал по памяти «голых женщин». Однако мы до сих пор не можем сказать, была ли Шарлотта первой девушкой Гитлера, или он уже успел к тому времени приобрести сексуальный опыт в Вене и Мюнхене, а также в первые годы фронтовой жизни. Гораздо позднее, в ночь на 26 января 1942 года, фюрер заявил: «Счастье некоторых государственных деятелей, что они не были женаты: иначе произошла бы катастрофа. В одном жена никогда не поймет мужа: когда в браке он не сможет уделять ей столько времени, сколько она требует... Когда моряк возвращается домой, то для него это не что иное, как заново праздновать свадьбу. После стольких месяцев отсутствия он может теперь несколько недель наслаждаться полной свободой! Со мной такого бы никогда не было. Меня бы жена встречала упреком: «А я?!» К тому же очень мучительно безропотно подчиняться воле жены. У меня было бы угрюмое, помятое лицо, или я бы перестал выполнять супружеские обязанности.

Поэтому лучше не жениться. Самое худшее — это то, что в браке стороны вступают между собой в юридические отношения, отсюда и претензии. Гораздо разумнее иметь любовницу. Никаких тягот, и все воспринимается как подарок. Разумеется, это относится только к великим людям.

Не думаю, что такой человек, как я, когда-нибудь женится. Он придумал себе идеал, в котором фигура одной женщины сочетается с волосами другой, умом третьей и глазами четвертой, и всякий раз сверяет новую знакомую с ним (Гитлер словно цитирует гоголевскую «Женитьбу». — Б. С.). И выясняется, что идеала просто не существует. Нужно радоваться, если девушка в чем-то одном очаровательна. Нет ничего прекраснее, чем воспитывать юное существо: девушка 18–20 лет податлива как воск. Мужчина должен уметь наложить на любую девушку печать своей личности. Женщина только этого и хочет.

Дочь, невеста моего шофера Кемпки, очень милая девушка. Но я не думаю, что они будут счастливы. Кемпку, кроме техники, ничего не интересует, а она умна и интеллигентна.

Ах, какие есть красавицы!.. В Вене мне тоже довелось встречать много красивых женщин».

Следует признать, что местные жители не слишком жаловали гитлеровскую любовницу, которая к тому же впоследствии пристрастилась к «зеленому змию». Одна из жительниц Ваврена, Луиза Дюбан, еще в 1977 году в беседе с В. Мазером с презрением отзывалась об «этой крестьянке», которая «вступила в связь с Гитлером и родила от него сына», да еще в доме ее, Дюбан, родственников. Она утверждала: «Здесь все Гитлера знали. Он повсюду бегал со своим мольбертом и писал свои картины. В июне 1940 года он еще раз приезжал сюда».

Кстати сказать, военные акварели Гитлера специалистами оценивались довольно высоко. В 1919 году в Мюнхене он передал свои работы, главным образом периода войны, на отзыв известному художнику Максу Цеперу, который был настолько поражен их высоким уровнем, что попросил ознакомиться с картинами еще одного эксперта — профессора Фердинанда Штегера, чтобы убедиться, что не ошибся в своей оценке. И профессор Штегер подтвердил, посмотрев пейзажные акварели и писанные маслом портреты: «Совершенно уникальный талант».

В Первую да и во Вторую мировую войну связи немецких солдат и французских и бельгийских девушек были делом вполне обычным — и после них осталось довольно многочисленное потомство. Другое дело, что после освобождения соотечественники не жаловали как женщин, которые таким образом обеспечивали себе сравнительно безбедное существование в условиях оккупации, так и детей, рожденных от немецких военных. Поэтому матери старались записать им в отцы кого-нибудь из французов или бельгийцев и по возможности скрыть обстоятельства их рождения. Так и Шарлотта пыталась, когда уговорила некоего Фризона усыновить Жана Мари, утаить настоящее место рождения сына. В официальных документах значилось, что он родился 25 марта 1918 года в Себонкуре. Однако туда Шарлотта с родителями приехала только в конце 1918 года, когда немцы уже оставили это местечко. В действительности сын Гитлера родился в Секлене.

В конце сентября 1917 года Гитлер навсегда расстался с Шарлоттой. Хотя поначалу ее беременность, похоже, не предвещала беды. На одной из своих картин Гитлер поставил точную дату — 27 июня 1917 года, что вообще-то делал очень редко. Не исключено, что он отметил таким образом день зачатия своего будущего ребенка. Возможно, сначала он хотел сына. Но уже в конце сентября 1917 года он резко порвал с Шарлоттой все отношения и, кстати, возобновил переписку со своими мюнхенскими корреспондентами, прервавшуюся на время романа с француженкой. Неизвестно, какая кошка пробежала между Адольфом и Шарлоттой. Быть может, Гитлеру, верившему в собственное величие, казалось, что Шарлотта слишком уж примитивна для него, необразованна и не способна оценить всю глубину и неповторимость его мыслей. Хотя, с другой стороны, Гитлер не раз высказывался насчет того, что женщина не должна быть чересчур образованна. Так что, скорее всего, возможно, Гитлер просто решил пока что не обременять себя семейной жизнью, тем более с иностранкой, полагая, что это помешает его карьере, все равно — художественной или политической. Не случайно 23 апреля 1942 года он говорил, ссылаясь на Фридриха Великого: «Если от немецкого солдата требуют готовности умереть без всяких условий, то он должен иметь возможность и любить без всяких условий». Вероятно, в тот момент, как и впоследствии, он не хотел связывать себя узами брака, равно как и вообще принимать на себя какие-либо обязательства, сковывающие его свободу воли.

Гитлер, безусловно, был волевым человеком и превыше всего ценил возможность управлять ситуацией. В этом плане даже его самоубийство стало актом подчинения себе обстоятельств в сугубо безвыходном положении. Гитлер погиб так, что его дело стало символом вечности, и не позволил союзникам устроить над собой громкий судебный процесс.

Во всяком случае, уже в мае 1918 года от одного из сослуживцев он узнал, что его любовница родила от него сына в Секлене. И в дальнейшем он помнил о нем. Так, 8 ноября 1923 года он говорил соратнику по партии Мартину Мучману, что где-то во Франции или Бельгии находится портрет его работы, на котором запечатлена мать его сына (портрет отыскали уже после Второй мировой войны).

Осенью 1940 года иностранный отдел СД по приказу Гитлера разыскал в оккупированном Париже Шарлотту Лобжуа-Лоре и ее сына Жана Мари Лоре-Фризона (он был усыновлен неким предпринимателем Фризоном и одно время носил его фамилию). В октябре 1940 года Жан Мари, по его собственным воспоминаниям, был очень вежливо допрошен в штаб-квартире абвера в парижском отеле «Лютеция». Здесь также провели его антропологическое обследование — на предмет соответствия критериям германской расы. Фюрер так и не решился вновь встретиться с бывшей любовницей и с сыном, которого так никогда и не видел. Однако, по свидетельству лиц из его окружения, в частности Ф. Видемана, в 1940–1944 годах Гитлер неоднократно говорил, что очень хотел бы взять к себе своего сына. Но фюрер так и не решился на этот шаг. Возможно, не хотел признавать свою связь с представительницей пусть арийского, но не германского народа. Да и по отношению к Еве Браун он оказался бы тогда в весьма двусмысленном положении. Ведь Гитлер не раз повторял, что фюрер не может посвятить себя семейной жизни до достижения полной победы. А тут выясняется, что у него уже есть взрослый сын. Так или иначе, Гитлер решил остаться отцом всех немцев, а не одного полуфранцуза-полунемца Жан Мари Лоре, мать которого к тому же спившаяся певичка третьеразрядного кабаре в Париже (так Шарлотта зарабатывала на жизнь). Во всяком случае, во время оккупации Шарлотта и ее сын находились под наблюдением немецкой военной администрации, которая следила, чтобы семью никак не притесняли. Наверное, играло роль и то, что Гитлер все же в определенной степени чувствовал вину перед бывшей любовницей, которую бросил в тот момент, когда убедился, что она ждет от него ребенка (чтобы не быть связанным), и не хотел, чтобы она напоминала ему о таком неблагородном поступке. Кстати, сестра Евы Браун Ильза утверждала, что Гитлер ничего не сказал Еве о прежней любовнице и внебрачном сыне: «Если бы Ева знала об этом, она наверняка прожужжала бы все уши Гитлеру, что он должен соответствующим образом позаботиться о сыне и его матери».

В то время любовная связь с Шарлоттой Лобжуа, безусловно, не была главным делом будущего фюрера. Поэтому вернемся к боевым будням ефрейтора Адольфа Гитлера. В качестве посыльного ему часто приходилось общаться с офицерами штаба полка, командирами рот и батальонов, и в его глазах они порой выглядели не с лучшей стороны. В конце 1944 года Гитлер вспоминал о нередких случаях: «...Командир на передовой получил открытку из дома, и кто-то должен был бежать среди бела дня, чтобы доставить ему эту открытку, о которой тот узнал по телефону. Порой это стоило человеку жизни, да и для штабов возникала опасность, потому что днем сверху хорошо видно, кто куда идет. Просто идиотизм! Но только когда надавили сверху, это безобразие постепенно прекратилось. Точно так же было и с лошадьми. Тогда, например, чтобы привезти фунт масла, посылали подводу из Мессина в Фурн». В подобных рассуждениях нельзя не заметить здравого смысла, да и в солдатской смекалке Гитлеру не откажешь.

Конец участию Гитлера в боях Первой мировой наступил под Ла-Монтенем в середине октября 1918 года, за четыре недели до заключения перемирия. 19 ноября 1921 года в письме одному из знакомых он описал, как это было: «В ночь с 13 на 14 октября 1918 г. я получил сильное отравление горчичным газом, вследствие чего поначалу совершенно ослеп». Находясь в лазарете, сначала в баварском городе Оденаарде, а затем в Пазевальке в Померании, Гитлер боялся, что навсегда останется слепым и не сможет ни рисовать, ни заниматься политикой. А политическая ситуация тогда все больше занимала его. В том же письме от 19 ноября 1921 года Гитлер признавался: «С флота постоянно поступали тревожные слухи, что там все бурлит... Мне казалось, что это скорее порождение фантазии отдельных людей, чем действительное настроение широких масс. В лазарете все говорили только о надеждах на скорое окончание войны, но никто не думал, что она прекратится немедленно. Газеты я читать не мог... В ноябре общая напряженность начала нарастать. А потом вдруг как гром среди ясного неба пришла беда. Приехали матросы на грузовиках и начали призывать к революции. Вожаками в этой борьбе за «свободу, красоту и достоинство» жизни нашего народа оказались несколько евреев. Никто из них не был на фронте. Трое из этих «восточных» личностей (солдат Восточного фронта, подвергшихся сильной большевистской агитации. — Б. С.) по пути на родину прошли через так называемый «трипперный лазарет», а теперь пытались навязать стране красную тряпку... Ужасные дни и еще более кошмарные ночи! Я знал, что все потеряно. Надеяться на милость врага могли в лучшем случае дураки или лжецы и предатели. В эти дни и ночи во мне росла ненависть. Ненависть к зачинщикам этих событий. Затем я осознал свою будущую судьбу. И рассмеялся при мысли о будущем, которое еще недавно доставляло мне такие заботы. Разве не смешно строить дома на такой почве? В конце концов мне стало ясно, что наступило то, чего я давно боялся и во что отказывался верить».

После того как Гитлер узнал о революции и об окончании войны, он попросился, чтобы его поскорее перевели в Мюнхен. Тем более что зрение у него уже восстановилось. 21 ноября его выписали из лазарета. В декабре 1918 года Гитлер оказался в запасном батальоне 2-го Баварского пехотного полка. Первая мировая война для него закончилась, а военная служба — еще нет.









Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.