Онлайн библиотека PLAM.RU  




Глава 7

Советский «всеазиатский сверхуполномоченный» в Кабуле

14 декабря 1919 г. в Кабул прибыли новый советский полпред Я. Суриц и сопровождавшие его сотрудники, а также несколько лидеров индийских националистов. Вместе с советской миссией в афганскую столицу приехали президент «Временного правительства Индии» Махендра Пратап, Абдур Раб и Ачария. Главной их задачей было сплотить и организовать индийских революционеров в Афганистане для подрывной деятельности среди пуштунских племен против Великобритании{1}.

Подготовка удара по английским позициям в Индии являлась главной задачей советской дипломатии на Среднем Востоке, в особенности в Афганистане. В связи с этим все шаги, предпринятые Н. Бравиным и Я. Сурицем в Кабуле в 1919—1921 гг., были лишь средством для превращения Афганистана в плацдарм для экспорта революции в Индию и сопредельные с ней страны. Даже заключенный с большим трудом между РСФСР и Афганистаном Договор о дружбе был всего лишь одним из средств обеспечения «афганского коридора» к индийским границам и не являлся главной целью большевиков в Центральной Азии{2}.

Советское и афганское правительства в 1919—1921 гг. не имели сил, чтобы начать крупномасштабную войну против Великобритании, поэтому они стремились тайно поддерживать пуштунских повстанцев для изматывания английских войск в Индии. Эта «война с черного хода» устраивала обе стороны. При этом для Амануллы-хана и его окружения жизненно важным было сделать все, чтобы не допустить прямых контактов между лидерами приграничных пуштунских племен и представителями РСФСР, чтобы избежать новых конфликтов с Англией. В связи с этим советско-афганские переговоры в Кабуле превратились фактически в торг о количестве золота и вооружения, которые хотел получить Афганистан за разрешение транзита советского оружия и агитационной литературы в «независимую» полосу Британской Индии.

Неслучайно конфликт между Я. Сурицем и Н. Бравиным, который упорно не хотел терять свою самостоятельность и переходить под контроль посланца В. Ленина, перерос в острую дискуссию о дальнейших шагах советской дипломатии в Афганистане и помощи мятежным горцам Британской Индии. Н. Бравин резко, но справедливо раскритиковал авантюризм и непоследовательность руководства Москвы и Ташкента в этой стране. В своем письме руководителю Отдела Востока НКИД А. Вознесенскому он писал: «Советская Россия летом (1919 г. – Ю.Т.) не могла, а сейчас не только не может, но еще и не должна оказывать военную помощь Афганистану, если бы даже он просил о ней, так как помогать Афганистану – это значит затевать грандиозное мировой важности совершенно непосильное нам предприятие – «поход на Индию», т.е. демонстративно создавать casus belli для Англии и, следовательно, открывать новый и самый губительный для нас фронт»{3}.

Н. Бравин считал, что «ставку на Восток» можно разыграть не в Афганистане, а лишь в зоне пуштунских племен, которые «с оружием в руках создали себе совершенно независимое от англичан и афганцев положение». Для активной работы среди горцев «независимой» полосы он предлагал, чтобы в Кремле наконец-то решили, какое количество вооружения, включая самолеты и пулеметы, необходимо срочно переправить повстанцам в горные районы Северо-Западной Индии.

Организация мощного антибританского вооруженного восстания пуштунов, по словам Н. Бравина, была последним ва-банком большевиков на Востоке. Чтобы достичь данной цели, Советской России необходимо было добиться от Амануллы-хана:

1. Разрешения на свободный транзит оружия и боеприпасов «воюющим племенам».

2. Открытия советских «консульств» вдоль границы с Индией в Джелалабабе, Кандагаре, Газни и Канигураме.

Полпредство в Кабуле должно было получить из Москвы для подрывной деятельности против англичан 1 млн рублей золотом, а также 10—15 «умных и серьезных товарищей» для руководства из «консульств» борьбой пуштунских племен. План Н. Бравина, как его потом именовали в некоторых документах НКИД, был единственной (действительно последней) возможностью для большевиков нанести максимальный ущерб Британской империи при относительно небольших затратах.

При содействии афганской стороны бравинский проект мог бы быть реализован, но афганское правительство опасалось, что имевшие советское оружие племена в будущем смогут выступить не только против англичан, но и против эмира. В Кабуле также отлично понимали, что любая помощь иностранной державы приграничным племенам немедленно станет известна британской разведке и вызовет ответные контрмеры со стороны Великобритании. Кроме этого, правящую элиту Афганистана пугала реальная опасность распространения «большевизма» среди населения своей страны. Однако хоть какое-нибудь (!) оружие и деньги для укрепления независимости Афганистана, хотя и с трудом, Аманулла-хан мог в тот момент получить только от Советской России. По этой причине, а также движимый ненавистью к англичанам молодой эмир с готовностью вступил в переговоры с Я. Сурицем о возможных совместных действиях против Британской Индии. Обе договаривающиеся стороны стремились с максимальной для себя выгодой разыграть «пуштунскую карту».

Одной среди многих первоочередных задач, которые необходимо было решить Я. Сурицу в качестве советского полпреда в Кабуле, было установление контактов с посланцами приграничных племен. Значительную часть работы в этом направлении уже сделал Н. Бравин. Для пользы дела двум советским дипломатам необходимо было тесно сотрудничать между собой, но этого не получилось. Уязвленный в самое сердце своим устранением с поста посланника, Н. Бравин отказался стать заместителем «всеазиатского сверхуполномоченного», как он довольно точно именовал Я. Сурица, и просил НКИД убрать некомпетентного в восточных делах «коллегу», чтобы тот не навредил делу. Однако все его усилия удалить Я. Сурица из Афганистана оказались бесплодными.

В январе 1920 г. Н. Бравин сложил с себя все полномочия, но вернуться на родину отказался. Вскоре он был убит при невыясненных обстоятельствах. В его смерти в равной степени были заинтересованы и афганские власти, и советское посольство, так как первый советский полпред слишком много знал о секретных переговорах между Кабулом и Москвой{4}.

Нежелание Н. Бравина сотрудничать с Я. Сурицем, вероятнее всего, затормозило, но не могло помешать установлению контактов «сверхуполномоченного» с представителями приграничных племен. Уже 27 декабря 1919 г. Я. Суриц отправил в Ташкент для дальнейшей передачи в НКИД секретную телеграмму: «Удалось связаться с представителями (сардарами) пограничных племен африди и вазиров. Эти племена с мая находятся в непрерывной борьбе с Англией. При примитивном вооружении они успешно борются с англо-индийской армией. Афганистан, втянувший их в войну, поддержки не оказывает, опасаясь Англии. Представители племен в настоящее время надеются лишь на нашу помощь. Предлагают непосредственно связаться военным союзом. Ореол Республики (РСФСР. – Ю.Т.) необычайно высок. Весть о союзе, по их словам, поддержит героический дух племен»{5}.

Посланцы мятежных горцев с готовностью соглашались переправить советских эмиссаров в «независимую» полосу, но при этом просили доставить им около 30 тыс. винтовок, пулеметы, горные орудия и военных инструкторов. Разумеется, повстанцы нуждались и в денежной помощи, а так как пуштуны бумажные купюры не признавали за деньги, то речь шла о выделении им значительного количества золотых монет.

Я. Суриц считал, что условия афридиев и вазиров приемлемы, и был готов заключить с ними предварительное соглашение против Англии. Его даже не пугал возможный отказ афганского правительства пропустить караваны с советским оружием к границам Индии. В этом случае полпред предлагал установить связь с пуштунскими племенами через Памир.

Вскоре Я. Суриц окончательно убедился, что на военный союз с Советской Россией афганское руководство не пойдет, но оно готово немедленно заключить договор о дружбе и «благоприятствующем нейтралитете». 13 января 1920 г. в течение семи часов между советским дипломатом и афганскими представителями, включая самого эмира, шли переговоры о характере и условиях будущего советско-афганского договора. За вступление в войну против Англии Аманулла-хан запросил фантастическую цену: до 100 тыс. винтовок с 60 патронами на каждую, 250 скорострельных орудий, 1,5 тыс. пулеметов и 50 (!) млн рублей золотом{6}.

Понимая нереальность своих требований, афганская сторона готова была заключить с РСФСР более «скромный» договор о дружбе, согласно которому Афганистан получал города Термез и Керки; 10 млн рублей золотом в качестве субсидии; оборудование для порохового завода; 12 самолетов, 10 тыс. винтовок, два вооруженных парохода на р. Амударье и т. д.

Изумленному такими запросами Я. Сурицу пришлось резко «сбивать цену»: вопрос о территориальных претензиях Афганистана откладывался на неограниченное время; субсидия понижалась до 1 млн рублей золотом; вместо 10 тыс. винтовок – 5 тыс. (и лишь при условии, что Афганистан не будет препятствовать доставке сражавшимся с англичанами приграничным племенам 10 тыс. винтовок) и т. д.

Даже эта, обещанная Я. Сурицем, помощь Афганистану в условиях Гражданской войны и разрухи в России была огромным бременем для Советского правительства. В связи с этим уже в следующей телеграмме в Турккомиссию он подробно изложил причины, побудившие его, хоть и частично, удовлетворить афганские претензии. Полпред писал в своем донесении: «Никакой военной конвенции Афганистан не подпишет. С другой стороны, не прекращающаяся борьба племен, разрастающееся движение [в] Индии и открывающиеся перспективы из Афганистана расширить наше влияние на Индию заставили меня идти на жертвы, чтобы путем договора о дружественном нейтралитете закрепить наши отношения с Афганистаном и создать здесь прочную антианглийскую базу. Без немедленной помощи оружием племенам мы ставим все антианглийское движение под роковой удар. Тем более что вся английская печать метрополии и Индии бьет тревогу о прорыве большевизма на Восток, о стремлении Советов отыграться на Востоке»{7}.

Вопрос о военных поставках пуштунским племенам был одним из самых острых в ходе советско-афганских переговоров в Кабуле. Обе стороны справедливо не доверяли друг другу. Суриц настаивал на том, чтобы эмир письменно (!) гарантировал РСФСР, что «все назначенное племенам без всяких задержек будет вручено их представителям»{8}. Афганцы категорически отказывались составить и подписать подобный секретный документ. Я. Суриц, в свою очередь, не хотел верить честному слову эмира и настаивал на своем. По нормам дворцового этика любой исламской страны подобное требование оскорбляло правителя страны.

Вспыльчивый Аманулла-хан смог подавить своей гнев и предложил полпреду компромиссное решение: 2/3 всего оружия, предназначенного племенам, забирал бы себе Афганистан и по своему разумению распределял российское вооружение среди приграничных пуштунов. Видимо, другую часть винтовок и боеприпасов Кабул разрешал советской стороне использовать по собственному усмотрению.

Чтобы вынудить Я. Сурица пойти на уступки в данном вопросе, афганцы прибегли к прямой угрозе, заявив, что против их воли «ни одна русская винтовка или патрон не проникнут к племенам»{9}. В этой тупиковой ситуации Я. Суриц гарантировал афганскому правительству передачу 5 тыс. винтовок за пропуск остального вооружения в зону пуштунских племен. Кроме этого, Афганистан пообещал пропустить в Ташкент вождей горцев Британской Индии для получения вооружения. Казалось, что Я. Сурицу удалось добиться главной цели: открыть «афганский коридор». Однако дальнейшие события пошли совсем по другому сценарию.

Пока в Кабуле шли трудные переговоры о военном союзе с Афганистаном, руководство советского внешнеполитического ведомства неожиданно круто изменило свою прежнюю линию. Глава НКИД Г. Чичерин, трезво оценивая международную обстановку в мире и положение РСФСР, видел, что у Советской России появилась отличная возможность утвердиться на «стыке Индии», чтобы иметь эффективный рычаг для оказания давления на британское правительство.

Но Г. Чичерин в «восточной политике», в первую очередь, видел средство для нормализации отношений с Англией и прорыва международной изоляции Советской России. В связи с этим он выступал против заключения с Афганистаном оборонительного союза, так как это могло привести к полномасштабной войне между РСФСР и Великобританией.

Уже в январе 1920 г. в одном из своих писем председателю Турккомиссии ВЦИК Ш. Элиаве Г. Чичерин критиковал ташкентских товарищей за их «самодеятельность» в отношениях с Кабулом, умело обвиняя даже в тех ошибках, которые допустили прежде всего большевистские лидеры в Кремле. Глава НКИД писал: «Мы никогда не говорили о союзе с Афганистаном, даже оборонительный союз поставит нас в невозможное положение, если помиримся с Англией. Он будет означать, что, если Англия нападет на Афганистан, мы должны будем объявить войну Англии. Между тем, заговорив о союзе, взять свои слова обратно – получается скандал. Вы нас поставили в крайне неприятное положение, надо исправить эту оплошность, вместо слова „союз“ говорить – соглашение о взаимной помощи»{10}. В итоге Г. Чичерин настоял на том, чтобы первый советско-афганский договор не содержал статей, обязывавших РСФСР выступить на стороне Афганистана в случае агрессии Великобритании. 25 марта 1920 г. Я. Суриц получил эти указания из Москвы{11}. Военный союз с Афганистаном больше не входил в планы большевиков, но в Кремле не хотели отказываться от заманчивой возможности использовать пуштунские племена против Великобритании. За «афганский коридор» к Индии Советская Россия все еще была готова щедро заплатить Аманулле-хану, поэтому секретные переговоры в Кабуле продолжались.

С наступлением весны в горах на индо-афганской границе с новой силой должны были возобновиться боевые действия между приграничными племенами и английскими карателями. Неслучайно именно в это время герой третьей англо-афганской войны военный министр М. Надир-хан совершил инспекционную поездку в зону в Южный Афганистан. Обстановка там была взрывоопасной: своих сородичей в «независимой» полосе Британской Индии было готово поддержать афганское население. Очевидно, что Аманулла-хан и его ближайшее окружение вынуждены были считаться с настроениями воинственных пуштунов. М. Надир-хан тайно снабжал вазиров трофейным оружием, посылал части афганской армии в глубь Вазиристана, но этого было недостаточно, чтобы превратить партизанскую войну в горах в затяжную. Афганистан и приграничные племена остро нуждались в крупных партиях оружия для продолжения борьбы против Англии.

В связи с этим именно в конце марта 1920 г. афганское руководство предложило Я. Сурицу совместный план наступления на Индию. Как всегда, в подобных афганских проектах пуштунским племенам отводилась главная роль. 27 марта советский полпред был приглашен к эмиру на секретное заседание, на котором афганская сторона фактически хотела выяснить самый главный для себя вопрос: какова будет советская военная помощь?

М. Надир-хан, опираясь на сведения, полученные им во время его поездки в зону пуштунских племен, считал, что новая война с Англией неизбежна, поэтому «нужны немедленные действия»{12}. Военный министр считал момент для удара по Британской Индии крайне удачным, так как «все племена отправлены на немедленную войну». В связи с этим он предлагал, чтобы Красная Армия начала наступление через Хоросан (Иран), а афганские войска поддержали ее в Систане и «подняли бы общее восстание племен».

М. Надир заявил Я. Сурицу, что в скором времени в Индию будет отправлена секретная миссия для поддержки антибританских организаций, ведения разведки и подготовки диверсионных акций в тылу английских войск.

Под давлением военного министра Аманулла-хан против своей воли вновь согласился, чтобы вожди приграничных племен были пропущены в Ташкент для переговоров с советской стороной. Это была серьезная уступка со стороны афганского правительства, которое до этого делало все, чтобы не допустить установления прямых контактов большевиков с мятежными пуштунами.

Объясняя своему руководству столь резкий поворот в политике эмира, Я. Суриц сообщил в Москву: «Давление племен, разрастающееся движение Индии, опасения за трон, неудачи в переговорах (с англичанами. – Ю.Т.) настраивают эмира на воинственный лад. [...] Англофобская партия во главе с эмиром в союзе с нами видит единственный выход удержаться и отстоять независимость»{13}. Одновременно он трезво отметил, что без немедленной военной помощи Аманулле ждать выступления Афганистана против Великобритании нельзя.

То, что эта помощь не поспеет вовремя и будет предоставлена не в запрашиваемом афганцами количестве, для советского и афганского руководства, видимо, было ясно. Значит, ожидать в ближайшее время новой войны между Афганистаном и Англией было бессмысленно. Советской дипломатии необходимо было пойти на решительные меры, чтобы сохранить свои позиции в Кабуле, не потерять «афганский коридор» и развернуть «революционную» работу среди пуштунских племен Британской Индии. Однако из Москвы долгое время не приходили четкие директивы об оказании (уже односторонней!) военной помощи Кабулу.

В этой ситуации Аманулла-хан в апреле 1920 г. был вынужден продолжить переговоры с Великобританией с целью заключения «договора о добрососедских отношениях». Одновременно эмир заявил Я. Сурицу, что будет придерживаться политики строго нейтралитета, чтобы «не превращать Афганистан в арену борьбы» Англии и Советской России{14}. В апреле же Аманулла-хан твердо заявил индийским националистам, сотрудничавшим с посольством РСФСР в Кабуле, что запрещает им любые связи с приграничными племенами.

Ослабление советских позиций в афганской столице и гипотетическая угроза отказа афганцев от независимости в обмен на сверхщедрые субсидии Англии заставили Кремль ускорить решение «афганского вопроса». 25 мая 1920 г. заведующий Отделом Востока НКИД А. Вознесенский направил в ЦК РКП(б) докладную записку, в которой обосновал необходимость срочного предоставления Афганистану и пуштунским племенам Британской Индии финансовой и военной помощи{15}. А. Вознесенский указывал, что Англия требует от афганского правительства разрыва дипломатических отношений с большевиками. При этом он отмечал: «Переговоры в Муссури (Миссури. – Ю.Т.) уже на днях были прерваны в виду наступления пограничных афганских племен на Индию. В английской печати ведется кампания за окончательное покорение пограничных афганских племен на северо-западной границе Индии и присоединение этих территорий к индийским владениям какой угодно ценой. Тов. Суриц указывает на необходимость срочной помощи этим пограничным племенам (Махсудам (масудам. – Ю.Т.) и Вазирам)».

Далее в записке А. Вознесенского приводился перечень того, что Советская Россия была готова предоставить Афганистану за свободу действий в зоне пуштунских племен. Кремль гарантировал Аманулле-хану:

1. Предоставление 1 млн рублей золотом.

2. Передачу 12 боевых самолетов.

3. Доставку и наладку радиостанции в Кабуле.

4. Оборудование в течение трех лет телеграфной линии Кушка – Герат – Кандагар – Кабул.

5. Отправку в Кабул оборудования, инженеров и материалов для создания завода по производству бездымного пороха.

6. Направление в Афганистан военных специалистов.

7. Преподнесение в дар афганскому правительству 5 тыс. винтовок и 10 тыс. – пуштунским племенам.

8. Учитывание афганских интересов при решении вопроса о железной дороге к Термезу.

Взамен Москва хотела получить от эмира:

1. Свободный транзит в «независимую» полосу Британской Индии литературы, «снаряжения» и других материалов.

2. Беспрепятственный пропуск (очевидно, всего вышеперечисленного) в Персию через Герат, в Белуджистан через Кандагар.

3. Разрешение держать консульских агентов «на путях в Индию» – в Кандагаре, Джелалабаде и Дакке.

4. Согласие на открытие в Кабуле типографии, а также на право пользования афганскими типографиями для печати революционной литературы для Индии.

5. «Права личного снабжения пограничных племен оружием не через посредничество Афганистана, а через посредство наших агентов».

6. «Официальную гарантию, что Афганистан не будет участвовать ни в какой военно-политической комбинации, направленной против нас»{16}.

10 июня 1920 г. посольство в Кабуле получило из Москвы информацию о размерах предлагаемой Афганистану помощи. Советско-афганские переговоры возобновились, но, ожидая вестей из Миссури, афганская сторона тянула время, чем крайне был недоволен Я. Суриц. Полпред должен был спешить, так как в Туркестане полным ходом шла подготовка бутафорской «революции» в Бухаре, что неизбежно должно было осложнить отношения между Москвой и Кабулом{17}. Поэтому Я. Суриц настойчиво добивался включения в договор с Афганистаном пунктов о свободе пропаганды в отношении Индии и прямых поставок оружия пуштунским племенам.

Свержение бухарского эмира не сорвало подписание в сентябре 1920 г. первого советско-афганского договора, но «афганский коридор» для большевиков окончательно закрылся: в документе не было ничего сказано о ведении антибританской пропаганды; пункт о транзите оружия племенам «независимой» полосы Британской Индии был исключен. В дальнейшем при ратификации договора пришлось отказаться и от открытия советских консульств в Восточном Афганистане. Превратить Афганистан в плацдарм для подрывной работы среди приграничных племен Британской Индии на базе межправительственного договора большевикам не удалось.

Крах первоначальных планов и отказ Амануллы помогать Советской России в экспорте революции в Индию воспринимались многими в Москве и Ташкенте как временное поражение. Так, представитель НКИД в Средней Азии Д. Гопнер в октябре 1920 г. писал Чичерину: «Несмотря на враждебность, проявленную афганцами в связи со всеми последними событиями в Средней Азии, и вопреки потерянному нами в заключаемом договоре пункту о пропаганде мы сумеем при известной настойчивости и предусмотрительной политике в Бухаре возродить себе фактическую возможность индусской работы в Афганистане»{18}. Действительно, как свидетельствуют архивные документы, возможность вести нелегальную антибританскую деятельность в Афганистане для Советской России все еще сохранялась.





Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.