Онлайн библиотека PLAM.RU

Загрузка...



Последний зюзинский боярин

Рядом с селом Зюзином тогда находилось крохотное сельцо Черемха (по переписи 1678 г. в нем было всего два двора: двор вотчинника, где жили приказчик и два дворовых человека, и скотный двор, в котором жили и содержали скот четыре старинных деловых человека; крестьян и бобылей в сельце не было). Сельцо принадлежало старшему брату князя Бориса Прозоровского – князю Петру Ивановичу Прозоровскому, который после гибели отца стал опорой и поддержкой для младшего брата[391].

В 1635 г. сельцо Черемху приобрел думный дьяк (в дальнейшем думный дворянин и печатник) Федор Федорович Лихачев. Его дочь Прасковья Федоровна в 1643 г. вышла замуж за стольника князя Ивана Семеновича Прозоровского, и у них родились три сына и три дочери[392]. В 1666 г. Ф.Ф. Лихачев отказал сельцо Черемху старшему внуку Петру Прозоровскому.

Князья Прозоровские – ветвь древнего княжеского рода князей Ярославских, потомки которых, удельные князья Моложские, в XVIII колене от Рюрика приняли от принадлежавшего им в Моложском уезде (на территории теперешней Ярославской области) села Прозорова фамилию князей Прозоровских. Так как в XVIII в. дочь боярина князя Андрея Петровича Прозоровского (XXV колено) вышла замуж за Федора Федоровича Мусина-Пушкина, село это перешло в род Мусиных-Пушкиных, а в начале XIX в. находилось во владении графа Алексея Ивановича Мусина-Пушкина, знаменитого открывателя «Слова о полку Игореве»[393].

Герб князей Прозоровских

Особенно много князей Прозоровских служило первым царям Романовым – Михаилу Федоровичу, Алексею Михайловичу, Федору, Ивану и Петру Алексеевичам. Все они были детьми, внуками и правнуками князя Семена Васильевича, деда Петра и Бориса Ивановичей, который начинал служить Михаилу Федоровичу, а боярином стал в 1647 г. при царе Алексее Михайловиче. Вместе с боярином князем Никитой Ивановичем Одоевским Семен Васильевич работал над Соборным Уложением 1649 г.

Князь Иван Семенович был пожалован из стольников в бояре в декабре 1656 г.[394] Княгиня Прасковья Федоровна тогда же была пожалована в боярыни, а в 1667 г. сделалась верховой боярыней Московского двора. При принятии этого чина верховые боярыни в те времена присягали царице: «Лиха не учинити и не испортити, зелья лихова и коренья в естве и в питье не подати и ни в какие обиходы не класти и лихих волшебных слов не наговаривати... над платьем и над сорочками, над портами, над полотенцами, над постелями и надо всяким государским обиходом лиха никоторого не чинити»[395].

Это возвышение приблизило княгиню Прозоровскую к царицыну кругу. До того ни одна княгиня Прозоровская не удостаивалась чести быть приезжей боярыней у цариц. Но когда боярин князь Иван Семенович Прозоровской в 1668 г. был послан на смену воеводе князю Хилкову главным воеводой в Астрахань, около которой разгорался бунт Степана Разина, Прасковья Федоровна отправилась туда за мужем с двумя младшими сыновьями (двумя Борисами)[396]. В 1670 г., в год взятия Астрахани Разиным, князю Борису старшему было 16 лет, а младшему – 8. Во многих источниках рассказывается история гибели семьи астраханского воеводы так, что старший брат оказывается жив. Вот как описана эта история в Русском биографическом словаре (кстати, фактами из этого словаря приходится пользоваться как документальными данными, но они, увы, нередко далеки от реальности):

«Как говорят, он спасся от гибели благодаря смелому и умному ответу, который дал Разину. Степан Разин после казни воеводы уже собирался покинуть разграбленную Астрахань, но, решив, что у воеводы были богатства, велел разыскать его сыновей. Прасковья Федоровна скрывалась с ними в кельях монастыря, но детей вырвали из ее рук и доставили к Разину. Восьмилетний Борис Меньшой был повешен за ноги, а Большего Разин стал допрашивать: “Где таможенные деньги, что собирали в Астрахани с торговых людей? Твой отец или завладел ими, или промышлял?” Молодой князь сказал, что отец его “никогда этими деньгами не корыстовался”, и в доказательство своих слов разъяснил порядок следования таможенных денег и прибавил, что оставшиеся средства пошли на жалованье служилым людям, а личное имущество отца было разграблено при взятии города. Сообразительность спасла юношу. По возвращении вместе с матерью в Москву в 1672 г. князь Борис был сделан стольником, а через два года комнатным спальником царевича Феодора Алексеевича».

Однако в конце публикации главы (к сведению читателю, главы я писала поочередно, и они сразу же, частями, шли в печать в районную газету) я обнаружила, что сведения эти неверны. Выжил, наоборот, младший брат. Это стало ясно, когда я нашла в Третьяковской галерее портрет новгородского воеводы боярина князя Бориса Ивановича Прозоровского, на котором была запись, сообщающая о возрасте боярина. Не буду сейчас говорить о портрете (о нем позже). Но, вероятно, биографы РБС не были знакомы с этим портретом, когда утверждали, что в Астрахани вместе с отцом погиб Борис меньшой.

Я разыскала сборник документов по восстанию Степана Разина и обнаружила там дополнительные подтверждения возраста князя Бориса – в расспросных речах стрельцов и пленных казаков С. Разина, допрошенных в августе–сентябре 1670 г. Отличающиеся в деталях, эти речи сходны в одном: все те, кто знал о гибели сына астраханского воеводы, говорили, что остался жив именно младший. Московский стрелец седьмой сотни А.С. Матвеева приказа Исайка Екимов сын Алексинец рассказывал, что Степан Разин раненого боярина и воеводу князя Ивана Семеновича Прозоровского и брата его стольника князя Михайла Семеновича, связав вместе, сбросил с высокой городовой стены, как и многих защитников Астрахани, «...а 2-х де сынов ево, боярских, на городовой стене повесил за ноги, и висли де они на городовой стене сутки. И одного де, боярского большого сына, сняв со стены, связав бросил с роскату ж, а другово, боярского меньшого сына, по упрошению астраханского митрополита, сняв со стены и положа де на лубок, отвезли к матери ево в монастырь»[397].

После гибели отца братья ПеТри Борис Прозоровские долгие годы совместно владели доставшимися от отца селениями[398] (хотя при переписи 1678 г. старший брат во многих случаях был обозначен единственным владельцем). В конце июня 1675 г. они оба получили отпуск для поездки в вотчину на богомолье. И многие жизненные события князя Бориса определялись положением и действиями старшего брата, как бы опекавшего его. Поэтому вкратце надо познакомиться и с ним.

Князь Петр, родившийся в 1644–1645 гг., уже с 1660 г. был чашником, носившим питье перед государем на приемах, рындой в белом платье на посольских встречах, приставом у вселенских патриархов – Паисия Александрийского и Макария Антиохийского. В числе ближних людей 27 января 1671 г. стольник князь Петр Иванов сын Прозоровской был поезжанином на свадьбе царя Алексея Михайловича на Наталье Кирилловне Нарышкиной, а позже в перечне «ближних людей жены» в списке приезжих боярынь царицы Натальи Кирилловны появилась его жена княгиня Анна Федоровна. С 1674 г. Петр Иванович – дядька (воспитатель) царевича Ивана Алексеевича; ему поручалась охрана царевича, когда царь Алексей ездил из Москвы в свои любимые подгородные села или отправлялся к обедне в какой-либо из московских или подмосковных монастырей вместе с сыновьями. В 1676 г. перед своей кончиной царь Алексей Михайлович в числе особо доверенных лиц определил князя Петра в приставники к малолетнему царевичу Петру Алексеевичу, повелев им хранить царевича «яко зеницу ока». Князь Петр Иванович Прозоровской сумел выдержать своеобразный нейтралитет в последующей борьбе сторонников Милославских и Нарышкиных, отстаивавших приоритет: одни – царевича Иоанна, а другие – царевича Петра. Он же служил поочередно всем трем сыновьям Алексея Михайловича: Федору Алексеевичу, Ивану Алексеевичу, а затем и Петру Алексеевичу – и так, что не попал в опалу, а наоборот, сумел остаться верным данному Алексею Михайловичу обещанию. И когда в 1689 г. по отстранении правительницы Софьи Алексеевны Петр принял управление государством, он назначил боярина князя Петра Ивановича Прозоровского в Приказы Большой казны и Большого прихода. Казной русской князь Петр Иванович Прозоровской ведал до конца своей жизни (умер до января 1721 г.)[399].

Князь Борис служил комнатным стольником царевичу Федору Алексеевичу. 24 ноября 1674 г. в походе в селе Преображенском государь Алексей Михайлович праздновал День ангела царевны Екатерины Алексеевны и жаловал всех приглашенных пирогами. Царевич Федор Алексеевич жаловал пирогами своих стольников, которые были в походе у пирогов; среди стольников назван и князь Борис княж Иванов сын Прозоровской. Комнатным стольником он являлся, когда царедворцы при возведении Феодора Алексеевича на царский престол «веру учинили» новому царю[400].

Вместе со старшим братом князь Борис участвовал в январе 1682 г. в Земском соборе по уничтожению местничества; оба подписали и «Соборное деяние», но старший – в числе бояр, а Борис – в числе комнатных стольников[401]. Уже после Земского собора царь Федор Алексеевич пожаловал из стольников в бояре князя Бориса Ивановича Прозоровского и назначил его в Приказ Большого Дворца. 27 апреля 1682 г. царь Федор Алексеевич неожиданно умер, и боярин князь Борис Иванович Прозоровской был внесен в список лиц, назначенных в свой срок дневать и ночевать у гроба Феодора Алексеевича. Но князь Борис Иванович заболел и не смог явиться[402].

В июле того же года боярину князю Б.И. Прозоровскому поручается ведать монастырь Саввы Сторожевского после того, как его архимандрит Селиверст обратился к царям Ивану и Петру Алексеевичам с просьбой принять монастырь под их покровительство. Тогда же было решено перевести кружечный двор «из Звенигорода за близким расстояниемъ от Саввы Сторожевского монастыря, Московского уезда в дворцовое село Михайловское... для того, что неискусные монахи ходят на тот кружечный двор упиватца и чинят святой обители безчестие. И о том в Приказ Большой Казны послать памят. Сей их великих государей указ сказал боярин князь Борис Иванович Прозоровской»[403].

С 1683 по 1690 г. боярин князь Б.И. Прозоровской неоднократно вместе со старшим братом сопровождал в различных походах сначала одного Ивана Алексеевича, а позже и его вместе с Софьей Алексеевной: в Суздаль и Владимир, монастырь Саввы Сторожевского в Звенигороде, Воскресенский монастырь на реке Истре, Донской, Новодевичий и Троице-Сергиевский монастыри, а также дворцовые села Коломенское, Воробьево, Измайлово[404]. Именно в этот период (в конце 1687 г.) Прозоровскому было пожаловано из раздаточных дворцовых волостей небольшое село Зюзино, которое имело 11 дворов, 166 чети пашни и всего 30 алтын доходу[405].

В более поздних документах (уже после кончины Бориса Ивановича и его жены) приведена «выпись» из писцовых книг 1675– 1677 гг. дворцовых сел с достаточно подробным описанием хозяйства дворцового села Зюзина. В селе были деревянная церковь, государев двор, сад, гумно, две заповедных рощи на 71 десятине без чети, дворы попа, дьячка, пономаря, просвирницы, садовника и 11 дворов крестьян; во всех этих дворах жило 44 души мужского пола. Для церкви изначально из дачи была выделена земля. Сколько ее было, можно понять из этой выписи. Усадебные земли дворов церковнослужителей – десятина с полудесятиною, пашни паханые две чети в поле, а в дву потому ж (т. е. при трехпольной обработке земли всегда существовали три поля, здесь величиной по две чети), сенных покосов четыре десятины. Садовник имел пашни четыре чети в поле, а в дву потому ж. 11 крестьянских дворов имели 4 десятины под усадьбами, для выпаса домашнего скота – «животинного выпуску» – 2 десятины. У крестьян имелись пашни паханые «живущих вытей 24 чети да пустых вытей 13 чети да лесом поросло 35 чети в поле, а в дву потому ж, сена 12 десятин в живущей выти да в пусте 2 выти; да к селу Зюзину шесть пустошей, а в них пашни паханые... 4 чети да лесом поросло 66 чети в поле, а в дву потому ж, сена 33 копны в пусте 3 выти без полтрети выти. Денежных доходов: з живущих вытей оброков и пошлин 8 алтын две денги, ямских денег 6 алтын; с пустых вытей за выделной хлеб 6 алтын с денгою, за прикащиков доход 3 алтына 2 денги, за ягоды 10 денег, за наметное полтевое свиное свежее мясо рождественского мясоеду 20 алтын; с пустошей за выделной хлеб и за сенный покос 18 алтын 3 денги. Всего всяких денежных доходов рубль 30 алтын 4 денги. Государевой десятинной пашни 9 десятин пашут того села крестьяне 6 десятин, а досталные десятины лежат впусте. Укосные 4 копны мерных сена да оброчных полторы сажени дров, а укосное сено косить им по врагу Котлу»[406].

Как видно из этого описания, доходы села при царе Алексее Михайловиче приносили обычные крестьянские занятия, к тому же немало крестьянских наделов были пусты. Государев сад упомянут лишь вскользь, как объект, не приносящий заметного дохода, только «за ягоды 10 денег». Несомненно, если бы сад являлся источником более важных для дворца поставок, они были бы названы.

В документах не сохранилась формулировка заслуг, за которые получил князь Борис это пожалование. (Однако можно с уверенностью сказать: не за участие в первом Крымском походе под руководством князя В.В. Голицына, состоявшегося в 1687 г., как утверждают некоторые исследователи. Фамилии боярина князя Бориса Прозоровского нет ни в списке отправлявшихся в поход воевод, ни в списке награжденных после похода товарищей князя В.В. Голицына.)

Боярин князь Василий Федорович Одоевской, прежде владевший селом Зюзином (с 1684 г.), в последние годы жизни тоже состоял в свите царя Ивана Алексеевича и нередко вместе с братьями Прозоровскими сопровождал его в поездках по монастырям[407]. И когда Одоевский заболел и скоропостижно скончался 20 декабря 1686 г., а в следующем году – и его жена, которой по царскому указу было оставлено «до ее живота» село Зюзино, приближенные к царю Ивану Алексеевичу и к правительнице Софье Алексеевне бояре Прозоровские сумели очень быстро (в том же 1687 г.) исхлопотать пожалование для князя Бориса Ивановича села Зюзина, соседнего с принадлежавшим старшему брату сельцом Черемхой.

В 80-е гг. XVII в. возник, пожалуй, самый значительный культурный феномен времени правления Софьи Алексеевны – появление архитектурного стиля московского барокко, что, несомненно, происходило под покровительством дворцовых кругов во главе с самой правительницей. В эти годы шло оживленное строительство каменных зданий в центре столице. По свидетельству иностранных гостей, князь Василий Голицын выстроил в Москве «более трех тысяч каменных домов» (это, вероятно, не без преувеличения) и новый «каменный мост с двенадцатью пролетами» через Москву-реку (нынешний Большой Каменный мост у устья Неглинки)[408].

Князь В.В. Голицын. С редкого гравированного портрета работы Тарасевича

Под покровительством правительницы Софьи было завершено многолетнее строение Воскресенского собора Новоиерусалимского монастыря на реке Истре. Сопровождая царя Ивана в январе 1685 г., бояре Прозоровские присутствовали на освящении собора, где находились также Софья, князь В.В. Голицын и целый штат придворных. По заказу царевны был выстроен комплекс зданий в Новодевичьем монастыре, куда бояре Прозоровские не единожды сопровождали царя Ивана Алексеевича и правительницу Софью Алексеевну (июль 1688 г., май 1689 г.). Ходили бояре с правительницей и царем Иваном и в село Измайлово (октябрь и ноябрь 1688 г., июнь 1689 г.), где в 1688 г. была перестроена церковь Иоасафа-царевича, по архитектуре близкая к храму села Зюзина[409].

Каменный мост в Москве, нач. XVIII в. С гравюры Бликланда

Церкви в новом нарядном стиле стали появляться не только в Москве, но и за ее пределами, в имениях, владельцы которых, вслед за князем В.В. Голицыным, восприняли новые веяния в архитектуре. Братья Прозоровские первыми сделали это – в 1686 г. они начали строить каменную церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы в их общей родовой вотчине – «селе Петровском а Дурнево тож» – на реке Москве близ Усова. И так активно, что через два года она была построена и освящена святейшим патриархом Иоакимом в присутствии царя Ивана[410].

Думаю, именно поддержка ближними боярами Прозоровскими замыслов царевны Софьи, их рвение в строительстве каменного храма в общей вотчине, селе Петровском, и вызвали ее благодарность. Правительница Софья пожаловала неожиданно оказавшуюся выморочной в конце 1687 г. зюзинскую вотчину, хотя она была обещана, как писал в духовной князь Н.И. Одоевской, его правнукам, сыновьям князя Юрия Одоевского. В ответ боярин князь Борис Иванович Прозоровской на волне строительного бума, в том же году, как только боярину пожаловали Зюзино, рядом с уже обветшавшей деревянной, по тому же образцу, стал возводить двухэтажную («о двух жилах») каменную церковь, в котором нижний теплый храм посвящен святому равноапостольному князю Владимиру, а верхний – благоверным русским князьям Борису и Глебу. Но, не успев построить всю церковь в один год, боярин исхлопотал освящение в 1688 г. законченного нижнего храма (в недостроенном здании). Достроен храм был много позже. Строительство верхнего храма закончили и освятили его только в 1704 г., когда Россия уже участвовала в изнурительной Северной войне.

В феврале 1689 г. оба государя вместе с правительницей Софьей «пожаловали по имянному указу бояр: князь Петра Ивановича, князь Бориса Ивановича Прозоровских... велели им дать своего, великих государей, жалованья из Новгородского Приказа из кармазинов добрых что осталось за отсылкою, по сукну, боярину князь Петру Ивановичу – вишневого, боярину князь Борису Ивановичу – коричневого по 6 аршин...»[411] Позже возведение Зюзинской церкви едва ли могло произойти – ситуация в царском триумвирате резко изменилась.

После бракосочетания 16-летнего Петра Алексеевича с Евдокией Федоровной Лопухиной в январе 1689 г. Нарышкины с нетерпением ожидали воцарения Петра без опеки сестры, а его размолвки с Софьей все обострялись. В июле после очередной ссоры Петр уехал в село Преображенское, а оттуда, после известия о сговоре Софьи со стрельцами, почти бежал в Троице-Сергиевскую лавру.

Вот как описывает этот исторический эпизод князь Б.И. Куракин. Петр послал боярам и всей палате указ, чтобы все ехали в Троицкой монастырь, а к Ивану Алексеевичу послал требование, чтобы тот отослал с караулом Федора Шакловитого в монастырь. Иван Алексеевич послал к Петру боярина и дядьку князя Петра Ивановича Прозоровского, «которой был человек набожной и справедливой и весьма противной царевны Софьи Алексеевны, со всяким братским обнадеживанием и дружбы... Князь Прозоровской был принят со всяким почтением и по двух днях возвратился с тою же комиссиею, дабы Щегловитого [Шакловитого. – Ред.] выдать и стрельцов-заводчиков и царевне Софии ретироваться в монастырь Девичий. И по возвращении князь Прозоровского к Москве, царь Иоанн Алексеевич позволил патриарху и боярам и всей палате ехать к брату своему, также и выборным стрельцам из полков идти, которые по приезде в монастырь Троицкой записывали свои приезды, к чему был определен думной дьяк Автамон Иванов... И по многих противностях и спорах она, царевна Софья, понуждена была Щегловитого выдать, которого князь Прозоровской приняв в ее каморе из рук ея, повез с собою в Троицкой монастырь за караулом, с которым сидели два полковника по переменке...»

Противостояние закончилось, когда в сентябре 1689 г. Шакловитый был казнен, князь В.В. Голицын сослан в Каргополь, а Софья отвезена на житье в Новодевичий монастырь. Царь Иван после этого предоставил все дела брату, оставаясь до своей кончины в январе 1696 г. только, как говорится, «церемониальным, выходным» царем.

Началось новое правление государством. Посольский приказ был отдан Льву Кирилловичу Нарышкину, брату матери-царицы, Большой Дворец – Петру Аврамовичу Лопухину, Иноземный приказ – князю Федору Семеновичу Урусову, Разряд – Тихону Никитичу Стрешневу, а Приказ Большой казны – князю П.И. Прозоровскому. Он «сидел в Большой казне и ведал Денежный двор, и управлял со всякою верностию и без мздоимства, понеже был человек набожной, которой до своей смерти был содержан честно...»[412]

Жизнь в Москве резко изменилась, хотя еще некоторое время, по инерции, продолжались привычные церемонии, в которых бояре для почести присутствовали в золотых кафтанах на церковных праздниках. Пока была жива царица-мать Наталья Кирилловна, она номинально стояла во главе управления страной, хотя в действительности всеми делами управлял ее брат Л.К. Нарышкин. Петр же почти все время проводил то в Переяславле, где строил корабли, то в Архангельске, где осматривал русские и иностранные суда, плавал на них и заказал голландцам построить для него корабль.

В конце 1689 г. и в 1690 г. братья Прозоровские были в нескольких походах с царем Иваном Алексеевичем в Саввино-Сторожевский и в Новодевичий монастыри, да в село Коломенское, куда шли вместе с Петром Алексеевичем, но только он со своими людьми – на малых стружках и в лодках по реке Москве, а свита Ивана Алексеевича – сухим путем. В августе 1690 г. боярин Борис Иванович присутствовал на торжественной церковной церемонии – на действе в день недельный и в память принесения мощей святителя Петра митрополита перед патриархом святейшим Адрианом, когда он шел с литургии в свои патриаршие палаты, несли крест Господень, а за патриархом для почести были бояре в золотых кафтанах, среди них и князь Борис Иванович Прозоровской... После действа у патриарха был стол в крестовой палате, у стола были церковные власти да боярин князь Борис Иванович Прозоровский с товарищами. А через два дня на празднике Сретения иконы Пресвятой Богородицы за честным крестом и за святой иконой велено быть боярину князю Борису Ивановичу Прозоровскому[413].

В начале 1692 г. Борис Иванович был назначен воеводой в Великий Новгород, где прослужил более пяти лет[414]. В мае 1693 г. великие государи Иван и Петр Алексеевичи указали писать воеводу новгородского князя Бориса Ивановича Прозоровского в грамотах ближним боярином[415].

С конца 1696 г. царь Петр стал собираться за границу, куда он хотел поехать инкогнито – с Великим посольством, во главе которого Петр поставил Франца Лефорта, а себя зачислил в свиту «великих послов» под именем Петра Михайлова. На время своего отсутствия управление государством он доверил Л.К. Нарышкину, Б.А. Голицыну и П.И. Прозоровскому. Из Москвы посольство отбыло только в марте 1697 г. Тогда же возвратился из Новгорода в Москву и ближний боярин князь Борис Иванович Прозоровской[416]. Возможно, что старший брат князь Петр, оказавшийся у государственного руля, поспособствовал возвращению брата ко двору.

Еще перед отъездом за границу, в ноябре 1696 г., царь Петр собрал в Преображенском «думу», которая постановила, что все жители Московского государства должны участвовать в создании русского флота. Таким образом Петр учредил корабельную повинность. Вследствие этого в начале 1697 г. в Поместном приказе была произведена корабельная раскладка: вотчинники (т. е. землевладельцы) духовные должны были поставить по одному кораблю с 8000 дворов, а светские – с 10 000 дворов. При этом было определено, кому с кем быть «в кумпанстве» по строительству кораблей. 19 кумпанств составили монастыри, 42 – богатые царедворцы. Торговые люди тоже обязались построить 12 кораблей, а мелкопоместные дворяне, имевшие меньше 100 дворов, участвовали в создании флота взносом полтины с каждого двора. Всего предполагалось построить 52 судна.

Были выписаны мастера из-за границы. Корабли строили в Воронеже, и царь неоднократно приезжал на тамошние верфи, чтобы лично наблюдать за строительством. Вскоре он понял, что гораздо выгоднее иметь собственных корабельных мастеров, чтоб не зависеть от иноземцев. Поэтому, готовясь ехать с Великим посольством, Петр велел отправить за границу пятьдесят стольников для обучения их корабельному искусству и архитектуре. Он и сам изучал на верфях Голландии и Англии, как строить корабли, работая там простым плотником. Петр многому научился в своем путешествии, из которого вернулся больше чем через год. Получив уже на обратной дороге в Россию сообщение о стрелецком бунте, он срочно возвратился в Москву, не посетив несколько намеченных стран.

По своем прибытии Петр расправился с зачинщиками стрелецкого бунта, который уже был подавлен. А когда стрельцы на допросах заявили, что они хотели звать на царство Софью, ее насильно постригли под именем Сусанна и под стражей отправили в Новодевичий монастырь. Понимая, что за стрельцами стоят недовольные его нововведениями бояре и церковь, Петр на торжественном приеме бояр стал собственноручно резать им бороды, а затем приказал всем переодеться в европейское платье. Лица, желавшие сохранить бороду, получали «бородовой знак», обеспечивавший сохранение этого признака православного благочестия. Только крестьяне и священники имели право беспошлинно носить бороду. Приближенные ко двору слуги государевы всех чинов, чтобы сохранить свое положение и иметь возможность служить государю и в дальнейшем, вынуждены были подчиниться непривычным требованиям царя.

Корабль времен Петра I. Художник Е. Лансере

Князь Петр Иванович Прозоровской тоже участвовал в создании кумпанств. Его младший брат, князь Борис Прозоровской, несомненно, помогал ему – ведь многие вотчины и поместья были в их совместном владении. Сначала на Воронежской верфи были построены три 36-пушечных корабля кумпанства князей М.Я. Черкасского, П.И. Прозоровского и И.Б. Троекурова «Сила (Старкт)», «Отворенные врата (Ононде порт)», «Цвет войны (Орлах-блюм)». Строили эти корабли голландские мастера. В мае 1699 г. корабли перешли в Азов и вошли в состав Азовского флота; тогда же они участвовали в Керченском походе и были на плаву до 1710 г.

В кумпанстве с кравчим В.Ф. Салтыковым князь П.И. Прозоровской в 1698 г. по возвращении князя Бориса Ивановича в Москву с новгородского воеводства на другой воронежской верфи – Чижовке – заложил еще один корабль (строитель А. Мейер) под названием «Мяч (Бал)»[417]. Вскоре во «Мнении о Воронежских кораблях» (1699 г.) Петр I отметил этот корабль бояр Прозоровских как один из лучших: «3 корабля Избрантовы, Прозоровского, Черкасского, что на Чижовке, есть наилучшие от всех кумпанских кораблей...» На воду «Мяч» был спущен только в апреле 1702 г. и тоже вошел в состав Азовского флота. Все эти корабли были разобраны в 1710 г. Не исключено, что царь Петр обсуждал с князем Борисом Ивановичем Прозоровским и строительство кораблей, когда в апреле 1699 г. вызвал князя в Воронеж. Царь приехал осмотреть воронежские верфи вскоре по возвращении из-за границы (в ноябре 1698 г.) и оттуда послал письмо Тихону Никитичу Стрешневу: «Князь Борису Ивановичу Прозоровскому и Емельяну Украинцову объяви указ, чтобы они немедленно сюда были и взяли с собою трех или четырех человек подьячих». Начальнику Посольского приказа думному дьяку Емельяну Игнатьеву сыну Украинцову было указано «быть в Цареграде у Салтана турецкого чрезвычайным посланником...»[418]

Несомненно и то, что вместе с думным дьяком с посольским поручением в Константинополь собирались послать и ближнего боярина князя Бориса Ивановича Прозоровского. Но вскоре думный дьяк Емельян Украинцов отбыл с важной миссией в Турцию без боярина. Как только русские посланники в Турции Е. Украинцов и И. Чередеев в июле 1700 г. подписали в Константинополе мирный договор с Турцией на тридцать лет, Петр I, не медля, приказал русскому послу в Стокгольме князю Хилкову объявить Швеции войну. Так началась Северная война.

В первом сражении, под Нарвой, впервые созданная рекрутским набором русская армия потерпела поражение, понеся огромные потери. На исход сражения повлияла и измена командного состава из числа иноземных генералов и офицеров.

Сражение русских войск со шведами. Миниатюра XVII в.

Дипломатические поручения ближнему боярину князю Борису Ивановичу Прозоровскому, подобные вышеупомянутому, были не единичны. Упоминания о них встречаются в некоторых сохранившихся документах и в переписке различных лет (вероятно, в действительности их было больше). Возможно, боярин Прозоровской был своеобразным мозговым центром подобных дипломатических вояжей, исполнял которые думный дьяк Украинцов.

В декабре 1706 г. Петр I прибыл в местечко Жолква около Львова, где собрались тогда все видные военачальники того времени, так как от генерала Меншикова было получено срочное сообщение: «...Король польский Август, учиня... тайно партикулярный мир со шведами, уехал к шведскому королю в Саксонию и по тем ведомостям государь пошел в Польшу, дабы оставшую без главы Речь Посполитую удержать при себе, понеже тот мир учинен без ведома оной». «Консилия» в Жолкве решала главный вопрос для Северной войны в тот момент: «давать ли с неприятелем баталию в Польше или при своих границах». В январе 1707 г. в письме Тихону Никитичу Стрешневу из походной канцелярии из Жолквы Петр I после перечисления, что требуется генералу Репнину для пехотных полков, добавил: «Князю Борису Ивановичу Прозоровскому и Емельяну Украинцову объявить указ, чтобы они сюды были и взяли с собою 3 или 4-х ч[еловек] подьячих». Б.И. Прозоровского вместе с Е.И. Украинцовым предполагалось направить послом в Вену по вопросу о предложении польской короны знаменитому полководцу Римской империи принцу Евгению Савойскому. «И для той службы с Москвы послать с ними латинского переводчика Петра Сафонова». Все вызванные лица в Жолкву прибыли, но посольство князя Бориса Ивановича потом было отменено, так как позже решили поручить ведение переговоров с принцем барону Гойссену[419].

Князь Борис Иванович находился при армии в Польше в течение 1707 и 1708 гг. Петр I предполагал послать его к датскому двору, о чем можно судить по письму (август 1707 г.) из Варшавы от Г.Ф. Долгорукого, хлопотавшего о посылке к датскому двору племянника, В.Л. Долгорукого, и сообщавшего ему в Люблин о переговорах с царем: «О посылке твоей к Дацкому двору слова были таким образом: зачел я говорить, для многого ко мне прошения Андрея Измайлова, чтоб туда послать кого иного, понеже тамошнее дело требует такова министра, которой бы мог без толмача сам говорить с королем и с министры для секрету... А потом без меня в другое время приказал было тебе, и Прозоровскому, и Украинцову ехать суда, и то такошь для поляков Гаврила и Шафиров отговорили, а меня при том не было...» В.Л. Долгорукой был послан послом в Данию вместо А.А. Измайлова только в сентябре 1707 г., но без Б.И. Прозоровского. Последнему в конце сентября велели ехать в Брест, где «позволили быть» также посланникам датским и прусским и «генеральным комисарам». Емельяна Украинцова, дав наказ, отпустили «с деньгами в войско коронное», «чтобы домогался о прислании комисаров», нужных для осуждения Вяжицкого, «для чего и Прозоровской в Брести оставлен». Судя по переписке, дело это не решилось и до декабря 1707 г. из-за отсутствия нужных людей. Как писал Петру I из Минска граф Г.И. Головкин, «ныне, государь, никакого человека при нас нет и послать ни для какого дела некого... Також и с князь Борисом Прозоровским у судов никого нет»[420].

Судейские функции возлагались на Бориса Ивановича и позже. 4 марта 1708 г. он послал царю письмо из Смоленска, откуда просил разрешения уехать летом в Петербург. Привожу письмо полностью, как один из редчайших документов того времени, дающий возможность почувствовать и служебную ситуацию ближнего боярина, и взаимоотношения царя и его царедворцев, которым царь запретил называть себя холопами, но не придумал слова лучшего, чем «раб».

«Царь государь всемилостивейший. По твоему великого государя указу писал мне ис Чашникова февраля 14 дня Гаврила Иванович Головкин, велел мне ис Копаси ехать в Смоленск и быть до твоего великого государя указу. И я ис Копаси поехал февраля в 19 день, и ныне пребываю в Смоленске, а судить мне неково. Правиянту мне и конской фуражи бес твоего великого государя указу ничего не дают, и я принимаю великую нужду, и покупаю дорогою ценою. А и квартера, государь, мне отведена самая худая: одна избенка и в ней тараканов и клопов много; а я имею болезнь великую, в правой ноге подагру, и лежю среди избы на дву стулах и на дву досках и тем мало от тех щелеватых зверей свобождаюся. Прошу тебя, великий государь, милости, пожалуй, прикажи мне ехать на квартеру в Можаеск, а правиянт и фураж свой буду иметь, а летом по просухе быть в Санкт-Петербурх и твоих, великий государь, трудов посмотреть. А естли изволение твое будет, что мне жить в Смоленске, пожалуй, государь, изволь приказать мне давать правиянт и фуражю. Не прогневайся, государь, милостивый отец, что я к тебе писал, для того, надеяся на твои, великого государя, ко мне великие и неизреченные милости. Униженнейший и всепокорнейший раб князь Борис Прозоровской. Из Смоленска, 1708 году марта 4 дня»[421].

В числе двадцати пяти царедворцев, причастных к дипломатическому корпусу, Б.И. Прозоровской был в свите, провожавшей двоюродных братьев Петра I, детей Л.К. Нарышкина Александра и Ивана, которые 3 октября 1708 г. отправились из Архангельского порта в Англию. Отплыло семь кораблей: голландские, английские и один датский – военные и торговые. На борту каждого было по нескольку царедворцев. Молодые Нарышкины находились на английском военном судне «Тильбюри», а князь Прозоровской – на торговом голландском корабле «Боцхан Мария». На датском корабле, кроме того, поплыла в Копенгаген княгиня Долгорукая.

Поездка не была долгой. В ноябре у Бориса Ивановича Прозоровского, слывшего, как и его старший брат, честным, неподкупным сановником, – новое назначение: проведение рекрутского набора. Уже десять лет все податные сословия должны были поставлять рекрутов, одного с 20 дворов, а во время войны со Швецией рекруты нужны были все в большем количестве.

30 ноября 1708 г. Петр I, желая привлечь к государственным делам 18-летнего сына и наследника царевича Алексея Петровича, дал ему поручение (в письме): «Наборщики, которые посланы для набору рекрутов, слышали мы, что в рекруты берут людей худых, а добрых отставливают, от чего берут себе взятки. Того для пошлите надсматривать князь Бориса Прозоровского, чтоб онъ в том над ними смотрел и трудился, как возможно, чтоб брать лутчих людей, а не худых. И ежели ис тех наборщиков в том сыщутца хто виноватые, и таких надобно повесить». Царевич ответил в декабре из Преображенского: «...Писмы твои, государь, я получил, и князь Бориса Прозоровского отправляем. И замедлилось за тем, что он был в деревне...»

По именному государеву указу, присланному в Москву из Лебедина 9 декабря 1708 г., Б.И. Прозоровскому было велено ехать в те города, куда уехали наборщики из Поместного приказа для набора рекрутов, и наблюдать за тем, чтоб отбирать в рекруты лучших людей. На Боярской думе, состоявшейся 16 декабря в Ближней канцелярии, Прозоровской подал доношение, где высказал свои предложения о проведении рекрутского набора: «Чтоб в послушании в рекрутском наборе и в даче городовых подьячих и постоялых дворов и подвод послать в городы х кому надлежит, так же и к бурмистром, послушные указы. И декабря в 16 день, по его, великого государя, указу, бояря, будучи в Ближней канцелярии, слушав того его доношения, приговорили: в городы, которые ведомы в Ыжерской канцелярии и рекруцкий зборъ в них есть в послушании его, боярина князя Бориса Ивановича Прозоровского, во время того набора... А бумагу и чернила и свечи велено дать ему на Москве ис Поместного приказу»[422].

Вместе с Прозоровским ведать рекрутским набором Петр поручил и думному дьяку Автамону Ивановичу Иванову, тоже очень ответственному чиновнику, о чем сообщил обоим. Иванова он поторапливал 13 января из города Сумы, где после победы при деревне Лесной пополнял войска для следующего сражения – Полтавского: «Господин Иванов. Писмо твое, писанное из Москвы декабря 26, до нас дошло, в которомъ пишеш, что рекруты бегут по лесам... И как возможно, поспешайте, дабы рекруты указанное число скоряя сюды выслать, или хотя бы лишние были, не хуже... Piter».

Вот что писал царь из Ахтырки 5 февраля 1709 г. боярину Прозоровскому: «Письмо ваше, написанное из Москвы генваря 25 числа, до нас дошло, на которое через сие объявляю. По данному вам указу за наборщиками, которые набирают рекрут, смотри прилежно, и хто из них явитца во взятках и в протчих худых делах, и таким чинить указ так, как прежде сего к вам писали, хто чего будет достоин. Также и в наборе рекрут, по возможности, смотри и розбирай, где мочно и от вас блиско, а которые отдалели, и таких пускай приводят к Москве к смотру к господину Иванову для того, чтоб за тем какой остановки не было, понеже ныне рекруты весма нужны надобны, а вам во всех местах скоро осмотреть невозможно»[423].

Участие России в Северной войне растянулось на двадцать лет. Чтобы завладеть устьем Невы и выйти к Финскому заливу, потребовалось овладеть двумя сильными крепостями: Нотебургом (древнерусским Орешком), стоявшим на острове и запиравшим вход в реку со стороны Ладоги, и Ниеншанцем (русское название Канец), близ устья реки Охты, впадающей в Неву.

Петр участвовал в осаде и захвате крепостей в чине «капитана от бомбардиров» Петра Михайлова. С поля боя Петр информировал своих приближенных царедворцев. Об этом свидетельствуют сохранившиеся письма Петра и его адресатов. После взятия Ниеншанца Петр сообщил о победе А.И. Иванову (2 мая 1703 г., письмо сохранилось), а также Л.К. Нарышкину, Т.Н. Стрешневу, боярину А.П. Салтыкову, князю М.А. Черкасскому, И.А. Мусину-Пушкину, боярину князю Б.И. Прозоровскому, И.И. Бутурлину, К.Ф. Салтыкову с А.В. Кикиным и другими лицами, Ф.М. Окляеву с Г.А. Меншиковым и другими лицами. Судя по единственному сохранившемуся письму Петра из Ниеншанца, «ныне Шлотбурх имянованного», никаких царских указаний, предназначенных лично адресату, в нем нет, это была просто реляция о победе. Можно предполагать, что Борис Иванович Прозоровской получил точно такое же письмо. Чтобы полнее представить их взаимоотношения, стоит привести текст царского письма А.И. Иванову, а затем и письмо самого Б.И. Прозоровского, – один из немногих сохранившихся ответов царю.

«Her. Объявляю вашей милости, что ныне всемилостивейший Господь Бог заключительное сие место нам даровал и морской наш штандарт исправити благоволил. Воистинно и то не без дива, что только из 19 полкартаунов 10 выстрелов чрез 10 часов из 14 мортир бомбы метаны; однако ж неприятель так утеснен, что тотчас принужден шамаду бить, и на акорд здался сего месяца в 1 день. А что в той крепости найдено, буду писать впредь. Piter».

«Всемилостивейший государь, во благополучии на многие лета здравствуй. От милости твоей письмо из Шлотбурха, которое пришло к Москве мая в 10 день, а до меня дошло того же месяца в 11 день, о объявлении заключительного места, что всемилостивейший Господь Бог тебе, государю, даровал замок и морской штандарт исправити благоволил тщанием и трудами твоими, и немногими часами неприятель утеснен и на окорт здался сего месяца в 1 день. И за такое великое объявление всемилостивейшему Господу Богу и Пресвятой Богородице благодарную хвалу приношу. И за твое государево здравие и милость, что посетил меня, раба своего, такою великою радостию, должен желать и впредь победы над неприятелем и Бога молить всегда. Нижайший раб твой князь Борис Прозоровской. Из села Введенского, мая в 11 день 1703 г.»[424] (Село Введенское Клементьево тож царь Иван Алексеевич пожаловал П.И. Прозоровскому в октябре 1690 г. за его многие верные службы из дворцовых волостей в Можайском уезде. Но братья совместно владели землями. А после полюбовного раздела совместных с братом владений в 1701 г. эта вотчина досталась Борису Ивановичу, хотя утверждена за ним отказной грамотой лишь через 15 лет.)

После взятия Ниеншанца «найдено удобное место остров, который назывался Луст-Эланд (то есть Веселый остров), где в 16 день мая крепость заложена и именована Санкт-Петербург». Тогда же Петр заложил в устье Невы Петропавловскую крепость, а Ниеншанц был срыт.

Как и многие из названных выше адресатов Петра I, боярин князь Борис Иванович Прозоровской, а также и его старший брат были названы в «Списке боярском» от 24 июля 1705 г., в который включены «бояре и окольничие и думные люди». Все чины в Списке записаны в несколько разделов: «На Москве», «На службах», «У провиантских дел», «В городех, в воеводех и в посылках», «В деревнях до указу», «В полону». Бояр в царстве было 23. Братья Прозоровские числились среди 11 бояр, которые были «На Москве». Значился в Списке в разделе «На службах» и их двоюродный брат, сын младшего брата Ивана Семеновича – Петра меньшого, боярин князь Андрей Петрович Прозоровской, с отметкой «В Питербурхе»[425] .

Сохранился и «Список Российскому Сигклиту 1705 году». Понятие «сигклит» (синклит) упоминалось еще при царе Алексее Михайловиче, когда на встрече самых почетных лиц у царя присутствовал и «сигклит», т. е. собрание высших сановников, старейшин. В этом Списке значились те же самые 23 боярина, а также кравчие, окольничие, постельничие, думные дворяне, стряпчие с ключем и думные дьяки. Разделения по местам назначений не было. Но зато у трех бояр приписаны графские титулы, что свидетельствует о более позднем появлении этого списка в сравнении с предыдущим «Списком боярским»[426]. Так, если Федору Алексеевичу Головину пожалован графский титул 16 ноября 1701 г. римско-немецким императором Леопольдом I, то фельдмаршал Борис Петрович Шереметев стал первым русским графом в 1706 г. – Петр I присвоил ему этот титул в награду за усмирение стрелецкого бунта в Астрахани. А Ивану Алексеевичу Мусину-Пушкину Петр I присвоил графский титул в 1710 г.[427] Следовательно, «Список Российского Сигклиту» появился после того, как в 1710 г. «Список боярский 1705 года» в соответствии с новыми реалиями был отредактирован и переименован. Это соображение подтверждает то, что все бояре из этого списка сохраняли свое сановное значение и в 1710 г. Ближний боярин князь Борис Иванович Прозоровской тоже оставался в числе узкого круга доверенных людей.

Петр I имел обыкновение извещать о важных победах в баталиях сразу нескольких адресатов одним текстом. Фамилия Б.И. Прозоровского обнаруживается в списке адресатов и в июле 1710 г., когда Петр разослал сообщения о капитуляции Риги после многомесячной «тесной блокады». «Вчерашнего числа получена от господина генерала-фельдмаршала Шереметева ведомость, что рижский генерал-губернатор Сштремберх вышереченной город купно с ситаделью на окорд отдал. А во оном артиллерии, амуниции и протчего получено, о том за краткостию времени объявить не успел, но потомъ вскоре пространно писать будет. И тако сей славны и крепки город с малым уроном чрез божию помощь от неприятеля взят. И сим вам поздравляем. Piter. Из Санкт-Петербурха в 9 день июля 1710 г.» Петр распорядился послать письмо «к Москве: к государыням царевнам, к Стрешневу, к Рамодановскому, к Бутурлину, к Черкаскому, к двум Прозоровским, к князь Борису Голицыну, к Гагарину, к Курбатову...»[428]

Боярская дума уже не один год именовалась «консилией министров», которые Петр I собирал регулярно. В 1708 г. консилии несколько раз состоялись в ставке русской армии, перемещавшейся параллельно с войсками Карла XII, – в марте в Бешенковичах, в июне в Могилеве, в июле, дважды в сентябре и в декабре – в Шклове[429]. Князь Б.И. Прозоровской, находившийся в армии весной и летом 1708 г., мог принимать участие в некоторых консилиях (известно, что осенью он уже занимался сбором рекрутов для русских войск с только что завоеванной Ижоры). И хоть непосредственного участия в Полтавском сражении (состоявшемся 27 июня 1709 г.) Борис Иванович не принимал, он немало сделал для победы под Полтавой. Наверное, не зря его имя оказалось среди владельцев земель на вновь завоеванных землях Эстляндии и Лифляндии, объединенных поначалу в одну губернию – Рижскую, сразу же, как только завоеванные Петром ижорские земли вошли в состав новой Петербургской губернии (1708). Главнокомандующему армией фельдмаршалу Б.П. Шереметеву Петр I подарил земли в Лифляндии – старинное Вецпиебалгское имение у озера Инесис, где фельдмаршал вел ожесточенные сражения в 1704 г. На одном из островов озера, по преданию, был уничтожен полк шведов, которые здесь же и похоронены. В свое время дворец Шереметевых был любимым местом советских туристов[430].

Возведение каменного здания. Миниатюра

В документах о том, что у Б.И. Прозоровского имелось владение в Рижской губернии, рядом с его именем оказалось имя князя Григория Ивановича Волконского. С 1703 г. Г.И. Волконской был воеводой в г. Козлове. Тамбовский уезд славился своими корабельными лесами, и Петр I указал Волконскому провести полное обследование уезда и описать леса, годные к корабельному делу. Важность этого наказа была такова, что в декабре 1706 г., находясь в Жолкве, Петр I посылает драгунскому полковнику Волконскому указ, дозволяя ему «взять из латышей и корелян, которые присланы к нему из Олонца и ныне в Козлове... третью долю и поселить ему тех людей на своих землях, где похочет, и владеть ими, как прочими крестьянами»[431]. Присланные латыши, возможно, прибыли из того владения, что было пожаловано ему тогда в Рижской губернии.

В 1714 г., когда понадобилось активизировать строительство домов новой крепости Кронштадт, заложенной на острове Котлине в 1703 г., одновременно с Санкт-Петербургом, стали искать подходящее место для строительства кирпичных заводов. И оно было найдено на балтийском побережье новой Рижской губернии (рижским губернатором тогда был князь П.А. Голицын). «Подрядчик Алексей Андреев с товарищи отыскали места в дачах князя Бориса Ивановича Прозоровского в деревне Войлове да в пустоши князя Григория Ивановича Волконского, и в тех местах кирпичные заводы мочно строить и песочные места есть...»

31 декабря 1714 г. Правительствующий Сенат указал: «Для строения домов кирпичные заводы строить и лес на то строение рубить в тех местах...»[432] Я пока не нашла, где была расположена деревня Войлова (упоминается и другое название: Войлогова). Сходные по названию селения есть на территории западнее реки Нарвы – например, Вайкла (Порсково). Там же и рельеф похожий – сосны и песчаные холмы[433]. Да и до острова Котлин отсюда достаточно близко.

Почти одновременно с упомянутыми документами я обнаружила старинную карту, где было обозначено село Зюзино Б.И. Прозоровского. Небольшой фрагмент карты читатели могут увидеть на снимке. В феврале 2002 г. ее экспонировали на Выставке восстановленных документов, проведенной в Российском государственном архиве древних актов. Карта выявлена специалистами только в 1996 г., реставрирована и под названием «Чертеж земель от Земляного города до речки Раменки» опубликована в книге «Памятники архитектуры Москвы. Юго-восточная и южная части территории...» (М., 2000). Чертеж выполнен подьячим Поместного приказа Леонтием Антипиным в 1692 г. при решении дела о земельном споре.

Предыстория этого земельного спора мне была уже известна. А чем он завершился, стало ясно только после находки этого чертежа. Не могли стерпеть князья Михаил, Василий и Алексей Одоевские, не получившие села Зюзина после своего дяди, князя Василия Федоровича Одоевского. Они обратились к молодым царям Ивану и Петру Алексеевичам с просьбой передать в их владение две порозжих пустоши Петрушино, Петрушкино тож, и Козицыно, Поляны тож, якобы жалованные их отцу. Спорные пустоши, по монастырским сведениям, назывались пустошью Поныриной и располагались западнее Большой Шаболовской дороги, напротив того места, где от этой дороги к востоку ответвлялась дорога в село Зюзино. Здесь, между Шаболовской дорогой и землями сельца Семеновского, и находились пустоши, по обе стороны гигантского Челбыженского оврага, тянувшегося от сельца Никольского у речки Раменки, пересекая при этом все дороги: Боровскую, Каменку, начинавшиеся тогда близ Донского монастыря, и Калужскую, и соединявшегося у Шаболовской дороги с Крутым оврагом. Так как в 1681 г. подьячий Поместного приказа Леонтий Антипин по указу царя Федора Алексеевича вместе с князем Григорием Шаховским межевал вотчины Данилова и Донского монастырей в Ратуеве стану, эти земли были ему хорошо известны. Поэтому-то в апреле 1692 г. Поместный приказ поручил Антипину спорное дело князей Одоевских: «Сыскивать те пустоши большим повальным розыском накрепко... и подписать имянно на каких урочищах, на реках ли, на врагах, на прудах ли, на иных ли на каких урочищах, с чьими землями смежны». В августе–сентябре того же года Антипин закончил работу и «тот сыск и чертеж подал к делу в Поместный приказ». Он доказал, что пустоши не порозжие, а с давних пор принадлежали Донскому монастырю и «обмежованы округлою межою». Спор был решен в пользу Донского монастыря: «Быть той земле за Донским монастырем в вотчине по-прежнему». На Чертеже находится самое раннее изображение села Зюзина. Живописной манере автора карты, как установлено исследователями, характерна точность наблюдений, что позволяет видеть в его зарисовках реальные здания трехсотлетней давности[434]. И так как Леонтий Антипин изучал изображаемую территорию на протяжении десятилетия (с 1681 по 1692 г.), он отметил состояние усадьбы в соответствии с датировкой чертежа. На усадьбе боярина князя Б.И. Прозоровского находились две деревянные постройки времен боярина Г.И. Морозова: церковь Бориса и Глеба и боярский терем, помещенные Антипиным на первый план и зафиксированные им, возможно, еще в 1681 г. Кроме того, Антипин расположил левее деревянного храма возводимый Прозоровским каменный храм, в котором в 1688 г. уже был освящен нижний теплый храм Св. князя Владимира.

Фрагмент «Чертежа земель от Земляного города до речки Раменки», выполненного подьячим Поместного приказа Л. Антипиным в 1692 г.

Нашелся и портрет князя Бориса Прозоровского (коллеги по поискам в архивах сообщили, что видели его портрет в Третьяковкой галерее). Он действительно оказался там, на видном месте. Древнее полотно полутораметровой высоты висит в первом зале галереи на одной стене с портретом царя Алексея Михайловича. Среди темных одежд и занавесей выделяется молодое бородатое лицо ближнего боярина Бориса Ивановича – властный взгляд, упрямо поджатые губы, высокий гладкий лоб. О молодости князя Бориса говорит и немецкая надпись в авторском клейме, заметно выделяющемся на темном фоне[435]. Надпись имеет особую ценность, потому что точно датирует события того века. Вот ее перевод: «1694 года 12 августа в Великом Новгороде боярин князь Борис Иванович Прозоровской изображен в возрасте 33 лет и одного месяца, и это изображение сделано немцем по имени Георг Эрнст Грубе из Данцига». Судя по этой надписи, новгородский воевода князь Борис родился 12 июля 1661 г.

Портретист Грубе из Данцига имел «свой двор» в Москве, в Немецкой слободе. Есть сведения, что в ратуше Нарвы висел портрет Петра I, написанный этим художником в 1701 г. А за семь лет до этого он работал в Великом Новгороде, воеводой которого тогда был князь Б.И. Прозоровской. Незадолго до написания портрета, 11 мая 1693 г., великие государи пожаловали князя Бориса – указали писать его в грамотах ближним боярином[436].

Новгород тогда был воротами в Россию для иноземных специалистов разного рода (особенно по корабельному делу). И воевода стоял у этих ворот и управлял потоком иноземцев, жаждущих славы и добычи. Среди тех, кто хотел вступить на службу в России, мог оказаться и художник Грубе, для которого портрет новгородского воеводы послужил пропуском в Россию.

Портрет воеводы Великого Новгорода боярина князя Бориса Ивановича Прозоровского, 1701 г. Художник Георг Эрнст Грубе (Данциг)

Портрет был обнаружен и реквизирован в 1918 г. в имении князей Голицыных – селе Петровском Московской губернии. Это было то самое село Петровское, Дурнево тож, с деревнями Горетова стана у слияния Истры с Москвой-рекой, которое получил от печатника Ф.Ф. Лихачева отец Бориса, князь Иван Прозоровской, в приданое за матерью[437], а после гибели отца оно досталось по наследству братьям Петру и Борису Прозоровским. После двадцати лет совместного владения князь Борис, назначенный в 1692 г. воеводой в Новгород, перед отъездом продал свою половину вотчины брату. Впоследствии село Петровское перешло по наследству внуку Петра Ивановича – князю Федору Ивановичу Голицыну[438]. Воевода Новгородский князь Борис Прозоровской вернулся в родовое село лишь портретом – и триста лет глядел с полотна на потомков своего брата. Кроме них, о портрете никто не знал, а своих детей у него не было, потому, видно, и пошла путаница в родословных с возрастом Бориса Ивановича. В Третьяковскую галерею портрет поступил в 1927 г. из Государственного музейного фонда.

И еще одну «изюминку» предлагаю читателю в завершение главы – страницы супружеской жизни бездетного боярина. Краткое упоминание о супруге, княгине Ирине, попалось мне поначалу в его духовной. Но потом оказалось, что княгиня Ирина Прозоровская – не первая его жена. Первый раз стольник князь Борис Прозоровской женился семнадцати лет на Настасье, дочери боярина князя Семена Андреевича Хованского.

Семен Андреевич был братом известного боярина Ивана Андреевича Хованского, по фамилии которого события 1682 г. стали называть «хованщиной». Оба брата приступили к службе вместе (вероятно, были небольшой разницы в возрасте) – в сентябре 1649 г. в столы смотрели на праздничном государевом застолье: старший Иван – в большой, а Семен – в кривой стол. Потом сопровождали государя Алексея Михайловича в Коломенское, в Голенищево, в Можайск[439]. Старшему вскоре велено было, как положено по обычаю, со столом (т. е. с блюдами от царского стола) ездить к турецкому послу. А по весне его назначили воеводой в Тулу, подчинив ему других воевод в ближайших городках крымской украйны (линии пограничных городков, укрепленных против набегов крымских и ногайских людей). Ивану Андреевичу боярство было пожаловано в 1659 г., в награду за успешное воеводство в Пскове, а Семену Андреевичу – только в 1677 г.[440], после воеводства в Чернигове.

Вскоре после этого 21 августа 1678 г. боярин князь С.А. Хованский сговорил свою дочь за князя Бориса Прозоровского, комнатного стольника царя Федора Алексеевича. Оба они тогда постоянно находились в свите царя и хорошо знали друг друга. В приданое за дочерью боярин дал вотчину в Белевском уезде Руцкого стану (деревни Пашункова да Стоянова), да подмосковную вотчину в Манатеином, Коровином да Беле стану (деревня Филатова да две пустоши), да поместье в Орловском уезде в Танчуковском стану слободу Дурнево на речке Легоше[441].

Вскоре после майских событий 1682 г., когда царевна Софья стала правительницей, князь И.А. Хованский, поддерживавший ее, занял пост главы Стрелецкого приказа, так как пользовался большим влиянием у стрельцов. В июле–августе, когда царское семейство находилось в походах вне Москвы, И.А. Хованский возглавлял комиссию из семи человек, ведавших Дворцом. Его возраставшие влияние и авторитет у стрельцов, которые, требуя выплаты задержанного жалованья, не подчинялись царским грамотам, обязывавшим стрельцов прибыть к царям и правительнице, привели к тому, что князя Ивана обвинили в государственной измене, в желании захватить власть. И 17 сентября 1682 г., в день рождения царевны Софьи, сразу после зачтения боярами приговора у ворот государева двора в селе Воздвиженском, куда Хованских привезли по требованию государей, Ивана Андреевича вместе с сыном Андреем казнили: отрубили головы на бревне у Большой Московской дороги.

Узнав о казни, «сын ево князь Иван да племянник ево князь Федор, которые жили у них, великих государей, в комнате, побежали ис походу. И князь Федора изловили, а сын ево князь Иван ушел к Москве...» Практически все князья Хованские, помимо двух казненных, после этих событий надолго оказались в ссылке. Тестю Б.И. Прозоровского Семену Андреевичу Хованскому сохранили боярский чин, учтя, как видно, не только его родство с братом дядьки царя Ивана Алексеевича, но и лояльность, проявленную во время суда над старшим братом – ведь он находился в составе Боярской думы, вынесшей тому обвинительный приговор. Однако Семен Андреевич был отпущен в коломенскую вотчину – село Васильевское, и отпуску этому не было конца. Но коломенскому воеводе было поручено сказать дворовым людям и крестьянам, чтоб они «во всем слушали» боярина. А брата княгини Настасьи Семеновны Прозоровской, князя Федора Семеновича Хованского отослали с приставом в дальние деревни[442]. Ни отец ее, ни брат более ни в каких разрядных записях не упоминаются.

Судя по «Духовному изустному письму боярыни кн. Анны Васильевны Хованской, вдовы князя Семена Андреевича» от 12 февраля 1699 г., к этому времени Семена Андреевича уже не было в живых. Предположительно, первой женой Семена Андреевича с 1661 г.[443] была мать Настасьи и Федора, ... (имя неизвестно) Даниловна Траханиотова; второй (как известно на 1678 г.) – Ирина Ивановна Михалкова[444], а третьей – упомянутая выше Анна Васильевна[445].

В 1696 г. княгиня Настасья Семеновна Прозоровская продала по купчей одну из своих подмосковных приданых вотчин – деревню Филатову с пустошами – своему дяде Семену Даниловичу Траханиотову (родному брату ее матери, урожденной Траханиотовой; деревня была приданой вотчиной за матерью, когда та вышла замуж за князя С.А. Хованского). Но по Поместному приказу в вотчинные книги эта проданная вотчина за ним не была записана, и переписка Траханиотова по этому спорному делу не завершилась и к августу 1707 г. Судя по этой переписке, Настасья Семеновна еще в 1700 г. была жива и допрошена по делу[446].

В январе 1711 г. Б.И. Прозоровской женился вторично – на вдове князя Луки Федорова сына Долгорукова княгине Ирине Михайловне. Она была родом из Римских-Корса?ковых (родной брат Василий Михайлович Римский-Корсаков на ее челобитных неоднократно вместо нее «по ее велению» руку прикладывал).

Древний род Корса?ковых вел свое начало от выехавшего в XIV в. из Литвы в Москву Венцеслава Жигмунтовича Корса?ка, и одна из ветвей этого рода позже приняла более известную фамилию Римских-Корсаковых. Ее племянник, стрелецкий капитан Яков Васильев сын Корса?ков, после восстания стрельцов в Москве, не позднее августа 1682 г., сопровождал ссыльных в сибирские города. (Все трое – Ирина, ее брат Василий и его сын Яков – в документах конца XVII в. упоминаются двояко: и как Корсаковы, и как Римские-Корсаковы; вероятно, вторая фамилия тогда только складывалась.) В одно время с Яковом Корсаковым служил в стрелецком полку и полуполковник Иван Нечаев, упоминаемый в числе отряда, сопровождавшего в сентябре 1682 г. задержанных в Москве И.И. Хованского, Г. Языкова и других в Троице-Сергиев монастырь, куда их затребовали великие государи после казни Хованских[447]. Вероятно, знакомство стрелецких командиров привело к первому замужеству Ирины Михайловны за Иваном Константиновичем Нечаевым.

О роде, из которого происходил И.К. Нечаев, в родословных книгах сообщается лишь то, что их «предки жалованы поместьями в 1673 г.»[448]. При подавлении восстания в 1689 г. И.К. Нечаев, уже стольник и полковник, командовал полком. Ему Петр I повелел сыскать и изловить Федора Шакловитого, что из-за противодействия Софьи Алексеевны Нечаеву не сразу удалось сделать. И.К. Нечаев упоминается в Разрядных записях еще в 1700 г.[449]

После кончины первого мужа Ирина Михайловна вышла замуж за князя Луку Федорова сына Долгорукова (стольник с 1675 г., потом воевода Казанского разряда, воевода в Киеве в 1691– 1693 гг., в Астрахани – в 1693–1697 гг., в Севске – в 1697– 1700 гг., судья в Казенном приказе в 1703–1708 гг.). Князь Л.Ф. Долгоруков от первого брака с А.И. Желябужской (апрель 1676 г.) имел сыновей – стольников Василия, Александра, Луку – и дочь Анну, выданную замуж (1699) за стольника Ивана Тихоновича Стрешнева. Первая жена Луки Федоровича прожила недолго; два других брака – с девицей Афимьей Васильевной Философовой (ноябрь 1681) и с вдовой Ириной Михайловной – были бездетны. 5 февраля 1710 г. князя Луки Федоровича не стало. Вдове он оставил столько долгов, что она вынуждена была отказаться от своей доли – прожиточного имения – в пользу пасынков в обмен на их обещание оплатить долги[450]. А вскоре она вышла замуж, после чего в соответствии с законом право на прожиточное имение потеряла.

Князь Б.И. Прозоровской, женившись на обездоленной княгине Ирине, 1 февраля 1711 г. бил челом государю, чтоб разрешили «ее поместье и вотчины, что ей дано после первого ее мужа Ивана Нечаева в Московской губернии и других городех» по ее заручной челобитной за ним справить[451]. Но хлопоты эти растянулись на много лет.

Вместо Боярской думы Петр I учредил 22 февраля 1711 г. новый коллегиальный орган из девяти членов – Правительствующий Сенат. Ближнему боярину князю Б.И. Прозоровскому службы в Сенате не пожаловали. Борису Ивановичу было почти пятьдесят, его одолевала мучительная подагра. Но брат Петр Иванович, старше его на пятнадцать лет, продолжал исполнять свои служебные обязанности. В годы Северной войны князь Петр Иванович оказал большие услуги Русскому государству в его финансовых затруднениях. Будучи казначеем еще при царе Алексее Михайловиче, он сумел сохранить деньги так, что когда Петру I понадобились средства после завоевания Лифляндии, они нашлись в дальних кладовых. Обрадованный Петр захотел пожаловать часть накоплений в награду князю Петру Ивановичу, бывшему тогда не только во главе Приказа Большой казны, но и во главе Оружейной палаты. То т отказался их взять: «Я бы мог давно и всею казною сею овладеть, не опасаясь извету, ежелиб хотел и не побоялся бы Бога нарушить крестное мое целование. Но мне не надо. Ты знаешь, государь, что я, по милости Божией, предков твоих и твоей, доволен и своим; и при том одну только дочь имею, которая и без того нарочито богата будет».

Дочь князя Прозоровского княжна Анастасия Петровна (род. 22 октября 1665 г., ум. 10 мая 1722 г.) была замужем за комнатным стольником князем Иваном Алексеевичем Голицыным (род. 1651, ум. 1722), родным братом дядьки Петра I. В 1712 г. казна уничтоженной Мастерской палаты была передана на Казенный двор, в ведение князя Петра, которому велено было сделать ее опись. В том же году он присутствовал в Монастырском приказе. В 1715 г. царь прислал ему сделанные в Немецкой земле новые штемпеля, чтобы выбивать ими серебряную монету, а в 1716 г. князь Петр получил указы относительно чеканки некоторых медалей и продажи поташа, смолы, мачтовых деревьев за наличные ефимки, которые переделывал потом в «российскую монету».

Принимал князь Петр деятельное участие и в царских забавах, которые не прекращались и в годы Шведской войны. К нему в дом приезжали бояре и сам государь за невестой, когда царь вздумал в 1705 г. женить придворного шута Кокошкина на какой-то посадской женке. Свадьба была сыграна в доме думного дьяка Автамона Иванова, и приглашенные были «в старом платье, в ферезях и охобнях». В 1715 г. во время шуточной свадьбы князь-папы тайного советника Н.М. Зотова, дядьки Петра I, князь Петр был маршалом, в золотом платье. А дочь его, статс-дама Анастасия Петровна, носила портрет Петра I и исправляла роль придворной шутихи, а позже стала князь-игуменьей на всепьянейших соборах[452].

Младший брат князь Борис не показал себя с этой стороны. Но дом его был известен среди московской знати. В доме у Бориса Ивановича, как принято тогда, жили даже карлы. И когда в августе 1710 г. Петр I указал собрать всех карликов и карлиц у московской знати и привезти их в Санкт-Петербург на свадьбу придворного карла Екима Волкова, которая состоялась в ноябре в доме Меншикова на Васильевском острове, в «Росписи карлам, которые в Москве», значилось, что есть карла и «у князь Бориса Прозоровского»[453].

Дом князя Бориса в Москве находился в приходе церкви Сошествия Святого Духа (от Пречистенской по Арбатскую)[454]. Возможно, это был тот самый дом, которым в мае 1669 г. в тех же местах («От Пречистенских ворот по Смоленские ворота... по Знаменке...») владел его отец боярин князь Иван Семенович Прозоровской[455]. А в 1727 г. этот дом оказался без хозяина: «В Земляном городе на Пречистенке улице двор что словет Городецкой с каменным и деревянным строением, которой напреж сего бывал бывшаго боярина князя Бориса Прозоровского, которой имелся в собственном блаженныя и вечно достойныя памяти Ея Императорского Величества владения и обретается ныне в ведении вотчинной канцелярии и оценен с торгу в продажу за восемь сот одиннадцать рублев». И граф Карл Скавронский просил его для себя у царя Петра II «для приездов» в Москву[456].

За долгие годы владения Б.И. Прозоровским село Зюзино описывалось в 1704, 1709, 1710 и 1718 гг. Описания зюзинской дачи в этих переписях не столь подробные, как в отказной грамоте для князя В.Ф. Одоевского. Но все же можно понять, что за 20 лет – от 1684 до 1704 г. – село не очень изменилось.

При церкви, кроме дворов священника и дьячка, появился и двор пономаря. Церковь по-прежнему деревянная с папертью (в 1684 г. – священник Евтроп Козмин, а с 1695 по 1718 г. – Иван Панфилов). Боярский двор теперь назывался двор вотчинника, в нем жили кабальные люди. Поблизости находился двор приказчика. Поодаль – двор конюшенный (прежде «скоцкой»), при нем по-прежнему четыре двора, в котором теперь жили семьи четырех конюхов. Не стало уже псарского двора. В садовничем дворе жил садовник с семьей. Крестьянских дворов в селе по-прежнему двенадцать. Только на левом берегу речки Котел на месте пустоши, «что словет Старая Шабенцова», где от Шаболовской дороги отходила дорога к селу Зюзину, появилась деревня Новоселки. Б.И. Прозоровской поставил там шесть дворов (в одном из них – две избы) и разместил в них зюзинских крестьян, отселяя в основном молодые семьи. Так в вотчине (в селе и деревне) к 1704 г. стало восемнадцать крестьянских дворов вместо двенадцати, в том числе в двух дворах стояли две избы. «В них людей шестьдесят пять человек» (мужского пола)[457].

Москвичи на уборке сена. Миниатюра из рукописной книги «Лекарство душевное», конец XVIII в.

И в 1684 г., и в 1704 г. все крестьяне мужского пола названы поименно; с 1704 г. стали указывать возраст детей, с 1709 г. – и возраст отцов, с 1710 г. называли жен и дочерей с их возрастом. Но возраст записывали со слов, явно не учитывая того, что было записано в прежней переписи. При сравнении расхождения бросаются в глаза. Поэтому возрастные соотношения в семьях по этим переписям можно представлять весьма условно. В 1684 г. при переписи были записаны прозвища крестьян: Андрюшка Никанов сын Букин, Алешка Гарасимов сын Гайдук (от последнего, вероятно, много позже в селе появилась фамилия Гайдуковы).

Чтобы представить территорию, занимаемую зюзинской дачей, нужно назвать и пустоши, поступившие во владение Б.И. Прозоровского в 1687 г. после В.Ф. Одоевского (по отказной книге 1684 г.). Кстати, позднее, с начала XVIII в., они в переписных книгах уже не упоминаются, так как Петр I ввел подушный оклад, и в ревизских сказках стали подробно описывать уже не территорию владения, а живущие на ней семьи дворовых и крестьян. Нужно напомнить, что при трехпольной системе обработки земли записывался размер одного поля, но имелось в виду, что есть еще два поля такого же размера – «а в дву потому ж» (разумеется, усредненно).

В селе Зюзине «...под крестьянскими дворами огородные да усадные земли 2 десятины. Да им же их крестьянской пашни дано под усадьбу 2 десятины, выпуску (земли под выпас скотины. – С.Я.) 2 десятины. Пашни паханые крестьянские земли худые 37 четей да лесом поросло 35 четей в поле, а в дву потому ж, сена от поповых сенных покосов и от пруда по врашку которой вражек впал в речку Котел по одну сторону водоточины 10 копен. Да на верховье врага Котла от поповых сенных покосов до врага Волотухина и до врага Стригина 2 десятины. Да по врагу Волотухину от верховья врага Котла по рубеж боярина князя Ивана Борисовича Репнина (владельца сельца Воронцова. – С.Я.) сенных покосов 10 копен да от того же врага Котла по врагу Стригину 7 копен да меж поль и по заполью 10 копен да по врагу Котлу от рубежа думного дворянина Ивана Афанасьевича Прончищева (владельца села Знаменского Никольского тож, земли которого располагались по обе стороны речки Котел. – С.Я.) вверх до поповых сенных покосов 8 десятин с полудесятиною, в живущемъ выть да в пусте две выти. К селу ж пустошь Ощепково на верховье врага Котла – пашни паханые худые земли 3 чети с третником, лесом поросло 20 чети в поле, а в дву потому ж. Сена по Ощеринскому врагу 7 копен. И та пустошь припущена в десятинную пашню. Пустошь Спирино на кривом врашке подле пустоши Медведихи. Пашни лесом поросло 8 четей в поле, а в дву потому ж. Сена на оселке и около оселка и по Крутому ж врашку 7 копен. Пустошь Медведиха на Кривом враге. Пашни лесом поросло худые земли 16 чети в поле, а в дву потому ж. Сена на оселке и около оселка по Кривому врагу 20 копен. Пустошь что словет Березовый пень на враге Дудине. Пашни лесом поросло худые земли 25 чети в поле, а в дву потому ж. Сена на оселке 6 копен. А лес той пустоши запущен в рощу. Пустошь Трубниково, а Мишкино тож к Осиновой роще. Пашни паханые худые земли четь да в рощу запущено 15 четей в поле, а в дву потому ж. Пустошь Ягутино на враге Котла подле Сосновой рощи. Пашни паханые худые земли 2 чети да лесом поросло четь в поле, а в дву потому ж. Пустошь что словет Старая Шабенцова на другой стороне врага Котла от рубежа столника князь Федора Долгорукова [владельца сельца Шабенцова, позже Шаболова. – С.Я.]. Пашни паханые худые земли четь да лесом поросло четь же в поле, а в дву потому ж... К селу ж Зюзину семь пустошей, а в них пашни паханой и перелогом и лесом поросло 93 чети с третником, сена 40 копен...»[458]

В 1709 г. в селе те же три двора церковных (в них шесть человек), «двор вотчинников, двор конюшенной, двор прикащиков – людей двенадцать человек; 15 дворов крестьянских – людей в них шестьдесят человек, в том числе в двух дворах в двух избах». Опустел один крестьянский двор, стоял пуст и двор садовника: боярин взял его в городской дом в Москву[459].

К переписи 1710 г. при конюшенном дворе осталось три семьи, при этом два работника – по-прежнему конюхи, а один – скотник. Вернулась в село и большая семья садовника Гарасима Осипова. То же количество крестьянских дворов, но по две избы поставлено уже в четырех дворах – семьи растут[460]. У крестьян при переписи записаны прозвища: Иван Петров сын Заварза 55 лет и Дмитрей Андреев сын Мотора 40 лет – и впоследствии от этих прозвищ в селе появляются и закрепляются наиболее ранние и устойчивые крестьянские фамилии Заварзины и Маторины. Уникальное явление – крестьянские родословные четырехвековой давности!

В 1718 г. в конюшенном дворе поселилась семья дворовых людей, вновь появился еще один конюх с семьей – росла хозяйственная крепость боярского села. Опустел двор Ивана Петрова сына Заварзы – он умер в 1714 г., жена вышла снова замуж, а дети «за скудостью живота» поселились в доме у дяди Алексея Гарасимова (у которого двадцать лет назад при переписи было записано прозвище Гайдук; значит, Гайдуковы и Заварзины – родня). Дети у Заварзы были не маленькие: «Максим Иванов 37 лет у него жена Аксинья Клеменьева 34 лет и дети: Никита 1 году, Прасковья 4 лет; и братья Максима родные: Борис 16 лет, у него жена Катерина Яковлева 16 лет; и Михайла 11 лет». Но по бедности братья пока не могли содержать свой родной двор – вместо умершего до переписи отца платить за него подати – и потому переселились к дяде. Стало меньше народу в деревне Новоселки – три крестьянских двора[461].

Борис Иванович Прозоровской так и не успел справить за собой приданное поместье Ирины Михайловны и вотчины ее первого мужа. После тяжелой и долгой болезни в марте 1718 г. боярин написал завещательное письмо и к нему руку приложил: «...Понеже изволением Великого Бога прииде мне болезни тяжкия, о которых лежа и труждаяся много времени на смертной постели, я, нижепоименованный, заблагорасудил в целом моем уме и разуме сие мое завещание написать, а именно: егда Всемилосердый Господь Бог соблаговолит от сего временного житья переселить меня в вечное, то всеприлежно молю и прошу ея величество всемилостивейшую государыню царицу Екатерину Алексеевну, дабы милостиво призрила оставшую по мне любезную мою супругу княгиню Ирину и для того ея помянутую мою любезную супругу вручаю под покров ея величества, также и все мое имение как движимое так и недвижимое отдаю в волю ея величества всемилостивейшей государыни... А когда по соизволению Божию и помянутая моя любезная жена течение жизни своей окончает, то все мое имение как движимое так и недвижимое да будет в воле ея величества. И для того прошу Ея Величество, дабы из деревень моих некоторую часть указала продать, а деньги отдать для поминовения души моей сродником моим по разсмотрению. Протчее же все оставшееся как движимое так и недвижимое куды заблагорассудит Ея Величество по своему высокопремудрому разсуждению... Писано сие завещание в Москве в доме моем лета Господня 1718 года марта 19 дня»[462].

6 мая 1718 г. – вероятно, уже после кончины Прозоровского – Петр I надписал на завещании свою резолюцию: «Учинить по сему завещанию, а понеже по смерти жены ево просил нас, дабы мы употребили в волю свою и поминали душу ево и ея, того для, в том случае определяем оныя деревни в Гошпиталь, ибо сия добродетель по святому письму и натуре превыше всех. Петр»[463].

Кабинет-секретарь императора Петра I А.В. Макаров

Завещательное письмо боярина Прозоровского 9 мая 1718 г., будучи в Сенате, объявил кабинет-секретарь Алексей Макаров. Все владения – недвижимые имения – боярин передавал в волю ее величества государыни Екатерины Алексеевны, чтобы она милостиво призрила княгиню Ирину, пока та жива, а часть деревень отдала на помин его души. На поминовение боярской души пошли деньги после продажи четырех деревень в 40 дворов[464].

Похоронен был князь Борис Иванович Прозоровской в соборе Сретенского монастыря. На могильной плите – памятная надпись от признательных родственников:

«Стихи на пять гербов Прозоровских: герб Киевского княжества, Смоленский герб и Ярославских князей и начальства, Астраханский герб меч и корона за верность милость славного патрона в сих отечество имяше, первых бо князей влеком родом бяше.

Стихи на эпитафион
Бога Всетворца волею бываем
Пришедше в жизнь сию телом умираем;
Вси человецы душею и телом.
Должны славить Бога святым делом
Тако пресветла царска величества
Священных Российских князей быв величества
Болярин ближний, светлый, благородный
Князь Борис Иванович господин свободный,
Прозоровской здесь в княжем своем роде,
Воевода славен в Российском народе,
Усне во Христе, яко сын церковный,
В правлении Градском смотрством доброславный»[465].

Прожила вдова княгиня Прозоровская после смерти мужа недолго, она тоже болела – «прииде ей тяжкие болезни, от которых лежа, утруждаяся многовременно». Княгиня предусмотрительно составила подробное завещание, в котором детально расписала, кому и что надлежит отдать из немногочисленного оставшегося ей после князя Прозоровского имущества, а подписала его 8 апреля 1719 г., вероятно, уже перед кончиной, в присутствии кабинет-секретаря Петра I А.В. Макарова, так как он уже на следующий день огласил в Сенате ее духовную. В завещании княгини также значилось, что брянские владения ее первого мужа, стольника Ивана Нечаева, она пожаловала А. Макарову, и теперь никто не может заявлять права на эти владения: «Столника Ивана Нечаева селы и деревни с угодьи пожалованы кабинет-секретарю Алексею Макарову во Брянском уезде... во всем в том учинена у них с ним Макаровым душевная зделка, на что и свидетельство явное, что он Макаров по той ее зделке теми всеми дачами и владеет»[466].

Когда после смерти Бориса Ивановича княгиня обратилась к государыне с прошением выполнить все, чтобы его «духовная была ненарушена» и послан «указ к оберкоменданту господину Измайлову, чтоб в нуждах наших не оставлял и по деревням нашим послал указы послушные», именно А.В. Макаров своей рукой написал распоряжения по всем пунктам на ее прошении. Об отсылке сообщения к Измайлову, «чтоб ее не оставил и по деревням послал послушные указы, чтоб ее прикащики и старосты и крестьяне были послушны так, как и покойному мужу ее». О позволении продать четыре деревни в сорок дворов на поминовение боярской души – «чтобы ныне продавать обождала, а между тем осведомилась подлинно... что за них будут давать».

Именно Алексей Васильевич Макаров опекал княгиню – «в нуждах не оставлял»[467]. И «душевная зделка» Ирины Михайловны с Макаровым, вероятно, была своеобразной платой за хлопоты. Все равно ничем, кроме своей приданной вотчины, Ирина Михайловна распорядиться не могла, и вотчины полковника Нечаева, как выморочные, попали бы в Дворцовое ведомство. Не исключено, что опекавший вдову влиятельный петровский выдвиженец был давним знакомым стольника И.К. Нечаева, а может, и был обязан ему своим выдвижением.

Ведь отец Макарова был всего лишь посадским из Вологды. Алексей Макаров, служивший при письменных делах, только в 1696 г. стал кабинет-секретарем Петра Великого, где служил до 1725 г., жалован вотчинами и напоследок званием тайного советника и камер-коллегии президента[468]. Сын его Петр Алексеевич стал крестником Петра Великого, а дочь Елизавету Макаров выдал замуж за князя Михаила Никитича Волконского, генерал-аншефа, полномочного посла в Польше и кавалера всех российских и польских орденов, бывшего после ноября 1771 г. московским генерал-губернатором[469].

Племяннику своему Якову Васильеву сыну Корсакову Ирина Михайловна оставила по духовной ее приданную деревню, с которой она шла из дома «деда ево» (Корсакова) за Ивана Нечаева замуж. Завещала она Якову Корсакову и одну из деревень полковника И. Нечаева[470]. После ее кончины по царскому именному указу Якову Корсакову отдали не только эти деревни, но и завещанные теткой дома князя Бориса Ивановича – в Москве на Пречистенке и загородный в Санкт-Петербурге.

В завещании княгиня распорядилась «раздать имения ее часть» – но она могла пожаловать лишь движимое имение (деньги и драгоценности). Так, согласно воле брата, в 1720 г. князю Петру Ивановичу Прозоровскому были отданы отобранные им самим по желанию «окладные и неокладные образа (в том числе несколько привезены в Петербург), две трости, костылек, обои часы, зеркалы, шкаф китайской работы, два одеяла и шлафор»[471]. В частности, родственникам князя Б.И. Прозоровского Ирина Михайловна завещала раздать по 2000 руб.: родному брату боярину князь Петру Ивановичу, да двоюродному брату боярину Андрею Петровичу, да детям другого двоюродного брата боярина Никиты Петровича Александру, Владимиру да Петру, им же двор санкт-петербургский; а родным его сестрам монахине княжне Александре Ивановне Прозоровской – 1000 руб., боярыне Марфе Ивановне Салтыковой с детьми – 2000 руб.[472]

Все огромные княжеские владения перешли в волю государыни царицы Екатерины Алексеевны и были надолго причислены к раздаточным дворцовым имениям. И только маленькое подмосковное село Зюзино, Борисовское тож, сразу же стало предметом настойчивых прошений родственников.









Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.