Онлайн библиотека PLAM.RU

Загрузка...



СТЁПКИНЫ ПОХОЖДЕНИЯ


Прежде чем погасить лампу в комнате супругов Гололобовых, Стёпка с совершеннейшей степенью точности установил месторасположение всех интересовавших его предметов: портфеля, бинокля, какого-то чемоданчика, в мотором могло бы быть кое-что подходящее, и даже куска сала на столе. И, как только свет исчез, Стёпкины руки полезли по нужным направлениям с истинно обезьянньей ловкостью: одна рука стащила портфель, другая – чемоданчик, и так как третьей руки не хватило, то, нагнувшись над столом, Стёпка ухитрился схватить зубами кусок сала за ту верёвочку, на которой сало обычно коптят. На крыльце ему предстояло ещё подобрать свою берданку и свой мешок. Со всей этой поклажей Стёпка справился более чем удовлетворительно. Но, когда ему пришлось стрелять, поклажа дала себя чувствовать, иначе бы весь заряд угодил в Кривоносовский живот.

Выстрелив, Стёпка лихорадочно перезарядил берданку и стал ждать. Он учёл и звон разбитого стекла, и ругань Кривоносова, и стук запираемой двери, и, наконец, зажжённую и погашенную спичку – за ним уже не побегут. Но могут организовать облаву – согнать Лысковских мужиков и послать их на поиски его, Стёпки. Мужиков он не боялся: те потопчутся, потопчутся по тайге и, переждав нужное количество времени, с разочарованным видом вернутся в сельсовет. Комсомольцы были хуже: начнут, сволочи, играть в казаков-разбойников, могут и поймать. Поэтому лучше было не застаиваться здесь. Присев на корточки, Стёпка перераспределил своё старое и вновь благоприобретенное имущество: сало запихал в свою сумку, чемоданчик привязал к её передним ремням, бинокль надел на шею, портфель взял подмышку, портфель был велик и тяжёл. Пошарил руками по земле – не обронил ли чего-нибудь, и стал медленно двигаться, нащупывая ногами колеи дороги и соображая, каким именно путём он сюда попал.

Попал он сюда, несомненно, в пьяном виде, от этого географические представления Стёпки были несколько туманны. Но его таёжный инстинкт отмечал все подробности пейзажа и без его сознания. Выходило так, что нужно было пройти по дороге ещё шагов пятьсот, а там дорога расходилась и в верстах трёх был запрятан конь. Стёпка прошёл эти пятьсот шагов и снова стал ждать. Таёжная жизнь учит многому, терпению в особенности. Стёпка присел на край дороги, посмотрел на небо, на востоке оно стало чуть-чуть бледнеть, потом услышал стук дрезины и отметил полное отсутствие каких бы то ни было иных звуков, могущих навести на размышления. Ещё через час на фоне бледнеющего неба стали обозначаться силуэты деревьев, и Стёпка опознал тот участок дороги, который он сюда прошёл в трезвом виде. Дальнейшее не представляло никаких затруднений. Шагая бодро и оптимистично, Стёпка разыскал своего коня. Конь, казалось, был очень доволен появлением хоть кого бы то ни было и приветливо заржал.

– Ну как, отдохнул, Лыско? – фамильярно спросил его Стёпка.

Конь, казалось, был вполне доволен своим новым именем. Пожевал губами, понюхал Стёпкин воздух, отдававший потом, сивухой, махоркой и чем-то ещё другим, более или менее знакомым, и успокоился окончательно. В полутьме Стёпка навьючил на Лыску всё своё имущество, переменил свою берданку на военную винтовку и не без некоторого огорчения убедился, что самому ему сесть уже некуда.

– Знаешь что, Лыско, пойдём-ка мы пешком. И ты пешком, и я пешком.

Лыско согласился и на это. Стёпка взял в одну руку повод, в другую винтовку и зашагал в том направлении, которое обещало наименьшие шансы для какой бы то ни было встречи. Кто его там знает, будет облава, не будет облавы, а вот ежели вёрст тридцать-сорок отбарабанить, оно всё-таки будет спокойней. До наступления окончательного рассвета Стёпка шел по дороге, потом свернул в таёжную заросль и шагал верст по семи в час своими волчьими ногами. Лыско покорно трусил сзади.

На душе у Стёпки рос голубой оптимизм: вот как пофартило! В один день обтяпал и мёртвых красноармейцев, и живого комиссара. Стёпку особенно интриговал портфель. На ощупь в нём было что-то сильно напоминавшее бутылку, но Стёпка решил не задерживаться, всё равно успеется…

Рассвет начинался туго и хмуро. Привычный Стёпкин нос чувствовал непогоду. Утро обнажило хмурое небо и чёрную тяжкую тучу, заволокшую весь запад. Стёпка никак не хотел мокнуть. Шмыгая глазами по тайге, он скоро обнаружил сваленный бурей ствол, лежавший над обрывом небольшой таежной речки, быстро развьючил и стреножил коня, нарубил топориком еловых и можжевельных лап, из которых быстро возник шалашик, такой, какой, вероятно, сооружали Стёпкины предки лет, этак, тысяч десять тому назад. У входа в шалашик Стёпка развёл костёр, разулся, снял с себя штаны и полез в воду. Быстро и привычно, как свои собственные карманы, обшарил какие-то коряги, омутки, дыры по берегу и, наконец, извлёк здоровенного налима, который до того был удивлен Стёпкиным нахальством, что только усами шевелил. В налиме было фунтов пять. “Вот и уха в порядке,” – констатировал Стёпка.

По верхушкам тайги, как предтеча дождя, прошёл глухой и тревожный ветер. За ветром последовали капли дождя, сначала редкие, а потом всё чаще и чаще. Стёпка ещё раз освидетельствовал свой бивуак: нет, все было в самом лучшем виде, даже и костра дождь не зальёт. На костре добулькивал котелок с изумленным налимом. Лыско подобрался под навес гигантской ели я смотрел на Стёпку сочувственным взглядом. Стёпка, наконец, приступил к учёту своего имущества. В чемоданчике оказалась всякая ерунда: бельё, мыло, бритва; не стоило и тащить. Но портфель не обманул Стёпкиных ожиданий, в нём в самом деле оказалась бутылка, и не какая-нибудь, а литровая. Откупорил бутылку, от жидкости явственно несло водкой и не какой-нибудь, а особенной, такой водки Стёпка ещё не видывал. Стёпка отхлебнул: ох, здорово – и крепко, и вкусно. Там же оказались коробки три консервов, патроны к пистолету, ещё бутылка, поменьше, Стёпка проанализировал и её, в бутылке оказался спирт. Был бумажник, толстенный такой, здоровый, и в бумажнике – целая уйма денег, такой уймы Стёпка в жизни своей не видал. Он стал считать, но скоро сбился. Потом был какай-то конверт из хорошей плотной бумаги.

Большой эрудицией Стёпка не отличался, и надпись на конверте мог разобрать только по складам: “Совершенно секретно. Товарищу Кривоносову”. “Комиссар”, – подумал Стёпка. Стёпка открыл конверт. Там было несколько бумажек. На одной из них, побольше и поплотнее, стояли в углу малопонятные буквы: НКВД и СССР. В другом углу была наклеена фотография мужчины лет тридцати пяти, вооруженного небольшой русой бородкой, серыми пристальными глазами и, вообще, очень образованным видом. Стёпка стал разбирать бумажку. Из её содержания Стёпка с большой затратой умственных способностей выяснил, что за поимку изображенного на фотографии дяди, Валерия Михайловича Светлова, советская власть дает награду в…. рублей. Рублей было что-то очень много: стоял кол и около кола Стёпка насчитал пять нулей. Попытки перевести эти пять нулей в привычную для Стёпки водочную валюту окончились неудачей. “Тут, должно быть, столько-то тысяч”. Тысяча была предельным математическим достижением Стёпки. “Если, скажем, на тысячу идёт сто литровок, то куда же я такую уйму дену? Перебьётся по дороге”.

Дальше следовало подробное описание фотографического дяди: рост – выше среднего, в скобках стояло 182 см. Потом шёл нос, рот и всё такое. Было также сказано о том, что лицу, указавшему на возможное местонахождение указанного Светлова будет выдана половина награды, даже половина выходила за пределы Стёпкиного воображения. “Вот этакого глухаря подцепить бы”, – подумал Стёпка, но сейчас же отбросил мысль, как явно непригодную ни для чего…

Были ещё какие-то бумажки, из них Стёпка не мог понять уж вовсе ничего.

Человеческая мораль устроена довольно капризно. Для готтентота, например, чужая украденная корова составляет благо, а своя украденная – зло. Чуть-чуть выше стояла мораль товарищей Вронского: карточные долги людям платить нужно было обязательно – это были долги чести. А трудовые долги бедным людям, например, портному, можно было не платить – это не были долги чести. Стёпкина мораль была где-то посередине. Подстрелить в тайге человека было вполне позволительно, но выдать какого бы то ни было человека какой бы то ни было полиции казалось Стёпке истинно чудовищным преступлением, попиранием всех божеских и человеческих законов. Поэтому Стёпка совсем было собрался бросить в костёр и конверт, и бумажки, но потом по таёжной привычке подбирать всякую дрянь (мало ли на что может пригодиться!) засунул их обратно в портфель.

Уха была готова. Дождь начинал лить, как из ведра. Стёпка стал устраиваться так, чтобы переход от бодрственного состояния ко сну потребовал бы наименьшего количества усилий. Водка была очень хороша, ишь, как в нос шибает. Настроение было радостным и светлым. Если бы философы всех эпох и народов мира имели бы возможность заглянуть в эту таежную яму, они обнаружили бы в ней совершенно счастливое человеческое существо. Стёпка хлебал уху и коньяк и предавался мечтаниям.

– Вот, брат Лыско, теперь мы, значится, заживём с тобой на самый полный ход! Будем, брат, глухарей бить, рыбу ловить, и по тайге шататься от коопа к коопу. Жаль только, что бидона нету, бутылка того и гляди разобьётся, а то бы прямо в бидон литров так с десять. Ничего, Лыско, и бидон раздобудем, ты, брат, не тужи, всё будет. А зимой к куму подадимся. У кума, брат, благодать – заимка, ульи есть, самогон из меду гонят, замечательный, брат, самогон, вот, вроде этой водки.

Так Стёпка с Лыской начали вести истинно райский образ жизни. От коопа к коопу. Стёпка оставлял Лыску в тайге со всем своим скарбом, брал с собой только то, что было на нём до счастливого дня, когда были обнаружены мертвяки, и только те неисчерпаемые 37 рублей 50 копеек, которые никому никаких подозрений подать не могли. Закупал соответствующий запас горючего и по вечерам у костра вёл длинные душеспасительные беседы с Лыской. Лыско слушал внимательно и сочувственно, похрустывая своей травой и одобрительно помахивая хвостом. Стёпка рассказывал то о своих скитаниях в тайге, то живописал будущую разновидность рая у кума на заимке. С каждым вечером и с каждой бутылкой кум этот обрастал всё новыми подробностями, и скитания – всё новым враньем. Но Лыско был очень снисходительным слушателем и не пытался ловить Стёпку даже на самых вопиющих противоречиях. Временами у Стёпки возникали и более фантастические проекты: вот, купить земли и срубить избу. Но к избе непременно надо бабу, какая же изба без бабы? А ежели уж бабу завести, ну, это не дай Господи, будет каждую бутылку считать, да в рот глядеть. Нет, к чёрту избу, зиму у кума проведём. У кума, брат ты мой Лыско, медовый самогон какой!

Стёпка вернулся в тот рай, который, по всей вероятности, существовал ещё до сотворения Евы и прочих беспокойств. Но этот рай, к сожалению, не был безграничен. Одна из кооперативных экскурсий Стёпки повернула всю его жизненную карьеру в совершенно непредвиденном направлении.

Стёпка только что купил четыре литра водки, распределил их в своей сумке и собирался отправиться домой, то есть к Лыске. Кооператив стоял в завалящей таёжной деревушке, откуда, казалось, никакой неприятности произойти никак не могло. Однако, произошло.

– А ну-ка, дядя, катись-ка сюда!

Стёпка оглянулся и увидал, что к нему неторопливой походкой направляются два пограничника, а третий стоит в сторонке с винтовкой на изготовку. Стёпкино сердце ёкнуло, но только слегка. Он недолюбливал никаких представителей никакой власти. Но бояться было, собственно, нечего, разве только ночное приключение в Лыскове, да кто тут может что о нём знать?

Пограничники подошли к Стёпке.

– А ну-ка, покажь нам свои документы.

Стёпка показал свою единственную бумажку. Бумажка никакого впечатления не произвела. Вяло и без всякого интереса, исполняя давно заведенный порядок, пограничники обыскали Стёпку – ничего подозрительного. Выпотрошили сумку, заставили снять сапоги, порылись в карманах и обнаружили там казённый пакет из плотной серой бумаги, в который Стёпка сдуру завернул весь свой официально наличный капитал.

– А это откуда? – сразу изменившимся тоном спросил пограничник.

– По дороге подобрал, чтобы, значит, деньги не мазались…

– По дороге? Это секретный-то конверт? А, ну, пойдем вместе.

Стёпка оглянулся по сторонам: бежать было некуда. Паршивый третий пограничник стоял шагах в двадцати и держал винтовку на взводе. На широкой деревенской улице никакого прикрытия не было, нырнуть было некуда. С упавшим сердцем Стёпка пошёл куда его повели.

Дом № 13 переживал период бурной деятельности, наполнявший административное сердце товарища Медведева чувством энергии и жизни. Подъезжали автомобили, грузовики, вездеходы, привозили самый невероятный сброд, какой только когда бы то ни было появлялся в стенах этого благотворительного учреждения: золотоискатели, промышленники, контрабандисты, Иваны непомнящие своего родства, и манзы, не знавшие ни одного общепринятого языка, полудикие сойоты и бродячие торговцы спиртом, молчаливые искатели женьшеня. Были русские и были китайцы, были ойроты и были сойоты. Были люди, относительно которых даже и их собственная мать не могла бы дать никаких указаний относительно их национального и социального происхождения. Вся эта орава вливалась в дом № 13, наскоро распределялась по его бесчисленным одиночным камерам и потом подвергались допросу относительно местожительства мужика, по имени Еремей Дубин, сложения медвежьего, местопребывание где-то в пределах ста-двухсот вёрст от советско-китайской границы. Подавляющее большинство клялось и божилось, что с этим мужиком, если он и существует, они никогда и никаких дел не делывали. Другие отвечали мрачно, что всякий мужик в тайге шатается, кто его там разберёт. Но среди нескольких сот опрошенных пятнадцать дали довольно определённые указания. Беда было только в том, что эти пятнадцать человек дали пятнадцать разных указаний.

На стенке Бермановского кабинета были развешены огромные карты воздушной съёмки, но бродяги смотрели на эти карты, как баран – на новые ворота. На картах циркулем были проведены кривые с центром от ст. Лысково со стрелками, указывавшими на самое вероятное направление и с сегментами, определявшими то расстояние от этой станции, о котором говорила товарищ Гололобова – недели две пути. Таким образом на карте был отмечен тот участок, на котором Дунькин папаша обязательно должен был бы быть, а с ним и Дунька, и её муж. В пределах этого участка красным карандашом были отмечены места с озером и рекой. Возможность ошибки была сужена до довольно узких рамок. Бестолковые показания бродяг давали всё-таки кое-какие указания. Но, в общем, район поисков охватывал местность в несколько десятков тысяч километров, так, размером со среднее европейское государство, прочесать эту местность было бы всё-таки очень трудно. Надежды товарища Бермана начали таять, и, вот, в этот самый момент, ему было доложено о поимке неизвестного бродяга по имени Степан Иванов и об обнаруженном при нём конверте. Система товарища Бермана начала давать свои плоды.

Введённый в Бермановский кабинет, Стёпка не проявил никакого малодушия.

– Это ты тут начальство? – спросил он Бермана.

– Я.

– Так я тебя спрашиваю, по какому такому закону людей по тайге хватают, есть не дают, а во рту ни маковой росинки. Горло пересохши…

Холодный взгляд паучьих глаз товарища Бермана не произвёл на Стёпку ровно никакого впечатления:

– А ты – цыган, что ли, али жид, – спросил Стёпка, – что ты тут на меня буркалы вытаращил, видали мы и не таких.

Но и на Бермана Стёпкина развязность тоже никакого впечатления не произвела. Берман позвонил по какой то особой кнопке, в кабинет вошёл звериного вида мужчина.

– Дай ему по морде, – лаконически приказал Берман.

Звериного вида мужчина направился к Стёпке, привычным жестом занося назад свою убийственную длань. Стёпка мячиком отпрыгнул в сторону. Берман тормозным движением поднял руку.

– Ну, будешь теперь тут разговаривать? – спросил Берман. Стёпка покосился на звериного мужчину.

– Ну, буду.

– Ну, так вот. Рассказывай, как это ты во взвод стрелял и товарища Кривоносова убил.

Стёпка оглянулся: за столом сидел Берман, на стенке висел Сталин, около Стёпки стоял звериного вида мужчина – никуда никакого ходу, даже и окна за решётками. Стёпка выложил всё: как шли, как мертвяков нашли, как в трактире Красный Закусон было выпито и, вообще, всё. Стёпка рассказал живописно и довольно толково. Берман молчал, буравя Стёпку паучьими глазами. Стёпка покаялся во всем и даже подсчитал, сколько именно казённых денег успел он пропить за краткий промежуток райской своей жизни. Берман поставил вопрос о конверте, Стёпка признался и в конверте: действительно, был такой.

А что в конверте было? – спросил Берман.

За время повествования кое-какие смутные планы стали зарождаться в Стёпкиной голове. Воровским своим нюхом он учуял, что и на деньги, и на Кривоносова, и на красноармейцев Берману в высокой степени наплевать, а вот на конверт – не наплевать.

– Какие то-сь бумаги, – неопределённо ответил Стёпка.

– Какие именно?

– А я не знаю, малограмотный я. Написано там что-то, а что…

– А где твои вещи остались?

– Да с конём, у Светло-Троицкого, ежели коня волки не задрали.

– Сможешь найти?

– А то как-же? – Тусклый луч надежды блеснул в Стёпкиной душе.

Так вот, ты слушай: ты с провожатым поедешь к этому Троицкому и найдешь коня. Это раз. Второе, ты не видал или не слышал ли о мужике Еремее Дубине? – Берман повторил свой обычный вопрос.

Стёпка почуял другой луч надежды. Ни о каком таком мужичке он никогда и слыхом не слыхал. Но, ежели бы слыхал, его может быть взяли бы в провожатые. А если бы взяли в провожатые, там было бы видно.

– Это надо подумать, – сказал Стёпка.

Думай. Только не ври. А то за вранье у нас, – Берман показал на звероподобного вида мужчину.

Стёпка покосился на его кулак.

– А мне зачем врать? Есть такой Дубин, есть. За горой, там, – Стёпка махнул рукой из направлению Сталинского портрета.

– По карте можешь показать?

В карте Стёпка кое-что понимал, но, уставившись в огромный лист, закрывавший стену, Стёпка принял совершеннейшее баранье выражение. Его глаза отметили точку на Лыскове и все прочие линии со стрелками и без стрелок, и место, где он был сцапан. Кое-что стало проясняться.

Стоя перед картой, Стёпка начал соображать, что если он хоть что-нибудь по этой карте покажет, то Берман, пожалуй, сможет обойтись и без него. А если он не покажет?

Поэтому Стёпка продолжал стоять молча, глядя на карту прежним бараньим взором и взвешивая все за и против, какие только могли придти в его таёжную голову.

– Ну, что, можешь по карте показать? – ещё раз спросил Берман.

Стёпка решился окончательно.

– Малограмотный я, ничего тут не разобрать.

– Вот тут Неёлово, – Берман показал пальцем на соответствующий кружок.

– Вот, тоже, сказал! Неёлово, поди, вёрст пять в поперечнике будет, а тут, как муха насидела… А где тут тюрьма ваша нарисована?

Берман решил махнуть рукой на карту.

– Ну, а так, без карты, ты сможешь найти и коня, и Дубина?

– Ну, это само собой. Я тайгу, можно сказать, наскрозь знаю. Где какая заимка, где-что…

– Ну, так вот: я дам тебе провожатых. Поедете на автомобиле, пока можно будет проехать. Найди раньше твоего коня. Понял?

– Это чего проще…





сайт содержанки.




Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.