Онлайн библиотека PLAM.RU




Императрица Елизавета Петровна

Строгий князь Щербатов так пишет об императрице: «Сия государыня из женского полу в молодости своей была отменной красоты, набожна, милосердна, сострадательна и щедра, от природы одарена довольным разумом, но никакого просвещения не имела, так что меня уверял Дмитрий Васильевич Волков, бывший конференц-секретарь, что она не знала, что Великобритания есть остров; с природы веселого нрава и жадно ищущая веселий; чувствовала свою красоту и страстна украшать себя разными украшениями; ленива и недокучлива к всякому требующему некого прилежания делу, так что за леность ее не токмо внутренние дела Государственные многие иногда леты без подписания ее лежали, но даже и внешние государственные дела, яко трактаты по несколько месяцев, за леностью ее подписать имя у нее лежали; роскошна и любострастна, дающая многую поверенность своим любимцам, но однако такова, что всегда над ними власть монаршу сохраняла».

Так вот откуда эти сведения о Великобритании – от Волкова. Каждый пишущий о Елизавете, даже если текст умещается на одной странице, с удовольствием отмечает, что императрица считала, что до Англии можно добраться по суше. Каждый также упоминает об осе, которая села на перо во время подписания императрицей важнейшего документа – договора с Австрией в 1747 году. Оса! …Крик, ужас, сейчас укусит, не дай Бог лицо… Подписание договора было отложено.

Елизавета была красавицей в юности, осталась таковой и в тридцать два года, когда заняла трон, и в старости – а старость в XVIII веке приходила рано – она была хороша, полная фигура ее была величественна, как у богини, а лицу помогали сохранить красоту ухищрения гримеров и парикмахеров. Но не хочется начинать рассказ о Елизавете с ее гардероба, с тысячи платьев, о которых осуждающе пишет любой, кто рассказывает об императрице.

Начнем с политической роли Елизаветы. Соловьев сообщает, что в 1743 году Сенату, «неизвестно по какому поводу, было запрещено начинать дела по предложениям, письменным или словесным, без письменного указа за рукой императрицы». Очень опрометчивое приказание. Думаю, со временем этот указ был отменен. Заниматься делами, вникать в их суть императрица не любила. Первое время, ощущая свою высокую роль, она старалась: ей присылали доклады и депеши, она их читала, делала пометки, давала распоряжения. Правда, заседать в Сенате и слушать прения не любила. В 1741 и 1742 годах она была в Сенате семь раз, в 1743 году – четыре раза, потом и того меньше. Со временем все эти политические игры ей наскучили. У нее на все было собственное мнение, поэтому прежде, чем подписать ту или иную бумагу, она долго размышляла, а иногда и забывала об этой бумаге. Со временем она поняла, что активное участие ее в управлении государством ничего не меняет, и позволила себе быть менее активной.

Документы готовили Бестужев, Воронцов и другие важные министры, ей только подпись надо было поставить, но и от этого она увиливала всеми возможными способами. Почему? А вот так…Ее обвиняли в патологической лени. Валишевский, пытаясь разобраться в ситуации, пишет, что у нее просто не хватало на работу времени. Она бы рада заняться государственными делами, но с утра туалет – часа три, не меньше, а там, смотришь, уже охота, а там в церковь, как же без этого, а вечером бал или свадьба кого-то из родственников или приближенных, и потом у нас, кажется, было намечено ехать с утра в Петергоф… или в Гостилицы… или в Ораниенбаум…

Позднее, где-то в 1750 году, как мы знаем из депеши, Бестужев жаловался графу Бернесу, посланнику Марии-Терезии: «Вы находите, что дела моей коллегии идут плохо, – говорит Бестужев. – Если бы вы видели остальные! Благодаря доверию, которым меня облекает государыня, у меня зло, может быть, до некоторой степени и поправимо. В других областях империя положительно приходит в упадок. Если бы ее величество посвящала управлению страны сотую долю времени, отдаваемую вашей повелительницей (т. е. Марией-Терезией) управлению государства, я был бы счастливейшим из смертных. При настоящем же положении вещей терпение мое истощается, и я решил выйти в отставку через несколько месяцев».

Врет Бестужев, а скорей всего, хитрит, никуда он не ушел и не собирался, а когда канцлерство его хотели отнять силой, он защищался как лев. Бестужеву вторит Воронцов (взято из донесения маркиза Лопиталя): «Вы не поверите, сколько хлопот доставляет мне нерешительность и медлительность ее величества… Хотя бы я и думал, что какое-нибудь дело окончательно слажено в тот вечер, когда я вас вижу, я все же не смею вам это сказать, зная по опыту, что на следующий день все может измениться».

Читаешь эти жалобы, и на ум приходит притча о добром и злом хозяине. «Я бы все сделал для вас, – говорит добрый хозяин просителю, в нашем случае иностранному посланнику, – но я работаю не один, поэтому дождемся лучших дней». Вряд ли Елизавета мыслила таким образом, но что ее ближайшие подчиненные использовали в своих видах эту ситуацию, видно невооруженным глазом. А «плохим хозяином» всегда был Бестужев.

Елизавета была умна, и это ее увиливание от государственных дел происходило не только от скуки, возникающей при виде деловых бумаг, и не от немедленного желания броситься в омут развлечений. Очень может быть, что она не любила быстрых решений, не хотела рисковать – пусть бумага отлежится, а там посмотрим. Вдруг завтра будет во вред государству то, что она сделала сегодня.

Екатерина II пишет: «У нее (Елизаветы) была такая привычка, когда она должна была подписать что-нибудь особенно важное, класть такую бумагу, прежде, чем подписать, под изображение плащаницы, которую она особенно почитала; оставивши ее там некоторое время, она подписывала или не подписывала ее, смотря по тому, что ей скажет сердце».

Я думаю, что она подсознательно хотела задержать время. Не надо ничего менять, господа! Будем веселиться, пока молоды! Вот ужо когда совсем в Европе будет плохо, тогда и ввяжемся в их дела, а сейчас не надо торопиться. Во всем этом была, конечно, беспечность, но и женская мудрость, все ведь как-то само собой идет, катится в нужном направлении, и чем меньше она будет вмешиваться, тем лучше. Жизнь сама выведет.

Ключевский пишет: «Ленивая и капризная, пугавшаяся всякой серьезной мысли, питавшая отвращение ко всякому деловому занятию, Елизавета не могла войти в сложные международные отношения тогдашней Европы и понять дипломатические хитросплетения своего канцлера Бестужева-Рюмина». Все правильно, но у нее хватило ума терпеть этого канцлера 17 лет, хотя сам он, как личность, был ей очень несимпатичен. И с этим канцлером она победила величайшего стратега Фридриха Великого, взяла (пусть ненадолго) Берлин и умудрилась при всех ее недостатках «стать вершительницей европейских судеб».

Все свое царствование она ощущала себя дочерью Великого Петра, который оставил ей в наследство великую империю. Перед отцом она преклонялась, и именно при ней был создан культ Петра как Преобразователя. Само имя его, несколько полинявшее при Анне Иоанновне, было теперь окружено сиянием и священным трепетом. Но она помнила, как заняла трон, и слово «народ» тоже не было для нее пустым звуком. Она искренне любила Россию, гордилась ею и старалась, как умела, был ей полезной. Мне очень нравится оценка Елизаветы французским послом д’Альоном: «У нее был только женский ум, но его было у нее много».

В делах, которые она считала своими кровными, она была и внимательна, и работоспособна. Одним из неоконченных дел Петра I было издание Библии на русском языке. Удивительное дело, но в домашнем обиходе в России ходила только Псалтирь польского происхождения «для чтения и пения во славу Бога». Священные тексты – то есть Библия, изданная на греческом или славянском языках, – и читались только в церкви. Вряд ли Петр в 1703 году помышлял о переводе Библии на русский разговорный язык, но помог случай. Переводом Библии на русский занимался известный пастор Эрнст Глюк, тот самый пастор, в доме которого Шереметьев заприметил красивую девушку, ставшую со временем императрицей Екатериной I. Глюк изучил русский, поскольку в Лифляндии жило много русских, особенно бежавших от притеснения староверов. Глюк перевел Новый Завет, но перевод погиб в 1703 году при взятии нашими войсками Мариенбурга. Пастор с семьей переехал в Москву, там, по поручению Петра, основал гимназию и опять стал переводить Библию на русский язык с подлинного текста. В 1705 году Глюк умер. Мы не знаем, завершил ли он свой труд или нет, бумаги его исчезли. Тогда же дело с переводом Библии на русский язык заглохло, Петру было не до этого.

Елизавета решила вернуть этот проект к жизни. В 1743 году по приезде в Москву Синод получил от нее такой приказ: «Понеже дело неправления Библии, к напечатанию оной вновь давно уже зачатое, и поныне не завершено, а нужда в том церковная и народная велика: того для сим нашим указом повелеваем, дабы св. Синода все члены в сию святую четыре десятиницу в направлении оной Библии к печатанию оной вновь трудились от получения сего нашего указа каждый день поутру и пополудни, кроме недельных дней, чтоб, ежели возможно, оное исправление окончить к празднику св. Пасхи…» Как мы видим, речь идет не о переводе, а о правке перевода Библии и подготовке его к печати. Но в 1744 году дело не сдвинулось с места. Амвросий Новгородский, который должен был заниматься правкой, попросил уволить его от этого по причине нездоровья, «потому что головой весьма немощен, а дело требует довольного рассуждения».

Елизавета согласилась на отсрочку, тогда голова ее была занята поиском невесты для наследника, но через год она вернулась к этой идее. В ноябре 1745 года Синод опять получил именной приказ издать в этом же году Библию для народного употребления, а если члены Синода не согласны, то пусть дадут письменное «мнение». Мнения были поданы, члены Синода были единодушны – Библию издавать рано, потому что исправление было давно, а без «заручения» тех справщиков «сомнительно есть, нет ли в ней каковой попорчки, чего ради оную без оговорения печати предать опасно». То есть «определили оную с печатью словенскою прочесть и исправить», но ни читать, ни исправлять никто не взялся, и дело заглохло.

Но Елизавета была настойчива. В 1747 году Синод определил вызвать из Киева двух иеромонахов, знающих греческий язык. Те иеромонахи стали исправлять Библию, но дело это было долгое и трудное, и 1 марта 1750 года Синод получил высочайший приказ: печатать без всякого отлагательства. Начали печатать. Библия вышла в свет в 1752 году. Соловьев С.М.: «23 февраля императрица указала публиковать из Сената по всей империи, что начавшаяся исправлением при жизни Петра Великого Библия ныне совсем уже окончена и напечатана, которую продавать велено без переплету по пяти рублей, и чтоб всякий, зная о том, более пяти рублей не платил, чтоб перекупщикам пресечь путь к повышению цены, ибо книг печатается и впредь будет печататься довольное число».

Выправленное и грамотно переведенное Евангелие от четырех авторов на русском языке было издано в России только в 1860 году, через два года опубликовали Деяния апостолов и Апокалипсис. Тогда же начали переводить на русский Ветхий Завет. Первая полная Библия на русском языке была издана в 1876 году.

Елизавета была верующим человеком, не показно религиозна, как Екатерина II, а истинно. XVIII век тоже был заражен вольтерьянством, но Елизавета не поддалась этому влиянию. Она постоянно посещала монастыри, постилась, соблюдала все праздники, часами стояла перед иконами, советовалась с Господом и святыми угодниками, как поступать в том или ином случае. Понятно, что она радела о чистоте православия, а слишком большая истовость в этом вопросе в многонациональной стране приводит иногда к серьезным неприятностям. Императрица очень оберегала вновь обращенных, но при этом многие мечети уничтожались, активно она боролась и со староверами. Действие всегда вызывает противодействие, среди старожилов опять появились случаи самосожжения. Кроме того, развелось большое количество сект, например, хлыстов, с которыми активно и часто жестоко боролись.

Богомолье императрицы часто превращалось в фарс, но она этого не замечала. У нее были свои искренние и чистые отношения с Богом. На богомолье ходят пешком, а до Троице-Сергиевой лавры от Москвы восемьдесят верст. Такое расстояние не пройдешь за один день, надо где-то ночевать. Постоялые дворы не подходят, там бедность, вонь и насекомые, а потому рубятся в неделю путевые царские дворцы, мебель везли с собой. Не успели подготовить деревянное жилье, разобьем в чистом поле шатры. Во время охоты Петра II обычай этот прочно вошел в обиход царского двора. На богомолье с царицей идет целый штат – тут и статс-дамы, и фрейлины, иногда и министры с женами, тут же слуги, повара и прочие. Застолья в поле широкие, народу много, весело! Иногда на такие путешествия уходило все лето. Понятно, что в этой круговерти заниматься государственными делами нет ни охоты, ни возможности.

Она по-своему любила искусство, впрочем, его каждый любит по-своему. Музыка играла очень большую роль в ее жизни – здесь и церковное пение, и опера, и, конечно, народные малороссийские и русские мелодии, с этого началась ее любовь к Разумовскому. Читать не читала, привычки такой с детства не было, но любила театр, ей важны были тексты, которые доносили до нее актеры. Она любила красивую одежду. Это была ее эстетика, ее отношение к миру.

Теперь о любви к нарядам. Сочиняя наряды себе и другим, разбирая украшения и драгоценные ткани, она находила в этом такую радость, ощущала такую полноту жизни, которую иным испытать не дано. Это был ее художественный поиск, ее потребность. Юдашкин в юбке, при этом не заикающийся, мелкого роста мужчина, а русская красавица со всей полнотой власти. Вот и результат. Она могла жить только так, а не иначе.

Если бы не было в этой заботе о собственной красоте привкуса скандала, то об излишествах императрицы в платьях, чулках и башмаках никто бы и не вспомнил. Вот цифры: во время пожара в московском дворце там сгорело четыре тысячи платьев, после смерти Елизаветы осталось пятнадцать тысяч платьев, тысяча пар обуви, а еще более сотни кусков французских тканей. В чем в чем, а в модах она разбиралась. В порт приходил корабль из Франции. Об этом ей сообщали первой. Она сразу направляла своих людей на борт судна, чтобы ткани или косметика, если таковые имелись, не успели попасть прежде к госпожам Румянцевой или Нарышкиной, или, не приведи Господь, в модную лавку, в распродажу.

Валишевский пишет, что в 1760 году, то есть за год до ее смерти, посланник Бехтеев в Париже, направленный туда для возобновления дипломатических отношений между нашими странами, был еще всерьез озабочен тем, чтобы привести в Петербург модные шелковые чулки для императрицы. А ведь это было за год до ее смерти! Правда, Елизавете было всего 52 года, мы сейчас это называем деликатно «бальзаковский возраст» (у Бальзака, правда, фигурировала цифра тридцать), а в XVIII веке это был возраст старости. Екатерина в «Записках» называет императрицу этого периода – колода! Понятно, что для молодой женщины интерес старухи к чулкам кажется смешным.

Но я на стороне Елизаветы. Одна моя приятельница, тоже красавица, на каком-то возрастном этапе вдруг сказала грустно: «Знаешь, меня перестали “видеть” в метро». То есть раньше она все время ловила восхищенные взгляды, а потом вдруг словно исчезла, смешалась с безликой толпой. Елизавета не могла этого допустить. Ее, конечно, всегда «видели», она была императрица, но видеть можно по-разному. Ей важно было ловить не только льстивые и подобострастные взгляды, а восхищенные, удивленные, восторженные. Это вообще свойство красивых женщин, и никуда от этого не деться.

Екатерина II пишет: «…опыт научил меня быть настороже относительно того, что высказывала государыня в гневе». А в гневе Елизавета могла вести себя совершенно непотребно. Здесь и ругань, как в портовом кабачке, и рукоприкладство; правда, отходила быстро. Я уже рассказала о случае с Лопухиной на балу. Такая же история приключилась раньше с княжнами Нарышкиными, только на этот раз не роза была в волосах, а бант, который императрица вырвала вместе с прядью волос.

С фрейлинами Елизавета была строга. Из «Записок» Екатерины мы знаем о каверзном случае, когда все фрейлины ее величества вдруг предстали перед публикой в иссиня-черных париках. Объяснялось все просто. Накануне бала в Петергофе парикмахер Елизаветы покрасил ей волосы, но перетемнил, подкачала французская краска. Императрица признавала только светлый цвет и потому страшно разгневалась. Парикмахер стал колдовать с волосами, но все испортил, они еще больше потемнели. Тогда появилась идея с черными париками – пусть у всех будут темные головы! А где найти такую уйму пристойных париков? В ход пошли старые, косматые и нечесаные, даже детские. Если парик не налезал на голову, несчастную фрейлину стригли наголо. Об этой истории в Петербурге долго судачили.

Теперь о маскарадах. Елизавете шел мужской костюм, она в нем чувствовала себя совершенно естественно со времен охоты с Петром II. Отсюда появилась придумка устраивать маскарады с обязательным переодеванием: женщины, независимо от возраста, – в мужском, а мужчины, соответственно, – в женском. Присутствие на придворных маскарадах по вторникам было обязательным, поскольку императрица сама назначала, кому на них быть. Если сказался больным, но обманул, – узнают и накажут не только штрафом, но и неудовольствием, выговором, а это еще страшнее. Кроме того, на маскараде нельзя было появляться дважды в одном и том же костюме. Чтобы приказ государыни исполнялся неукоснительно, солдаты на выходе ставили на костюме чернильную печать. Не экономь на радости!

Вот как описывает Екатерина один из этих маскарадов. Ей было тогда пятнадцать лет, и она очень веселилась. «…Нет ничего безобразнее и в то же время забавнее, как множество мужчин столь нескладно наряженных, и нет ничего более жалкого, как фигура женщин, одетых мужчинами; вполне хороша была только сама императрица, к которой мужское платье отлично шло; она была очень хороша в этих костюмах. На этих маскарадах мужчины были вообще злы как собаки, а женщины постоянно рисковали тем, что их опрокинут эти чудовищные колоссы, которые очень неловко справлялись со своими громадными фижмами и непрестанно вас задевали». На одном из маскарадов с Екатериной танцевал полонез Сиверс, высокого роста камер-юнкер. Рядом с Екатериной танцевала графиня Гендрикова. На повороте Сиверс подавал Гендриковой руку и не рассчитал – сбил графиню с ног. Падая, она толкнула Екатерину, и та упала прямо под фижмы Сиверса. «Он запутался в своему длинном платье, которое так раскачивалось, и вот мы все трое очутились на полу, и я именно у него под юбкой; меня душил смех, и я старалась встать, но пришлось нас поднять; до того трудно нам было справиться, когда мы запутались в платье Сиверса».

Понятное дело, девочке Екатерине было весело, а даме в возрасте, наверное, было не до смеха. В этом есть оттенок грубой любви в шутовству, который очень свойственен русским дворам того времени. Но Елизавета вряд ли хотела кого-то сознательно обидеть на этих маскарадах. Главное, чтоб было весело! И все смеялись, даже если у иных это был смех сквозь слезы. Но было действительно весело.

Императрице был свойственен хороший вкус, она любила, чтоб было красиво. На нее работали лучшие архитекторы. Дворцы украшала роскошная мебель, правда, ее нещадно били при переездах. Императрица с интересом относилась и к разного рода инженерным игрушкам. Во дворце была установлена подъемная машина, нечто вроде лифта: два мягких дивана поднимали гостей на второй этаж и также благополучно спускали вниз. Кто-то из дипломатов описывает даже самодвижущиеся экипажи – чудо XVIII века, которое не прижилось, кроме как во дворце.

Балы следовали один за другим, их должны были давать особы двух первых классов. Строго этикета на этих балах не придерживались, все было очень демократично. Хозяева никого не встречали и не провожали, императрица не была исключением. Вначале карты и танцы, потом ужин, на котором царская семья сидела за столом, остальные ели стоя. Поели, и опять танцевать. «Нигде не танцуют менуэт так выразительно и благопристойно, как в Петербурге», – такую оценку дал этим балам французский балетмейстер Ланде. Удивительно, но Елизавета устраивала даже детские балы, то есть разрешала детям появляться при дворе вместе с родителями. На одном из таких балов присутствовало около восьмидесяти детей с родителями и гувернантками, была там и сама императрица. Европа на эти вольности смотрела с осуждением.

Про Елизавету говорят, что ее закрутил «вихрь наслаждений», Державин, напротив, называл ее в стихах «спокойной весной». Весна – это понятно, красавиц всегда сравнивают с весенним праздником, но почему «спокойной»? Наверное, потому, что характер ее был понятен, она была нравственно здоровым человеком, без истерии, без излишней жестокости. Она подражала западным дворам, одевалась по французской моде, но при этом оставалась русской в быту и поведении. Уже пребывая на троне, она осталась верна национальным праздникам, любила святочные игры и Масленицу, щи и гречневая каша не уходили с ее стола. И, скажем еще, она была милосердна, и все это знали. В ее правление был разработан проект уголовного уложения. Комиссия по уложению постаралась, наказания в них были один страшнее другого. Елизавета отказалась их подписывать и потребовала смягчения наказаний.

Она не любила подписывать государственные бумаги, но при этом была хорошим дипломатом. Шуткой, улыбками, приятным обхождением она умела добиться того, что нужно было в данный момент и ей самой, и государству. Иллюстрацией этого являются ее отношения с Шетарди. Екатерина пишет: «Довольно часто случалось, что когда ее императорское величество сердилась на кого-то, она не бранила за дело, за которое бы следовало побранить, а брала предлогом что-нибудь такое, за что никто и не мог бы думать, что она могла рассердиться». Этот опыт переняла и Екатерина II. Валишевский пишет, что Елизавета отличалась большой скрытностью. «Никогда она не была так любезна с людьми, как в ту минуту, когда готовила им погибель. Но это опять-таки принадлежит к области вечно женского». Здесь хочется вспомнить Лестока: она его обнадежила, а потом арестовала.

Когда умерла Анна Леопольдовна, Елизавета плакала долго и искренне. Конечно, ее мучила совесть. И еще она боялась, что с ней самой может случиться та же история, что с несчастным Иваном Антоновичем. Причем страх этот не уходил, а со временем только ужесточился. Во второй половине своего царствования распорядок ее дня, и раньше весьма прихотливый, и вовсе разладился. Она боялась ночи, боялась одиночества, а потому создала вокруг себя некую команду, узкий круг женщин, который насмешливо называли «чесальщицами пяток». Не знаю, чесали ли ей пятки или это только выдумка острословов, но каждую ночь эти женщины сидели рядом с императрицей, разговаривали вполголоса и не давали ей уснуть. Засыпала она только на рассвете. В круг «чесальщиц» входили самые главные дамы государства: Воронцова (в девичестве Скавронская), две Шуваловых (семья эта очень входила в силу) – Елизавета Ивановна, сестра фаворита, и Мавра Егоровна, жена Петра Шувалова; близким человеком была также вдова адмирала Головина по имени Мария Богдановна. Последнюю Елизавета прозвала «хлоп-бабой», можно представить, какой у той был характер. Все эти дамы не только пересказывали императрице последние события и сплетни, но пеклись и о собственном благе. Близость к императрице позволяла им выгодно решать дела собственные и своих мужей.

Про Екатерину I пишут: не то чтобы она была пьяницей, но выпить очень любила. Некоторые обвиняют в наследственной привычке и Елизавету. Это неправда. Любила она легкое пиво и венгерское вино, не чуждалась, если этого требовалось по случаю, и рюмки водки, но не более. Мардефельд написал в донесении к Фридриху: «Она ни в чем себе не отказывает, как и мать ее Екатерина, только Вакх не принимает в том никакого участия».

О любовных делах императрицы я уже писала, но запамятовала сообщить о дальнейшей судьбе Алексея Шубина. Видно, сильно Анна Иоанновна не любила Елизавету, и очень горячо в ней было желание досадить цесаревне, если она сослала ее возлюбленного аж на Камчатку. Думаю, что сама императрица не знала, насколько это далеко от Петербурга. Туда ссылали только самых опасных преступников.

О возвращении Шубина Елизавета стала хлопотать сразу, как только Анна Иоанновна умерла. Регентша Анна Леопольдовна готова была исполнить просьбу Елизаветы, но это было трудно сделать. В прошлое царствование Тайная канцелярия трудилась на совесть, а так как было много политических дел, то людей часто ссылали, не указывая в бумагах место ссылки, так что их и сыскать было нельзя. Придумана была еще и другая хитрость: подследственным меняли имена или в документах вовсе не указывали имени: мол, сослан туда-то, а кто – неизвестно.

Место ссылки Шубина было известно, но путь на Камчатку мог занять год, а то и больше. Тем не менее его там разыскали. Выяснилось, что он был принудительно женат на камчадалке. Когда Алексей Шубин в 1743 году добрался наконец до Петербурга, Елизавета была уже императрицей. Перед ней предстал не прежний веселый и удалой красавец, а измученный, обиженный, потерявший себя человек. О возобновлении прежних отношений не было и речи, сердце государыни было занято Алексеем Разумовским.

Но Алексей Яковлевич Шубин был вознагражден за свои страдания не только богатством – ему были пожалованы богатые вотчины во Владимирской губернии, – но и чинами. Он стал майором лейб-гвардии Семеновского полка, был также произведен в генерал-майоры и награжден высшим орденом России – Св. Александра Невского. Как он жил по возвращении из ссылки, мы не знаем, известно только, что умер он в 1765 году.

К нашему рассказу следует добавить сведения, которые невозможно проверить. В 1743 году д’Альон писал в письме: «Мне удалось узнать, что императрица воспитывает с большой заботливостью девочку. Ей от девяти до десяти лет, и ее выдают за близкую родственницу императрицы». Посланник стал наводить справки и в дипломатической переписке сообщил уже с уверенность, что это дочь Елизаветы и Разумовского. Позднее д’Альон с той же уверенностью стал утверждать, что отцом девочки был не Разумовский, а Шубин. Рассказ о дальнейшей судьбе девочки неким отзвуком перекликается с судьбой княжны Таракановой. Валишевский пишет про девочку: «Доверенная вначале мадемуазель Шмит, потом, после ее ссылки, греческому купцу, девочка была этим последним, получившим от Елизаветы 6000 рублей, привезена в Москву. В то же время д’Альон узнал, что она была включена в число почетных дам императрицы. Но вот и разъяснение: в1740 году дворцовый журнал упоминает мадемуазель Шмит как гувернантку племянницы Разумовского, а мы знаем, что одна из племянниц фаворита, Авдотья, была почетной дамой, начиная с 1743 года». Господину Валишевскому все ясно, а мне так нет. И вообще: «Был ли мальчик», то бишь, девочка? Племянница Разумовского Авдотья стала супругой Андрея Бестужева (сына канцлера), а Алексей Петрович похвалялся кому-то из иностранных послов, кажется Мардефельду, что невестка у него дочь императрицы. Словом, все это смахивает на пустые домыслы.









Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.