Онлайн библиотека PLAM.RU


Бои в Польше и Германии

После прорыва фронта западнее Вислы 311-я дивизия преследовала части противника, как говорится, на всех парусах. Гитлеровцы были бессильны сдерживать натиск двух фронтов: 1-го Белорусского под командованием маршала Г. К. Жукова и 1-го Украинского маршала И. С. Конева. Там, где противник намеревался удержать выгодный рубеж или город, он попадал в окружение наших войск. Словом, мощной, неудержимой лавиной неслись наши войска на запад.

Наша дивизия, окрыленная успехом преследования противника в составе 61-й армии генерала П. А. Белова и 89-го корпуса генерала М. А. Сиязова, находилась на самом правом фланге армии. 17 января 1945 года 311-я дивизия освободила города Надажин и Брвинув. В этот же день польская армия освободила Варшаву. На пути нашего преследования был освобожден г. Сохачев, а затем 22 января — г. Иновроцлав. В этих городах были захвачены большие боевые трофеи. В тот момент, когда дивизия освобождала окраину города Иновроцлав, в центре города в двухэтажном доме, которое занимало гестапо, по словам очевидцев, творился страшный переполох. Напуганные нашим стремительным наступлением, немцы выпрыгивали из окон в надежде успеть удрать. Не все успели, некоторые попали к нам в руки.

Когда город был полностью освобожден, жители вышли на центральную площадь, чтобы приветствовать своих освободителей. Стихийно возник многолюдный митинг, на котором мне пришлось выступить. Кругом, на площади и соседних улицах, ликовал народ. Люди рвались к нам, обнимали, целовали и пытались добрыми словами выразить благодарность освободителям. Многие — и мужчины, и женщины — не скрывали слез.

Выбраться из толпы было невозможно, как ни старались. Наконец кто-то из офицеров комендантского взвода, используя команду солдат, сумел нас вывести.

Быстро нашли для нас квартиру одного польского профессора, где я смог в спокойной обстановке по личной радиостанции связаться с передовыми частями и поставить им задачи на ночь. Местные власти хотели как можно лучше, удобнее нас разместить. В этой квартире остановились я и мой заместитель по политчасти полковник Хирный. Я быстро связался по рации с передовыми полками дивизии и отдал необходимые распоряжения.

В доме никто нас не беспокоил. Хозяева предлагали поужинать с ними, но мы отказались, чтобы не очень их затруднять. На ночь нам постелили постели. Постельное белье было настолько белоснежным, что мы не решились даже притронуться к нему, так и просидели всю ночь за телефоном и рацией, докладывая начальству о положении дел и ставя задачи подчиненным.

Два наших стрелковых полка находились западнее Иновроцлава, а третий — восточнее. Утром полки первого эшелона дивизии, атаковав арьергардные части противника, начали продвигаться, а второй эшелон дивизии, третий стрелковый полк, вошел в город. Чтобы не ударить в грязь лицом, бойцы и офицеры этого полка надели перед выступлением новое обмундирование, хранящееся в ранцах, и во всем параде с дивизионным оркестром прошли по улицам города. Начальник штаба дивизии полковник Новиков, зам. командира дивизии по политчасти полковник Хирный и я стояли на тротуаре, пропуская полк перед собой. Услышав звуки оркестра, жители высыпали из своих домов и приветствовали проходивший полк. Бойцы подтянулись и шли, не ломая равнение. Мы решили тоже немного пройти по улице, а потом уже сесть в машины и выехать вперед в полки первого эшелона. Когда мы тронулись в путь, люди подбегали к нам, жали руки, кто был подальше — слали воздушные поцелуи, а один из ксендзов схватил полу моей шинели и поцеловал ее. Так исключительно душевно встречали и благодарили нас, а в нашем лице Советскую Армию за освобождение своего города от фашистской оккупации. Тепло было на душе от такого сердечного, доброго отношения польского народа к нам, к нашей армии. Это еще больше вдохновляло бойцов на борьбу с ненавистным врагом.

Продвигаясь по территории Польши, мы сражались с фашистами, но чаще преследовали их. Сейчас я даже не припомню какого-либо значительного боя.

Чтобы не дать возможности отступающим немецким частям оторваться от преследующих их частей нашей дивизии, стрелковые части мобилизовали гражданский конный транспорт. Повозки везли тяжелую солдатскую выкладку, легко раненных бойцов, радистов и телефонистов с аппаратами. Таким образом догоняли отступающего противника, не давая ему возможности где-либо закрепиться.

Вспоминается такой случай. Командир 1069-го стрелкового полка подполковник Закки Хабибуллин, преследуя со своим полком противника, «восседал» (другое слово трудно подобрать) с офицерами штаба на повозке с серебряными украшениями и большими кистями по четырем углам. Нельзя было без улыбки смотреть на эту картину. Вполне очевидно, что никто из тех, кто ехал на этом катафалке, а это был именно катафалк, не знал о его прямом назначении, полагая, что красивая «колесница» предназначалась для выездов польской знати.

Я, как командир дивизии, видя, как используется мобилизационный транспорт, не считал это нарушением дисциплины. Нельзя было отставать от удирающего противника и давать ему возможность закрепляться на удобном для обороны рубеже. Еще Суворов учил: «Нужно, невзирая на труды, преследовать неприятеля денно и нощно, пока истреблен не будет». За сутки части делали по 40–50 км, а ведь это было нелегко. Мы, командиры, прекрасно понимали это и не только не возражали против инициативы бойцов использовать гражданский транспорт, но и поощряли их.

На это, однако, совершенно иначе смотрел наш командир корпуса генерал Городинский, когда мы еще воевали в Латвии. Тогда нам тоже приходилось преследовать отступающие части противника кто на чем горазд, и благодаря этому мы не давали ему останавливаться и закрепляться. Городинский с 3–4 здоровенными солдатами с топорами выезжал вперед и встречал на маршруте части корпуса. По его приказанию солдаты совершали экзекуцию над всем транспортом. За разведкой двигались колонны полков. Впереди колонны, как правило, в карете, часто старинной, ехали командиры полков. Увидев на дороге командира корпуса, они сходили со своих карет и с докладом подходили к нему. Тот, приняв доклад, приказывал отвести карету в сторону от дороги и отпрячь лошадей, а затем, театральным жестом опереточного артиста указывая рукой на карету, подавал команду своим молодцам: «Руби!» Исполнители с топорами со знанием дела ретиво бросались к карете, которая под их ударами быстро превращалась в щепу. Городинскому, видимо, эта безобразная сцена доставляла радость: он весь сиял от приятного чувства исполненного долга, что пресек страшное зло. Однажды, стоя рядом, я произнес знаменитое гоголевское: «Александр Македонский — герой, но зачем же стулья ломать?» Городинский сверкнул на меня глазами, но не ответил.

Командиры полков и частей, взирая на сцену уничтожения средств передвижения, ждали, что после этого гром обрушится и на их головы, но Городинский, довольный совершенной казнью кареты, милостиво их отпускал. Понурив головы и наверняка испытывая чувство стыда за всю эту вакханалию, творимую большим командиром, они уходили догонять свои части.

Мои просьбы не лишать уставших командиров транспорта, с помощью которого они имели возможность немного отдохнуть перед боем и не отставать от своих передовых подразделений, на танках и машинах преследующих противника, были гласом вопиющего в пустыне. Не встречая с моей стороны поддержки, Городинский несколько усмирял пыл в моем присутствии и уже без особого вдохновения «рубил» все нетабельное, что встречалось в колоннах. «Рубил» он не только кареты и повозки, на которых сидели бойцы, уставшие от продолжительного преследования врага, но и велосипеды, которые использовались саперами, связистами и всеми, кому они были нужны. После очередного «наведения порядка в колоннах» на дорогах валялись груды искалеченных велосипедов — результат неуемной энергии трех верзил с топорами.

Городинскому не все и не всегда, надо сказать, сходило с рук. Был такой случай. Как-то он пропускал колонну медико-санитарного батальона дивизии, который следовал за войсками на табельных автомашинах. Ястребиный глаз командира корпуса выхватил из потока одну из грузовых машин медсанбата, в открытом кузове которой ехали медсестры, причем одна из них, сестра-хозяйка медсанбата, сидела в кресле. Остановив машину, Городинский приказал вытащить из кузова это кресло. Медсестры не догадывались, зачем это нужно, но исполнили приказание и стащили кресло на землю. Встав в свою любимую героическую позу, чтобы впечатление было еще более неотразимым, Городинский приказал: «Руби!» Сестра-хозяйка, услышав команду, во весь голос закричала:

— Дурак такой! Что ты делаешь?! Это ведь зубоврачебное кресло, казенное!

Городинский сразу опешил и от «дурака», и от своей ошибки, но, спохватившись, крикнул сестре-хозяйке:

— Пять суток ареста!

Продолжать начатую экзекуцию ему явно не хотелось, хотя кресло уже было испорчено топорами.

В тот же день на привале Городинский позвонил мне и приказал, чтобы я посадил сестру-хозяйку медсанбата на гауптвахту на пять суток.

— За какую провинность сажать хорошую сестру?

— За грубость, — ответил он.

— А как с креслом быть? Зубной врач остался без своего основного инвентаря, — ответил я командиру корпуса.

— Пусть командир медсанбата подаст заявку в санитарный отдел армии.

Да, подумал я, санитарный отдел будет выдавать кресла, а ты будешь их рубить.

Сестру-хозяйку я, конечно, не посадил, а Городинский после этого ни разу так и не вспомнил о неприятном инциденте. Он, как мне показалось, потерял интерес к этому «очень важному» делу.

Своей кипучей деятельностью он ровным счетом ничего не добился. После очередной маршевой проверки все в частях оставалось без изменений: появлялись снова кареты, тарантасы, повозки, самоходы и прочие гражданские средства передвижения. Как сейчас вижу: солдат-связист с тяжелой катушкой кабеля лихо катится по грязи на велосипеде, у которого только половина руля. Мы с моим шофером были поражены его виртуозности. А как здорово бойцы освоили езду на самокатах! Диву давался, когда и где они успевали этому научиться.

Именно благодаря, с точки зрения командира корпуса, маршевой недисциплинированности, дивизия своевременно выходила в назначенные пункты и быстро развертывалась для боя. Не случайно же за умелые действия в Прибалтике дивизия была награждена орденом Суворова II степени и получила наименование «Двинская».

Преодолев, как говорится, «на рысях поляну», 27 января дивизия подошла к германской границе (бывшей) и в ночь на следующий день пересекла государственную границу Германии в районе города Шнайдемюль. Этот город — крупный узел железных и шоссейных дорог, сильный оборонный рубеж противника, прикрывавший с юго-востока подступы к Померании. Нас обогнали соединения 2-й танковой армии генерала Богданова. 311-я дивизия, используя успех танковой армии, прорвавшей оборону противника восточнее Шнайдемюля, вошла в прорыв, захватила железнодорожную станцию и блокировала город. На железнодорожной станции города дивизия захватила 25 эшелонов с техникой и военным интендантским имуществом. Одних только теплых на меху сапог было несколько тысяч пар. Они, видно, предназначались для летчиков и танкистов.

Дивизии была поставлена задача овладеть городом, который немцы здорово обороняли. В помощь нам прибыли командующий артиллерией 61-й армии и несколько артбригад и артполков «катюш» артдивизии H. A. Зернова. Наступление частей дивизии для овладения городом было организовано довольно быстро. Вся приданная и поддерживающая артиллерия и артиллерия дивизии и полков обрушилась на город. Немцы оборонялись с большим упорством, по их обороне можно было судить, что силы в городе были немалые.

На третий день нашего — почти безрезультатного — наступления на этот город меня вызвал к телефону командующий 61-й армией генерал-полковник П. А. Белов. Он был очень недоволен тем, что дивизия плохо действует в городе, где, как он выразился, всего две-три сотни немцев, а мы столько времени возимся, и результатов никаких. Я не мог ответить доказательно на его упреки, так как у нас не было еще «языка» и, следовательно, никаких данных о противнике. Но по тому, как он оборонялся на всех направлениях города, было очевидно, что перед нами крупная немецкая группировка. Я все-таки высказал свое мнение командующему армией, что мы имеем дело, скорее всего, не с сотнями, а с тысячами немцев и одной дивизии мало, чтобы овладеть городом.

Как уже потом стало известно, «гарнизон Шнайдемюля насчитывал до 28 тысяч солдат и офицеров, более 100 полевых орудий, 84 зенитных пушек, 26 самоходок, 18 танков и около 100 минометов». Группировка противника была подчинена командиру 14-го танкового корпуса, а в нашей 311-й дивизии, когда она блокировала город, насчитывалось около 4 тысяч солдат и офицеров. Если бы в те дни противник не отсиживался в окруженном нами городе, превосходя нас в семь раз по численности, а действовал более активно и решительно, думаю, нам пришлось бы несладко.

После 3 февраля мы получили задачу сдать блокаду 47-й армии и быстро выйти в район Шепланке, где располагался командный пункт 80-го стрелкового корпуса генерала Верасбицкого, в подчинение которого мы временно вошли. Верасбицкого, хорошо подготовленного командира, я знал еще до войны, по Дальнему Востоку. Мы оба командовали под Благовещенском разведбатами в разных дивизиях, но в одном корпусе. Он немного изменился внешне — сейчас он носил очень красивую бороду.

Дивизию в срочном порядке вывели в район Шепланке, чтобы остановить и уничтожить контратакующего противника. Штабу корпуса, в силу сложившейся обстановки, приказывалось отойти назад, сменить свой командный пункт, а 311-й дивизии — занять оборону в районе Шепланке и отразить танковые контратаки противника.

Прежде чем продолжить рассказ о последующих действиях нашей дивизии, хочу остановиться на том, чем же закончились бои за Шнайдемюль.

Как стало известно позже, войска правого крыла 1-го Белорусского фронта значительно продвинулись на запад и пресекли все попытки противника оказать помощь и вывести из окружения свои войска, блокированные в городе. Нашу дивизию, о чем я писал выше, сменила оперативная группа 47-й армии в составе трех стрелковых дивизий под руководством командира корпуса генерала Кузьмина.

Утром 13 февраля командир 14-го танкового корпуса противника Штейнер, который возглавлял оборону города, приказал гарнизону пробиваться из окружения в северном и северо-западном направлениях вдоль реки Кюддов и соединиться с главными силами гитлеровских войск в районе Ландек. Из окружения противник выходил пятью группами до 20 тысяч человек с танками, артиллерией и автомашинами. В ночь на 14 февраля 1945 года шнайдемюльский гарнизон прорвал оборону блокирующих его частей и начал продвигаться в северном и северо-западном направлениях, по назначенным ранее маршрутам. Это очень осложнило обстановку в районе Шнайдемюля. Только после того, как противник оставил город, соединения нашего корпуса смогли овладеть им, очистив от специально оставленных здесь разрозненных вражеских групп.

Уничтожение прорвавшейся группировки противника было возложено на 79-й стрелковый корпус. Враг принес много неприятностей нашим тыловым частям, которые не ожидали его появления. В течение 5–6-дневных боев вырвавшаяся из окружения шнайдемюльская группа противника была уничтожена.

После всего этого генерал П. А. Белов, мой командующий корпусом, никогда не напоминал мне о шнайдемюльских боях и своей оценке сил противника.

Продолжаю прерванный рассказ. Мы, не теряя ни минуты, разведали наиболее опасные направления контрудара противника, заняли оборону на указанном нам рубеже, организовали систему огня всех видов, особенно противотанкового, и выслали вперед разведку. Наблюдательный пункт дивизии разместили на бывшем НП командира 80-го стрелкового корпуса.

Наступил вечер, стало темнеть, как вдруг на наш НП неожиданно прибыл генерал А. И. Яновский. Мы представились друг другу, хотя я сразу узнал его и он, видимо, узнал меня тоже. Видя его улыбку, я спросил, помнит ли он меня.

— Конечно, я вас узнал, — ответил Яновский. — Я помню вас еще совсем молодым командиром 1-й Кавказской стрелковой дивизии, — и назвал мою фамилию.

Яновский рассказал, что является заместителем командира 80-го корпуса и возвращается от передовых частей, которые, подвергшись танковому удару противника, дрогнули, но ему удалось остановить части корпуса и дать отпор неприятелю.

Я знал Яновского в бытность мою в Батуми в 1925–1926 годах на должности командира стрелкового взвода в 1-м Кавказском стрелковом полку, а Александр Иванович в те годы уже командовал 1-й Кавказской стрелковой дивизией, в состав которой входил и наш полк. Он носил два ромба, часто бывал в полку, собирал нас, молодых офицеров, и проводил командирские тактические занятия. Пройдя всю гражданскую войну, вошел с советскими войсками в Закавказье в должности командира дивизии. Это был образованный, интеллигентный человек, всегда спокойный, ровный и очень доброжелательный по отношению к своим подчиненным, на удивление простой в общении. Будучи командиром дивизии, перед каждыми большими тактическими учениями в поле он писал брошюры, в которых доходчиво излагал, как надо действовать, решая те или иные тактические задачи. Их печатали в дивизии и рассылали всем командирам рот.

Помню, как в тридцатые годы проводился набор молодых командиров на переподготовку для железнодорожных частей, в том числе и по службе тяги. В молодые годы я увлекался техникой и решил сдавать предварительные экзамены, которые проводились в помещении штаба дивизии. Письменные и устные задания оказались очень легкими, и я за все получил «отлично».

Но последнее слово оставалось за командиром дивизии. Выдержавших предварительные экзамены оказалось немного, и командир дивизии вызвал нас к себе для беседы. Первым в кабинет к Яновскому вошел я. Он похвалил меня за хорошие оценки и сказал, как всегда в своей манере, ровным, спокойным голосом:

— Вам я не советую уходить в железнодорожные части. В стрелковых частях вы на месте. Из вас в конечном счете получится хороший командир, и вы будете, судя по вашей работе в полку, хорошо продвигаться по службе. Нам нужны в дивизии хорошо подготовленные офицеры. Я не хочу отпускать вас в железнодорожные войска. Вы нужны нам, нашим войскам «царицы полей». Я вычеркну вас из списка сдавших предварительные экзамены, — сказал он и вопросительно посмотрел на меня.

Я не стал возражать, и он аккуратно вычеркнул из списка мою фамилию. Я до сих пор благодарен Александру Ивановичу Яновскому за то, что он удержал меня от необдуманного шага и в той или иной степени определил мою дальнейшую судьбу.

Неожиданная встреча со своим бывшим командиром дивизии очень обрадовала меня. Мы всю ночь вспоминали «дела давно минувших дней», то время и наших бывших однополчан. Он был рад, что оказался прав в отношении моей военной карьеры: мы оба теперь были генералами и я сейчас, как он тогда, был командиром дивизии. Проговорили всю ночь.

На рассвете Яновский уехал в штаб 80-го стрелкового корпуса. Впоследствии Александр Иванович часто приезжал ко мне на КП или НП дивизии и всегда был очень желанным гостем.

После окончания войны в 1946 году, когда я, как и многие фронтовики, учился на Высших академических курсах при Академии Генерального штаба в Москве, мы случайно встретились с Яновским на Арбате. Были страшно рады увидеть друг друга живыми и невредимыми. В то время он уже был доктором технических наук, профессором и преподавал в одном из высших учебных заведений. Он предложил мне после академических курсов работать с ним вместе и одновременно готовить меня на кандидата, а потом и на доктора военных наук.

— Я вам буду помогать и уверен, что вы без особого труда справитесь с этой подготовкой, — уговаривал он меня.

Я поблагодарил его за предложение, но отказался. Мне был 41 год, тянуло в войска. Я был не готов к научной карьере. Окончив курсы с оценкой «отлично», я отправился в войска, где командовал стрелковым корпусом.

Когда я бывал в Москве, мы часто встречались с Александром Ивановичем, и я всегда был рад видеть его здоровым и бодрым, хотя он был уже совсем немолодым человеком, лет на двадцать старше меня, но в моей памяти он остался навсегда одним из тех командиров, на которых хотелось походить.

В боях в районе Шепланке мы взяли много пленных трех различных частей. Наша дивизия затем наступала в направлении города Арисвальде, где оборонялась большая группа немецких войск. На флангах дивизии, сжимая кольцо окружения г. Арисвальде, действовали соединения 9-го гвардейского и 80-го стрелкового корпусов. Дивизия наша наступала непосредственно на город. Противник упорно, как в Шнайдемюле, оборонял его. Нам удалось овладеть небольшой окраиной города, где находилась мельница с огромными складскими помещениями и такими же бетонными подвалами. В этих подвалах мы организовали свой КНП. Наученный, видимо, опытом предыдущих боев под Шнайдемюлем, командующий 61-й армией генерал-полковник Белов уже не делал преждевременных оценок противника и решил усилить дивизию несколькими дивизионными 152-мм гаубицами и 160-мм минометами. Теперь мы были во всеоружии.

Чтобы не терять при штурме города людей, я решил использовать всю дивизионную и приданную артиллерию на прямой наводке. С командирами 152-мм дивизионов договорился легко, хотя гаубицы, как правило, на прямую наводку не ставятся. Первый залп огня давался из всех орудий по противнику, который засел в зданиях и подвалах в 100–150 м от нас. Несколько дальше вели огонь 160-мм минометы. Больше всего немцев было в подвальных этажах, окна которых чуть выступали над уровнем земли и использовались ими как бойницы. Интересно, в Германии в восточной ее части все окна подвальных этажей смотрели главным образом на восток. Это было предусмотрено в прошлом на случай войны с восточным соседом. В западной части Германии с той же целью такие окна выходили на запад. Как мне было известно, это правило соблюдалось при строительстве всех зданий, чтобы легче было обороняться в населенных пунктах.

После первых двух залпов огонь переносился на 100–150 м вперед, соответственно перемещалась и артиллерия. Пехота быстро продвигалась сначала до рубежа разрывов снарядов, выковыривая полуоглушенных, обезумевших немцев из укрытий. Так, шаг за шагом без больших потерь проникали мы глубже в город, пока гитлеровцы ожесточенно сопротивлялись. Надо сказать, что их сопротивление после нескольких скачков нашей артиллерии ослабевало, а здания превращались в руины. Наш огонь, против которого не было защиты, действовал на фашистов убийственно. Мы же сохранили сотни солдатских жизней, что в конце войны имело особое значение.

Потом уже стало известно, что около 7–8 тысяч фашистов вышли из города Арисвальде в северном направлении и вне его стен были пленены, а сопротивляющиеся — уничтожены. В самом городе немцы понесли большие потери, что было видно из показаний генералов и офицеров, взятых в плен нашими войсками.

«Моя дивизия, — показывал пленный полковник Каппе, — имевшая перед боями в районе Арисвальде более 10 тысяч личного состава, была разбита и перестала существовать в течение пяти дней».

Овладев Арисвальде, 311-я дивизия продвигалась в северо-западном направлении, ведя бои на всем протяжении до г. Штаргарда. Очень тяжелые бои шли на рубеже Шенвардер до реки Ина. На шоссейных дорогах устанавливались заграждения и особенно густо ставились противотанковые мины. Все населенные пункты были предварительно приспособлены к круговой обороне. Плотный огонь из пулеметов велся как с верхних этажей домов, так и из полуподвальных помещений. Населенные пункты располагались густо: преодолев с большими трудностями один, чуть ли не сразу натыкались на другой. У себя дома немцы дрались ожесточенно, со звериной злостью, часто неразумно контратаковали и гибли.

Шел февраль. Грязь была всюду. Обувь сырая, обмундирование заляпано грязью. В первых числах марта 1945 года, наступая на штеттинском направлении, мы подошли к городу Штаргарду, крупному узлу немецкой обороны. До 4 марта дивизия в тесном взаимодействии со всеми соединениями 61-й армии, в составе которой находилась, дралась за этот город и наконец овладела им. Здесь была освобождена большая группа пленных из западных стран и много советских людей, угнанных фашистами в рабство.

Когда я вошел в город, первое, что бросилось в глаза, был пух, летающий всюду. Я невольно вспомнил статью И. Эренбурга, где он писал, что настанет день, когда от фашистов полетит пух. Эренбург пользовался большой любовью у солдат и офицеров, и, как только появлялась его очередная статья, газеты немедленно расхватывались. Писал он остро, целенаправленно и доходчиво. Статья настраивала бойцов на месть, что было осуждено Центральным Комитетом КПСС. Но бойцы решили воплотить в жизнь то, о чем писал Эренбург. Они вспарывали перины, подушки и высыпали их содержимое на улицу. Командиры пытались прекратить эту самодеятельность, но было уже поздно. В воздухе носились хлопья белого пуха, словно хлопья снега.

Возвращаясь от командующего армией, который вызывал мня на свой КП для того, чтобы поставить перед дивизией дальнейшую боевую задачу, я отправился через Штаргард далее на запад, рассчитывая, что части дивизии должны быть много западнее города. Со мною, как всегда при переездах, шли три машины: на одной — я с радистом личной радиостанции и адъютантом, капитаном Ивановым, на двух других — несколько человек комендантского взвода и мой ординарец Веня Смирнов.

Мы уже выехали далеко за город. Наших частей нигде не было видно, и я забеспокоился. По расчету времени они должны были находиться здесь, западнее города. Я приказал остановить машину, вышел из нее и, отойдя шагов на десять, стал смотреть в бинокль. Вдруг слева, не далее 500 м от дороги, я увидел два немецких орудия, направленных в нашу сторону. В тот же миг прогремели два выстрела, снаряды разорвались возле наших машин. Сразу же после выстрелов орудия снялись с позиций и исчезли.

Когда я подошел к машинам, то увидел, что мой ординарец Веня Смирнов и два бойца комендантского взвода убиты. Моя машина вся изрешечена осколками снарядов, особенно передок, а лежащая на сиденье моя карта пробита осколками.

Только после того, как из оставшихся бойцов было организовано круговое наблюдение за местностью, я увидел начальника штаба 1071-го полка майора К. Д. Юркина с ротой разведчиков. Мне не хотелось спрашивать Юркина, почему задержался полк, было ясно, что причиной тому были бесхозные табачные склады.

Так как Штаргард брали в основном с флангов, город разрушен не был. Многие жители покинули его, бросив дома и магазины, как только наша разведка приблизилась к городу. Фашисты рассказывали им байки о нашей жестокости, но с течением времени оставшиеся местные жители уже сами могли судить о нас. Во время боев они укрывались от снарядов в своих крепких подвалах, а после того как мы выгоняли гитлеровцев, спокойно возвращались в свои дома.

Гибель Вени Смирнова и двух бойцов комендантского взвода, которых я тоже хорошо знал, стала настоящим горем для меня. Я не находил себе места. Веньку любил, как родного сына, а он видел во мне отца. Мы очень привязались друг к другу. Веня был непосредственным, мягким, ласковым, заботливым. Ему было около 20 лет, но, по сути, это был ребенок без какой бы то ни было хитрости или лукавства. Хорошо играл на гармошке и в редкие свободные минуты все порывался научить меня, но мне «медведь на ухо наступил», и ничего не получалось, что его очень огорчало.

Мне не везло с ординарцами, а может, им со мной. Первого — Степана Антоненко — я отпустил в отпуск на несколько дней, когда мы дрались под Псковом. Возвращаясь, он не сумел найти дивизию, она была уже в пути. Второй — Николай Ворожцов — погиб от пули снайпера, и вот теперь третий, к которому я привязался всей душой.

Какой-то рок их преследовал, и я решил отказаться от постоянных ординарцев.

Когда в Латвии погиб Николай Ворожцов, которого я очень ценил как замечательного человека и прекрасного ординарца, офицеры дивизионных частей нашли в противотанковом дивизионе Веню Смирнова и направили его ко мне в блиндаж для, так сказать, собеседования. Он явился, вытянулся и доложил:

— Прибыл в ваше распоряжение красноармеец Смирнов.

— Хочешь быть ординарцем у командира дивизии? — спросил я его.

— Нет, не хочу, товарищ генерал, — ответил он.

— Почему же не хочешь? — спросил я. У него было светлое, почти детское лицо.

— Потому что вы злой, — но тут же поправился: — Очень строгий.

— Злой я на врагов наших и еще на тех, кто дерется плохо, а строгим я обязан быть, как положено каждому командиру. Давай так договоримся: ты побудешь у меня суток трое, а потом поступишь, как хочешь. Неволить тебя я не буду.

И Веня Смирнов остался. Уже через сутки он вполне освоился со своим новым положением. Я был доволен им, и чем дальше, тем больше. Все, что надо было делать, делалось им без напоминания. У меня всегда было курево, спички, чистый носовой платок. Иногда он снабжал меня трофейными леденцами, аккуратно завернутыми в чистую бумагу. Он любил сладости и думал, что все их любят. Я его не разочаровывал.

Насколько я помню, Веня был единственным сыном у матери. Она писала ему на фронт нежные, ласковые письма, которые заканчивала словами: «Целую твои беленькие ручки».

После гибели Веньки я поручил офицерам отделения кадров дивизии написать его матери очень теплое письмо. Я понимал, что горе этой женщины не смягчить ничем. Сам пытался выбрать время, чтобы написать ей, но не смог найти нужных слов и боялся еще больше разбередить ее рану. До сих пор, сколько уж лет прошло, не могу простить себе, что так ей и не написал.

После овладения Штаргардом наступление частей нашего корпуса продолжалось на штеттинском направлении. Успехи наших войск в целом и 34 дивизий в частности достигались смелым маневром частей и подразделений и созданием превосходства в силах и средствах над противником на главном направлении. Кроме того, дивизии достаточно полно усиливались артиллерией, танками, и их боевые действия хорошо обеспечивались авиацией. Например, нашу 311-ю стрелковую дивизию поддерживала целая артиллерийская дивизия генерала H. A. Зернова, два полнокровных танковых батальона (один из них тяжелый) и полки штурмовой авиации.

Чем дольше мы гнали и теснили немцев, тем плотнее становились их боевые порядки. У себя дома они отбивались зло, упорно, с ожесточением загнанного в угол зверя. Оборонялся каждый рубеж, каждый населенный пункт. Наступая, мы ориентировались по картам, которые очень неточно отображали местность: если на карте был показан чистый лес, на самом деле в этом лесу могли находиться заводские и фабричные постройки, коттеджи. Вести бой в таком «лесу» было тяжело, так как все каменные постройки были приспособлены к ведению огня из пулеметов и пушек. Оборонявшийся в лесу неприятель стремился заставить нас развернуть как можно больше сил на подступах к населенному пункту и навязать нам длительную борьбу с уже ослабленными силами на его окраинах. По мере нашего продвижения к населенному пункту сопротивление противника нарастало, и поэтому возрастала напряженность боя.

Главная роль в боях за населенные пункты отводилась штурмовым группам. Они использовались для уничтожения гарнизонов противника, оборонявших отдельные здания. Состав штурмовых групп, в зависимости от объекта, был следующим: стрелковый взвод или рота, отделение или отделения саперов, химики с ранцевыми огнеметами, двумя танками или взводом танков и несколькими орудиями от среднего до крупного калибра, часто самоходно-артиллерийские установки.

Перед подготовкой боя в штабе дивизии мы тщательно продумывали способы борьбы с противником за тот или иной населенный пункт, а также инструктировали командиров штурмовых групп или отрядов.

Теперь мы действовали со знанием дела, имея за плечами богатый опыт войны. Надо сказать, что боевые успехи достигались четкой подготовкой боя. Большое внимание уделяли организации взаимодействия частей дивизии с приданными и поддерживающими частями, соседями, первых и последующих эшелонов.

Надо сказать, что противнику редко удавалось нарушить наши организованные удары, и они, как правило, проводились без каких-либо значительных изменений.

Основными моими помощниками при подготовке, организации и проведении боев были инициативный и смелый начальник штаба дивизии полковник Т. Я. Новиков, хорошо подготовленный офицер начальник оперативного отделения подполковник A. B. Неретин, исполнительный, очень симпатичный и скромный начальник инженерной службы подполковник Н. М. Ваганов, с которым всегда было приятно общаться, и, конечно, начальник разведки дивизии подполковник Е. Г. Шуляковский, друг Ваганова и такой же исполнительный и скромный человек, наделенный огромным чувством ответственности за порученное дело и безмерной отвагой. В работе по подготовке и мобилизации личного состава деятельное участие принимали офицеры политотдела дивизии, возглавляемого полковником В. И. Хирным.

Большую помощь оказывали нам начальник тыла дивизии подполковник Урюмов и его начальник штаба Л. Н. Хашковский. Они освободили меня и штаб дивизии от всех забот по обеспечению частей дивизии продовольствием и даже боеприпасами. Они образцово справлялись с материальным обеспечением частей дивизии.

Хуже было дело с артиллерией. После тяжелого ранения командующего артиллерией полковника Н. П. Кляпина артиллерию дивизии возглавляли недостаточно подготовленные офицеры, поэтому основную работу по подготовке артиллерии к бою приходилось перекладывать на свои плечи. Не раз в штабе дивизии вспоминали мы добрым словом Кляпина и очень жалели, что не было его с нами.

С 13 по 20 марта чрезвычайно тяжелые бои развернулись на восточном берегу реки Одер, южнее Штеттина. Гитлеровцы держались крепко, каждый метр надо было брать с боем. Трудно было очень еще и потому, что терять бойцов приходилось на последних этапах войны, хотя дрались они с таким энтузиазмом, что даже не приходилось торопить их с продвижением. Надо признаться, я не давал задерживаться командирам полков на наблюдательных пунктах, и, чтобы темпы нашего наступления не замедлялись, мы обеспечивали части дивизии огнем всей наличной артиллерии и танками, вплоть до тяжелых.

Дав некоторое время для продвижения полков, я переходил со своего НП на НП одного из командиров полков, действующего на основном направлении. Я предупреждал командира полка по телефону или рации, что ему пора переходить на новый НП, а сам переходил на его. Так было все время при наступлении на Финкенвальде и Альтдам.

Дивизию в то время поддерживал всей своей артиллерией командир артиллерийской дивизии генерал H. A. Зернов. Я видел, что ему, как артиллеристу, не были по душе частые смены наблюдательных пунктов. Он считал, что так часто переносить НП дивизии нельзя, и однажды даже пригрозил, что откажется поддерживать нашу дивизию. Я старался доказать ему, что нельзя давать возможность противнику закрепляться на новом рубеже. Кроме того, я постоянно требовал от Зернова не жалеть снарядов, которые он расходовал очень экономно, для поддержки наступления полков.

Наконец населенные пункты Альтдам, Хонендорф и Финкенвальде были нами захвачены. Целыми колоннами по железнодорожному мосту через Одер немцы удирали в Штеттин. И тут вся артиллерия Зернова, экономившая снаряды при нашем наступлении, всеми своими артбригадами открыла по удирающим такой массированный огонь, какой мне редко приходилось видеть и слышать.

Как же зол я был на Зернова! Он экономил снаряды, уверяя меня в ограниченном их количестве, когда они нам были очень нужны для успешного наступления, а теперь расходовал не жалея. Не берусь судить, кто из нас был прав.

Выйдя на восточный берег Одера, южнее Штеттина, дивизия расположилась в складках местности, укрывшись от наблюдения противника, и по приказу командующего занялась подготовкой передового батальона 1071-го стрелкового полка к форсированию реки. Нашей целью был захват дамбы на западном берегу Одера у населенного пункта Лунов. Ширина поймы реки в этом месте более 700 м при глубине от 30 до 70 см. Мы понимали, что при таких условиях форсирование Одера представляло собой огромную трудность. По мелководью переправочные средства до основного русла реки нужно было тащить на себе на виду у противника, под его прицельным огнем. Я относился крайне отрицательно к решению начальства форсировать устье Одера, так как это грозило огромными потерями личного состава дивизии. Но на войне рассуждать не полагается, получил задачу — выполняй. С командиром корпуса генералом Сиязовым и начальником штаба дивизии полковником Новиковым мы скрепя сердце вынуждены были полученную задачу выполнять и готовить передовой батальон по всем правилам.

17 апреля передовой батальон приступил к форсированию реки, вернее ее поймы. С первых же шагов стало ясно, что нас постигнет неудача и на наших глазах произойдет трагедия, равной которой еще не было. Чтобы все-таки предотвратить бессмысленные потери, я, на свой страх и риск, отказался от дальнейшего форсирования и просил командующего армией дать дивизии другой участок, южнее, где пойма не была столь широкой.

Докладывая командующему армией, я ожидал бурю негодования, но, к моему удивлению, генерал Белов спокойно выслушал все мои доводы и отменил свое решение. Теперь мы должны были форсировать Одер в 6 км юго-западнее города Цеден, где поймы не было. Дивизия передислоцировалась на новое место и 20 апреля почти без потерь форсировала Одер, а затем сосредоточилась в лесу южнее Нойенхаген.

В последующем дивизия повела наступление на город Эберсвальде, прикрывая боевые порядки 61-й армии на подступах к городу от ожидаемых контратак противника. Уничтожив противостоящие части, дивизия подошла к Эберсвальде, довольно большому городу, окруженному хвойными и лиственными лесами.

Чтобы надежнее управлять боем, я решил совместить свой НП с НП одного из командиров полков, который действовал на основном направлении нашего наступления.

Для того чтобы попасть на НП командира полка, надо было пересечь одну из широких просек недалеко от железной дороги. Пересекая ее на своей машине, я заметил в нескольких сотнях метров от нас артиллерийское орудие противника. В этот же момент грянул выстрел, но снаряд, к счастью, пролетел сзади машины, не причинив никому вреда. Проехав просеку, я тут же по рации передал командиру роты автоматчиков местонахождение этого орудия и приказал, не медля ни минуты, захватить его и обслуживающих это орудие. Вскоре все было сделано.

Во второй половине дня Эберсвальде был окружен частями дивизии и захвачен. Были освобождены сотни пленных французов, поляков и людей других национальностей.

Всю ночь до утра следующего дня шли бои за противоположный берег канала Гогенцоллерн. Мой НП находился в небольшом домишке недалеко от канала. Всю ночь с 24 на 25 апреля город освещался авиационными ракетами, авиация бомбила его так остервенело, что приходилось удивляться: откуда у немцев к концу войны появилась такая авиация? У меня, правда, закралось подозрение насчет того, кто мог так здорово бомбить город. Нашим частям, к счастью, не досталось от бомбежек, так как они находились у самого канала, а кое-кто уже успел переправиться на другой берег, но несколько лошадей из обозов полков погибли. На следующее утро я приказал разведчикам разыскать парашюты осветительных ракет и доставить их мне. На парашютах были наклейки с русскими и украинскими фамилиями: «Заряжал такой-то». Я тут же послал эти наклейки с одним из офицеров к командующему 61-й армией с просьбой выяснить, кто бомбил Эберсвальде накануне ночью. Через несколько часов генерал-полковник Белов сообщил мне, что город бомбил соседний с нами 2-й Белорусский фронт. Они не знали, что Эберсвальде занят нашими войсками. Вот так иногда происходит, когда нет связи с соседями и «свой своего не познаша».

В апреле я получил телеграмму Военного совета армии с поздравлением в связи с присвоением мне звания Герой Советского Союза. Поздно вечером меня вызвали на КП командующего армией, где генерал Белов вручил мне Золотую Звезду. После короткого ужина, на котором присутствовал весь генералитет штаба армии и командир нашего корпуса Сиязов, я срочно выехал к себе в дивизию.

Сопротивление противника в боях за Либенвальде было очень ожесточенным. Преодолев его, дивизия повела наступление на г. Альтруппин. Мы обходили Берлин с севера, сопротивление немцев еще более усиливалось, но и наш нажим на противника возрастал. Обе стороны дрались с нарастающей энергией: гитлеровцы — со злобой и остервенением взбесившихся зверей, понимая, что им приходит конец, а наши бойцы — с надеждой, что еще одно последнее усилие — и войне конец. Создавалось впечатление, что никто не думал об опасности. Перед нами стояла одна-единственная цель — добить зверя в его же берлоге.

Дивизия, тесня врага, все ближе и ближе подходила к Альтруппину. Недостатка ни в артиллерии, ни в танках мы не испытывали. Дивизия шла в голове боевых порядков армии. Но местность, на которой нам приходилось действовать, была довольно сложной для наступления. Дело в том, что справа и слева от Альтруппина находились озера длиной до 12 км, довольно широкие и, очевидно, глубокие, форсировать которые можно было только на переправочных средствах. Непосредственно западнее и чуть южнее Альтруппина, совсем рядом с ним, находился довольно большой город и железнодорожный узел Нойруппин. Его и Альтруппин соединял единственный мост, по которому дивизия могла продвигаться далее на запад к реке Эльба. Каждый шаг нашего продвижения к мосту требовал титанических усилий, был связан с людскими потерями, но продвигаться было необходимо, чтобы окружить берлинскую группировку войск противника. Чтобы свести потери до минимума, я решил преодолевать сопротивление неприятеля, уничтожая его огнем артиллерии.

30 апреля к вечеру из госпиталя возвратился командир 1069-го стрелкового полка Герой Советского Союза подполковник З. Хабибуллин и явился ко мне. Он бы болен инфекционной желтухой, и мне показалось подозрительным, что его так скоро выписали.

— Где ваши документы о выписке? — спросил я его.

— Я, товарищ генерал, удрал из госпиталя, — ответил Хабибуллин, улыбаясь.

— Напрасно, у вас же инфекционная желтуха, болезнь серьезная и заразная. Вас, наверное, госпиталь разыскивает?

— Я, товарищ генерал, очень хочу принять участие в завершающем этапе войны, в госпитале мне не лежится.

У меня не было времени обстоятельно побеседовать с ним. Я строго приказал ему немедленно отправляться в санчасть и ни в коем случае не вмешиваться в дела полка, которым временно командовал его заместитель.

В тот же вечер, после разговора с Хабибуллиным, я побывал в частях, где помогал командирам полков и батальонов более надежно наладить огонь полковой артиллерии и минометов по яростно оборонявшемуся противнику, а также поставил задачи всем командирам частей на ночь и на следующий день.

1 мая перед рассветом я вышел на свой наблюдательный пункт на чердаке одного из домов Альтруппина, с которого были хорошо видны боевые порядки наших частей и главный объект атаки — мост через озеро. В это же время Хабибуллин позвонил начальнику штаба дивизии полковнику Новикову и сказал, что звонил комдиву, но его на КП не оказалось.

— Комдив с рассвета на своем наблюдательном пункте, — ответил ему Новиков.

— Я хотел попросить его разрешения принять командование полком, — сказал Хабибуллин, умолчав о нашем с ним разговоре накануне вечером.

— Ну что ж, раз вы вернулись из госпиталя, принимайте свой полк, он сейчас дерется за мост в Альтруппине и прилегающий к нему участок. Я доложу комдиву, что вы приняли полк.

Получив разрешение, Хабибуллин, не теряя ни минуты, отправился в боевые порядки 1069-го стрелкового полка, где одна из рот батальона дралась за мост у Альтруппина.

Части дивизии продолжали теснить противника, уничтожая его артиллерийским и минометным огнем. Со своего НП я следил за ходом боя и был доволен действиями частей и подразделений дивизии. Противник отступал по всему фронту дивизии. Над Нойруппином я увидел на крышах высоких домов белые флаги. Возможно, это была инициатива жителей города без ведома своего командования, так как немецкие части продолжали драться на окраине Альтруппина.

Вскоре Хабибуллин добрался до батальона своего полка, который сражался у самого моста. Стрельба из пулеметов и автоматов шла с обеих сторон. Немцы стремились изо всех сил удержать мост. Пули жужжали, как шмели, невозможно было поднять головы. Улучив мгновение, с криком «За мной!» Хабибуллин бросился к мосту. За ним — бойцы. В то же мгновение автоматная очередь изрешетила его грудь. Он упал замертво, как подкошенный. Бойцы батальона уничтожили немцев, мост был захвачен, путь на запад открыт.

Это был последний бой для прекрасного командира полка, Героя Советского Союза, славного сына Родины Закки Хабибуллина. Это был последний бой и для дивизии. Тело Хабибуллина мы хотели отправить в цинковом гробу на его родину в Казань, но в то тяжелое время не нашлось свободных вагонов, и нам пришлось после короткой траурной церемонии отправить гроб с телом в город Штаргард, где он был захоронен на центральной площади.

Продвигаясь в направлении Эльбы и не встречая сопротивления, дивизия прошла по окраине Нойруппина и расположилась на ночной отдых в лесном районе севернее нашего маршрута, чтобы с рассветом, под прикрытием боевого охранения и разведки, продолжать продвигаться по маршруту Нойштадт, Штюдениц, Глевен. Навстречу нам с белыми флагами шли большие немецкие колонны — сдаваться в плен. Их отправляли в тыл, где был организован пункт сбора военнопленных.

3 мая мы вышли на восточный берег Эльбы в районе Квитцебель. По всему берегу реки валялась брошенная немецкими частями техника.

Я увидел, как с западного берега Эльбы отчалила лодка. Вскоре она подплыла к нам, и из нее высадились три американских солдата. Они подошли к нам, широко улыбаясь и протягивая нам руки.

В этот день, 3 мая 1945 года, для нашей дивизии и остальных соединений 89-го корпуса закончилась Великая Отечественная война.









Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.