Онлайн библиотека PLAM.RU

Загрузка...



Синявинские бои

Лето 1942 года — зима и весна 1943 года

Во второй половине августа в воздухе запахло грозой. По отдельным моментам можно было судить, что где-то на нашем Волховском фронте идет подготовка к новым сражениям. Первой ласточкой был приказ штаба 4-го гвардейского стрелкового корпуса об отправке в распоряжение начарткорпуса артдивизиона бригады в район пункта Сирокасска. 24 августа бригада срочно начала получать недостающее оружие: около 1000 автоматов, более полусотни противотанковых ружей (ПТР), около 40 единиц 82-мм и 120-мм минометов и более десятка станковых пулеметов. Едва успели мы очистить поступившее к нам оружие от заводской смазки, как сразу же получили задачу: «Бригаде сосредоточиться в тыловой район 8-й армии — Красный Октябрь, Овдакало, Подрыло».

258-я бригада выступила с наступлением темноты и в 5 часов утра 29 августа уже была в указанном районе.

История Синявинской операции такова: Верховное Главнокомандование предложило войскам Волховского и Ленинградского фронтов провести наступательную операцию с целью снятия блокады Ленинграда. Местом проведения этой операции был избран Шлиссельбургско-Синявинский выступ. Войска двух фронтов разделяли здесь всего лишь 12–15 км пространства, занятых противником. Центром вражеской обороны являлись Синявинские высоты.

27 августа 1942 года 8-я армия Волховского фронта, прорвав оборону противника, нанесла удар в направлении этих высот и подошла к населенному пункту Синявино. Здесь наступление армии застопорилось. Причина заключалась в том, что штаб и командование 8-й армии (командарм — генерал Ф. Н. Стариков) спланировали лишь артподготовку атаки, в то время как артобеспечение боя в глубине обороны противника спланировано не было совершенно.

В результате такой, я бы сказал, непредусмотрительности и неграмотности наша атакующая пехота несла очень большие потери и быстро утрачивала боеспособность. Было решено ввести в сражение второй эшелон армии (4-й гвардейский стрелковый корпус под командованием генерала H. A. Гагена) только тогда, когда наступление войск 8-й армии было остановлено, а не в ходе сражения. Эта вторая непростительная ошибка с несвоевременным вводом в сражение 2-го эшелона армии, предназначенного для развития успеха 1-го эшелона после прорыва обороны противника, отрицательно сказалась на всей операции.

На пятые сутки после начала наступления первого эшелона командир корпуса поставил нам, командирам соединений, боевые задачи. Наша 140-я отдельная стрелковая бригада по задаче командира корпуса должна была наступать во 2-м эшелоне корпуса. Получив задачу, бригада выступила для занятия исходного положения. На марше на части бригады налетели 11 пикирующих самолетов противника. В результате налета мы потеряли до 20 человек и столько же лошадей. Сравнительно небольшие потери объяснялись тем, что с целью маскировки от авиации противника части бригады двигались рассредоточенно, по нескольким маршрутам. Нам удалось ружьями (ПТР) и станковыми пулеметами сбить один самолет.

На следующий день наши части подошли к реке Черной и здесь получили боевой приказ: наступать на левом фланге корпуса в направлении отм. 38.3.

Берега реки Черной очень заболочены. Сплошная трясина буквально засасывала человека с головой. Наконец, ночью, с огромными трудностями, мы преодолели болото, а с утра попали под бомбежку, которая длилась с небольшими перерывами весь день, с рассвета до сумерек. На этот раз от ударов авиации потери в частях были значительными.

С утра 2 сентября мы продолжали продвигаться, тесня пехоту противника, и достигли проселочной дороги совхоза Торфяник-Келково. Немецкие самолеты не давали ни минуты покоя и бомбили нас все светлое время суток.

На следующий день я ввел в бой второй эшелон бригады — 3-й отдельный стрелковый батальон — для более решительного нажима на противника. Вражеские самолеты продолжали непрерывно бомбить и обстреливать наши части. Вскоре, видимо, подошли свежие силы противника, и огонь его артиллерии, особенно минометов, значительно усилился. С Синявинских высот прекрасно наблюдались наши боевые порядки, и противник имел возможность вести прицельный артиллерийско-минометный огонь, который выводил из строя бойцов и сковывал наши действия. Невозможно было не только продвигаться, но и головы поднять. Над нами с ревом носились осколки снарядов и бомб. Кругом стоял кромешный ад.

Кровопролитные бои в Любанской операции теперь казались не столь тяжелыми: тогда у нас был численный перевес и мы диктовали противнику свою волю. Теперь же он превосходил нас по численности в живой силе и артиллерии, а его авиация полностью господствовала в воздухе. Наша артиллерия, как корпусная, так и армейская, почему-то молчала. Частей корпуса не было ни справа, ни слева бригады. Где они дрались, нельзя было понять. Время от времени в воздухе появлялись наши самолеты, но тут же истребители «мессершмитты» завязывали воздушный бой, который часто заканчивался не в нашу пользу.

С большими трудностями, под грохот разрывов, удалось наконец связаться по рации с командиром корпуса генералом H. A. Гагеном. Нам нужно было ориентироваться в обстановке в полосе корпуса, требовалось знать, где дерутся соединения корпуса, что делает артиллерия корпуса и армии и почему она не ведет огонь на подавление минометов и артиллерии противника, каким образом можно связаться с нашей артиллерией, чтобы поставить ей задачу на уничтожение хотя бы вражеской пехоты.

Из разговора с командиром корпуса я узнал, что и на соседних участках фронта противник активизируется и обстановка осложняется. Из-за грохота боя и разрывов авиабомб и снарядов я больше ничего толком не мог разобрать. По отрывочным ответам генерала Гагена мне стало ясно, что и ему нелегко и что надо решать вопросы боя самостоятельно, надеясь только на свои силы. Это единственное, что я понял из нашего разговора с командиром корпуса. Ничего утешительного и никакой нужной информации я не получил.

К 4 сентября, несмотря на ожесточенное сопротивление противника, части бригады немного продвинулись вперед. Высланные на фланги разведчики возвратились, не встретив никого из частей корпуса. По задаче, поставленной нам, мы должны были продвигаться к Неве для соединения с частями Ленинградского фронта.

Наше положение было исключительно тяжелым. Имея приказ наступать, о переходе к обороне на достигнутом рубеже нельзя было и думать. Гитлеровцы кружили вокруг нас, как волки, вводя в бой новые, свежие силы.

Мы не знали, в каком положении находятся войска Ленинградского фронта. Нам нужно было выполнять полученную задачу — наступать, несмотря на яростное сопротивление противника. Наши батальоны геройски дрались, но с каждым шагом таяли, как весенний снег. Особенно досаждала нам авиация противника, которая с ревом сирен пикировала, бомбила и обстреливала из крупнокалиберных пулеметов. Стараясь остановить нас во что бы то ни стало, самолеты постоянно кружили над нами. Зенитных средств у нас не было, мы были беспомощны перед ними.

По одному из достигнутых нами рубежей противник дал сильный заградительный огонь и вынудил части бригады залечь. Вскоре с фронта и на флангах наших батальонов показалась густая масса пехоты. Немцы начали атаковать. В результате длительного неравного боя с превосходящими в несколько раз силами противника наши поредевшие батальоны были окружены. Около суток продолжался бой. Отдельным группам бойцов удалось выйти из окружения. Мы несколько раз всеми имеющимися у нас силами шли на выручку окруженным, но ничего сделать не могли.

В этих боях мы потеряли многих командиров и солдат. Был тяжело ранен начальник политотдела бригады товарищ Трефилов, начальник разведки бригады ст. лейтенант Чернов. Прямым попаданием 250-кг бомбы в цель были разорваны в клочья четыре бойца из отдела «Смерш» вместе с начальником отдела майором Кот.

Всю ночь и утро 7 сентября противник особенно усиленно вел обстрел снарядами и бомбил мой командно-наблюдательный пункт. Были ранены мой ординарец Н. Чепцов, сержант комендантского взвода Гумарев и фельдшер управления бригады Шанина. Противник, видимо, точно засек наш командно-наблюдательный пункт.

Было бы лишним говорить, что настроение у всех у нас в те дни было подавленное. По силе нажима огня и агрессивности было ясно, что инициатива в боевых действиях полностью перешла к противнику. Не встречая сопротивления со стороны нашей авиации и зенитных средств, гитлеровцы в небе хозяйничали как у себя дома. Части, двигающиеся на усиление корпуса, подверглись такой сильной бомбежке, что подразделения трудно было собрать. Многие бойцы после удара авиации разбредались и небольшими группами бродили по нашим тылам в поисках своих частей.

С батальонным комиссаром Б. Луполовером мы собирали беспризорных бойцов и пополняли ими наши подразделения и части. Довольны были все: бойцы тем, что обрели новую «семью», а мы — что пополнились.

Бойцы одного из наших батальонов, вышедшие из окружения, с восхищением и гордостью рассказывали о 20-летней девушке из Сибири Полине Ясинской, которая погибла в боях 5 сентября недалеко от дороги совхоза Торфяник-Келково. Эту замечательную девушку-фельдшера знали многие бойцы и командиры по предшествующим боям под Любанью. Рассказывали, что, когда в батальонах почти не осталось офицеров (одни убиты, другие ранены), некоторые слабые духом солдаты, не выдержав напряжения боя и боясь повторной контратаки свежих сил противника, начали отходить с рубежа, который удерживали батальоны. За отдельными паникерами потянулись другие. Оказывая медпомощь раненым бойцам, Полина увидела, что один за другим бойцы потянулись в тыл. Понимая, чем это может грозить батальону, который и так с неимоверным трудом и потерями удерживал малыми силами натиск противника, она поднялась с земли и, размахивая над головой автоматом, звонко крикнула во весь голос: «Ребята! За мной!» Увидев смело бегущую вперед девушку и услышав ее команду, солдаты, самовольно вышедшие из боя, один за другим побежали за ней к боевой цепи поредевшего батальона. «Бей гадов-фашистов!» — кричала Полина, лежа в цепи и стреляя из автомата в накопившегося для атаки противника. Теперь уже как командир, под градом осколков от разрывов снарядов и мин, она из окопа наблюдала за противником, который готовился к повторной атаке. Перед атакой немцы обрушили на цепь батальона огонь артиллерии. Одним из осколков разорвавшегося поблизости снаряда Полина была убита. Противник перешел в атаку и, обойдя батальон с флангов, замкнул цепь окружения. Так погибла Полина Ясинская, девушка-героиня, гордость 140-й бригады.

7 сентября командир корпуса генерал H. A. Гаген вызвал меня на свой наблюдательный пункт (мой НП уже находился в другом месте — на правом фланге корпуса) для доклада о положении дел на участке бригады. В небольшой землянке командира корпуса находилось человек семь генералов и офицеров корпуса, штабов армии и фронта. Они очень приветливо встретили меня и с большим вниманием прослушали мой доклад о положении дел в бригаде. Обстановка в соединениях корпуса была чрезвычайно сложной, это чувствовалось по всему. После доклада мне предложили поесть и выпить. От еды и от выпивки я отказался. Тогда комиссар корпуса генерал Лопатенко взял пол-литра водки и засунул мне во внутренний карман ватной телогрейки. С водкой в те дни было тяжело, вероятно, подвоз ее на автотранспорте был очень затруднен, поэтому и бригада не всегда получала положенный ей пай.

Вскоре мы услышали грохот артналета и вой сирен пикирующих самолетов. Выйдя из землянки, я по направлению артналета и разрывам авиационных бомб понял, что налет ведется по расположению НП бригады и нашей слабенькой обороны. Очевидно, противник готовился к очередной контратаке.

Доложив о своих опасениях генералу Гагену, мы с ординарцем бросились бежать в направлении нашего КП.

— Подожди, куда же ты под огонь? Надо выяснить… — Генерал Лопатенко схватил меня за рукав куртки. Сверкнув глазами, я с силой одернул руку и устремился прочь.

— Эх! Багратион! — крикнул он мне вдогонку.

Бежали мы с ординарцем напрямик, не выбирая дороги, через густой лес. Углубившись в него, я увидел, что рядом, чуть левее, в направлении НП нашей бригады двигаются плотные цепи гитлеровцев. Офицеры быстро шли впереди своих солдат и, подгоняя их, что-то кричали истошными голосами. Солдаты сбивались в кучи, горланили, возбужденные предстоящей атакой и изрядными дозами принятого для храбрости шнапса. Чтобы успеть к своим раньше противника, нам надо было, не сворачивая в сторону, бежать, обгоняя немцев. И мы бежали «быстрее лани», как писал поэт… впереди немцев, рискуя каждую минуту получить пулю в спину. Нас спасало то, что возбужденные немцы ничего не замечали вокруг, в том числе нас, бежавших перед ними. Задыхаясь от быстрого бега по мягкой, упругой, покрытой мхом земле, мы жаждали увидеть своих. Вдруг в 40 м от нас — наш окоп. На счастье, окоп оказался пулеметным. Два бойца лежали за пулеметом «максим». Один из них, небольшого роста, жилистый, — наводчик пулемета. Второй номер пулемета, высокий, атлетического сложения брюнет с ярким румянцем, был гораздо моложе своего напарника. Оба возились с пулеметом, стараясь наладить его на автоматическую стрельбу, но тщетно. Было видно, что они еще не очень хорошо изучили это замечательное оружие. По всей вероятности, командир роты при назначении пулеметчиков в пулеметный взвод номерами при пулемете обращал внимание не на их знания и умение обращаться с оружием, а на физическую силу солдата, позволяющего таскать пулемет на себе. Он не ошибся: молодому атлету по силам было таскать и груженые возы.

Сам я был пулеметчиком в молодые годы, командовал пулеметным взводом, ротой и батальоном, очень любил и был патриотом этого оружия. В данной ситуации мне нетрудно было найти причину отказа пулемета в автоматической стрельбе. Патронная лента была набита патронами небрежно: одни глубоко сидели в ленте, другие не доходили до нужного места. Сама брезентовая лента была сырой. Отодвинув наводчика, я лег за пулемет, вытащил ленту и приказал подать другую. Другая лента была не лучше. Тогда, быстро выровняв с пулеметчиками патроны в ленте, я зарядил пулемет и дал в сторону противника, чтобы он нас не обнаружил, короткую контрольную очередь. Пулемет сработал отлично.

Наблюдая за обстановкой, я увидел, что наши заняли оборону в открытой неглубокой траншее, готовые встретить наступающих немцев огнем из ручных пулеметов и автоматов. Всего нас было человек пятьдесят, все на своих местах. Появилась уверенность, что контратаку отобьем. Противник продолжал вести артподготовку по нашему расположению. Основная масса снарядов рвалась позади нас, у нашего КП, где не было никого. Через несколько минут распоряжением начальника инженерной службы бригады Спирина (он был самым старшим по возрасту в бригаде) бойцы подкатили 45-мм пушку и установили ее рядом с пулеметом.

Занятый наблюдением за противником, я обратил внимание на пушку только тогда, когда на открытом снарядном лотке, который лежал на боковом бруствере нашего окопа, завертелся с головокружительной скоростью, шумом и свистом, как бы вокруг своей оси, один из снарядов. Видимо, небольшой горячий осколок разорвавшегося где-то поблизости снаряда противника пробил гильзу этого снаряда, воспламенился порох, и снаряд под действием газа завертелся волчком. В нескольких шагах позади меня спокойно стоял майор Спирин. Не успел я подумать, что вот сейчас этот снаряд сорвется с места и взорвется у наших голов, как вдруг гитлеровцы перенесли огонь в глубину нашего расположения и бросились в атаку с диким гортанным криком, стреляя из автоматов. Мгновенно забыв о вертящемся снаряде, я нажал на спусковой рычаг пулемета и, рассеивая по фронту, повел огонь по вражеской цепи. Одновременно справа и слева застучали пулеметы и автоматы. Не выдержав нашего огня, цепь противника начала таять и залегла.

Быстро сменив пулеметную ленту и нацелив пулемет, мы ждали повторной атаки. Вскоре гитлеровцы оправились от первых потерь и поднялись в атаку. И снова по всему фронту бригады трещали автоматы, прямо в уши хлопала 45-мм пушка и четкой дробью «говорил» наш славный «максим».

В 30–40 м от нашего расположения атака противника захлебнулась. Немцы были видны как на ладони. Мы продолжали вести огонь, не давая им возможности подняться или отползти.

Убедившись, что противник изрядно потрепан, мы перешли в атаку, очищая ранее занятую территорию. Более трех десятков гитлеровцев были взяты в плен. Против нас в этом бою действовало не менее 400 немцев, от которых практически ничего не осталось. Наши потери были небольшими: среди убитых — комиссар штаба бригады майор В. Рахмачев, тяжело ранен разрывной пулей в руку помощник начальника штаба бригады, отличный молодой офицер В. Я. Авдеев. Я был легко ранен, пуля прошла под кожей на груди, я даже не почувствовал боли, хотя телогрейка была прострелена в нескольких местах, из которых белыми хлопьями торчала вата.

А куда девался снаряд, что юлой вращался на уровне наших голов, я так и не узнал.

Немцы могли атаковать повторно, поэтому я расположил бойцов на прежнем рубеже, организовав наблюдение как в сторону противника, так и на наших флангах. Командиром над ними был оставлен адъютант батальона связи П. И. Тарасенко.

С комиссаром бригады Б. М. Луполовером мы отправились в свои шалаши, которые находились в 100 м от рубежа нашей обороны, чтобы доложить по телефону о происшедшем бое командиру корпуса генералу H. A. Гагену.

Бурный, тяжелый день был на исходе, нестерпимо клонило ко сну, и я решил немного поспать.

Последующие несколько суток противник непрерывно бомбил и обстреливал наши позиции и НП полевой и тяжелой артиллерией. Нашу единственную землянку — шалаш — несколько раз заваливало взрывной волной разрывавшихся рядом бомб и снарядов. Противник мстил нам только огнем, не решаясь больше ни разу переходить в наступление на нашем участке.

В районе командно-наблюдательного пункта располагались подразделения бригады и часто небольшой резерв. Недалеко от землянки-шалаша разместилось в отдельной щели отделение стрелков. Бойцы по национальности были нерусскими. Не могу сказать наверняка, скорее всего, это были узбеки. Как только начинались бомбардировки или артобстрел нашего КП, бойцы этого отделения немедленно покидали свою довольно глубокую щель (в этой местности только в отдельных местах можно было открывать щели) и во весь дух бежали к нашей землянке-шалашу, где находилось командование бригады — командир, комиссар и начальник штаба бригады. Они усаживались на открытой площадке рядом с шалашом и спокойно пережидали бомбежки и артобстрел. Нас очень удивляло такое поведение. Мы не могли понять, по какой причине в самые опасные моменты, когда надо сидеть в щелях, они оставляют ее и спокойно садятся возле нас на открытой площадке. На наши вопросы они отвечали улыбками, так как не владели русским языком. Уже потом через переводчика мы узнали причину такого странного поведения: безопаснее находиться рядом с начальством, так как оно знает, куда может упасть бомба, а куда нет. И действительно, нам везло: бомбы и снаряды падали в стороне от нас. Такой была психология многих неграмотных солдат. Хотя, может, совсем и неплохо так слепо верить в командира?

Не помню уже в какой день, возможно, одновременно с атакой нашей бригады, были атакованы и другие сильно поредевшие от непрерывных бомбежек противника соединения корпуса. Они не могли уже сдерживать натиск немецких свежих частей и в результате были окружены. Вместе с соединениями корпуса в окружении оказался командир корпуса генерал H. A. Гаген. Об этом мы узнали 10 сентября, когда вместо Гагена командиром корпуса был назначен генерал-майор C. B. Рогинский. В тот день бригада прикрывала смежные фланги двух дивизий — 294-й и 259-й.

11 сентября мы получили приказание начальника штаба корпуса полковника Кудрявцева вывести бригаду в село Килози для пополнения людьми. Выходили мы днем по узкому проходу, оставленному противником. Наш путь проходил по болотистой, усеянной кочками и буграми местности, которую противник держал под сильным обстрелом и бомбежками. В селе Килози находилась наша медсанрота, которая попала под удар вражеской авиации. Погибла фельдшер Быстрова, ранены были фельдшер Дорнова и начальник санслужбы бригады майор И. Д. Евсюков, которого я очень ценил за добросовестность и смелость. Со своим 19-летним адъютантом-фельдшером А. Д. Лузаном Евсюков часто по собственной инициативе посещал нас в боевых порядках. Его главной заботой был вынос раненых из боевых порядков частей бригады, что являлось делом тяжелейшим по условиям данной местности и боевой обстановки.

Получив 430 человек и пополнив два батальона, в которых теперь уже было по 300 бойцов в каждом, 16 сентября мы поступили в подчинение 6-го гвардейского стрелкового корпуса, которым командовал генерал Алферов.

В тот же день я был представлен командующему 2-й ударной армией генералу Н. К. Клыкову. С густой проседью в волосах и откровенно уставшим видом, этот человек произвел на меня довольно странное впечатление и тем, как он со мной разговаривал, и своим абсолютно нереальным приказом: мне была поставлена задача овладеть рощей «Круглой» — самым крепким орешком во всей синявинской обороне!

Этот важнейший узел сопротивления немцев прикрывал подступы к Синявинским высотам, с которых прекрасно обозревалась вся впереди лежащая местность. Противник имел здесь в своей обороне несколько десятков орудий на прямой наводке, более ста пулеметных точек и несколько тысяч пехоты. В случае надобности оборонявшихся поддерживала основная масса артиллерии всей синявинской группы противника. Рощу «Круглая» оборонял 366-й полк 227-й пехотной дивизии, о котором много шумела фашистская пропаганда: за оборону рощи командиру полка Венглеру было присвоено звание полковника и пожалован Рыцарский крест.

Несколько наших дивизий вместе и порознь неоднократно и безуспешно штурмовали рощу, неся огромные потери. И вот теперь генерал Клыков поставил эту сверхзадачу перед слабенькой бригадой, в составе которой насчитывалось всего-то 600 бойцов. Он даже не обещал поддержать наши действия артиллерией, не говоря уже о танках, которые в полосе, данной нам для атаки противника, не могли бы действовать.

— Овладеете рощей «Круглая» — получите орден Красного Знамени, — сказал, прощаясь со мной, Клыков.

Я не ответил, мне не хотелось ему отвечать: мы дрались не за ордена, мы дрались за Ленинград, за освобождение ленинградцев от блокады. О наградах мы не думали.

Местность, на которой нам было приказано занять исходное положение для атаки, представляла собой голую, плоскую низину. Это было, по сути, торфяное болото, где до войны добывали торф. Низина изрезана широкими каналами, заполненными бурой водой. Каналы были вырыты параллельно роще «Круглая», т. е. поперек нашего наступления. Их было много, они располагались через каждые 50–60 м. Так как через них нельзя было ни перешагнуть, ни перепрыгнуть, каналы представляли собой серьезное препятствие для наступающих войск.

Ровная как стол местность хорошо просматривалась и простреливалась из рощи «Круглая» всеми видами огня. Каждый поднявшийся на ноги боец становился удобной мишенью для противника.

Хорошо зная местность, командир 6-го гвардейского корпуса генерал Алферов не ставил перед нами задачи наступать, поэтому ночью мы заняли исходное положение в этой торфяной жиже, а с утра вели наблюдение за противником, подыскивая цели для снайперов и нашей артиллерии. Пехота оказалась в тяжелейших условиях: бойцам приходилось лежать на сыром водянистом торфе в мокрой одежде и обуви, а стоило подняться на ноги, как противник скашивал пулеметной очередью. Выносить раненых можно было только ночью. У бойцов начали опухать ноги, и почти каждую ночь из боевых порядков выносили по 5–6 человек с гангреной.

Эта местность не была приспособлена для каких-либо боевых действий. Немцы, которые много месяцев оборонялись в роще «Круглая», ни разу, насколько мне было известно, не пытались занять эти торфяные болота. Наши войска там тоже не занимали оборону.

Мысль овладеть рощей «Круглая» с севера, да еще одной только пехотой без поддержки артиллерии и авиации, могла прийти в голову командиру, который реально не представлял себе положения войск на открытой болотистой местности.

Мы понимали, что вести боевые действия на этом участке не только невозможно, но просто бессмысленно. Я доложил об этом командиру 6-го гвардейского стрелкового корпуса генералу Алферову и получил следующий ответ: «Ведите активную оборону».

Надо было что-то делать, чтобы не давать покоя противнику. Мы нашли наблюдательный пункт, с которого просматривался отрезок дороги, где постоянно курсировали немецкие грузовики и повозки. С этого наблюдательного пункта наша артиллерия вела огонь по автотранспорту неприятеля. Кроме того, мы организовали разведывательные поиски противника с целью захвата «языка». Хотя разведка на этом участке сталкивалась с колоссальными трудностями, разведчикам все же удалось захватить «языка» — солдата 366-го пехотного полка 227-й пехотной дивизии.

Как-то навестил нас военный комиссар 6-го гвардейского корпуса (фамилию забыл). Вместе с комиссаром бригады Б. Луполовером мы пытались объяснить ему, что держать бригаду на этом болотистом участке нет никакого смысла, что потери наши по большей части вызваны тем, что солдаты находятся постоянно в холодной воде без движения. Мы просили его разобраться, за какую такую провинность нас загнали в это гиблое место. Комиссар корпуса постарался побыстрее уйти к себе на КП, так и не ответив на наши вопросы и ничего нам не пообещав. Однако вскоре нас сняли с места: видимо, мольбы наши дошли до начальства.

В конце сентября обстановка на Синявинском фронте для наших войск еще более осложнилась. Войска 8-й армии отходили с западного на восточный берег реки Черной. Тогда же нашу бригаду сняли с торфяного болота и перебросили для обороны участка в 1 км западнее населенного пункта Охраны. Через двое суток бригада перешла в район Апраксин Городок, где в 1,5 км от него заняла оборону.

3 октября пришел приказ выйти в резерв фронта в район села Никольское. В этом селе мы совершенно случайно встретили нашего, теперь уже бывшего, командира корпуса H. A. Гагена. Измученный, худой, с посохом и автоматом, он только что вышел из окружения и направлялся в штаб фронта. Мы были искренне рады видеть его живого, избежавшего плена. Несмотря на свои немолодые лета, он нашел в себе силы и мужество вырваться из кипящего котла окружения.

Несколькими днями позже мы с комиссаром бригады навестили генерала Гагена. Он находился в распоряжении штаба фронта, где его привлекли к ответственности за потерю руководства соединениями корпуса в ходе боев. Нас возмутили предъявленные ему обвинения, так как мы знали, как корпус вводился в сражение. Нужно было, видимо, найти козла отпущения, чтобы настоящим виновникам всех бед в Синявинской операции остаться в тени. Удобной фигурой оказался боевой труженик генерал Гаген. Впоследствии, однако, он сумел себя полностью реабилитировать как командир корпуса, и начатое дело было прекращено. Много позже я узнал, что H. A. Гаген на других фронтах командовал 57-й армией.

Основными же причинами, которые привели к тому, что советские войска не выполнили поставленных перед ними задач в Синявинской операции, были, мягко говоря, недостатки в управлении войсками, неправильное использование вторых эшелонов и оперативности резервов, вводившихся в бой по частям и с большим опозданием, и другие недочеты в организации и ведении операции. Подводя итог, можно сказать, что тяжелой и кровавой Синявинская операция стала из-за своей неорганизованности.

Но мы все-таки заставили противника израсходовать все его резервы, которые предназначались для штурма Ленинграда.

После окончания войны, в День Победы, мы случайно встретились с H. A. Гагеном в гостинице ЦДСА. Были бесконечно рады друг другу. Помню, долго сидели у него в номере и вспоминали уже прошедшие годы тяжелейшей войны.

Когда я мысленно прохожу по своему большому и нелегкому боевому пути от Волхова до Эльбы, всегда, как кошмарный сон, вспоминается мне Синявинская операция 1942 года, которую ленинградцы назвали «Кровавым сражением».









Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.