Онлайн библиотека PLAM.RU

Загрузка...



В обороне под Ново-Киришами

Осень 1942 года — весна 1943 года

В первых числах октября мы с радостью возвращались в свою родную 54-ю армию, командование которой встретило нас очень радушно. Более месяца бригада дралась в составе 8-й армии, но никого из начальства мы не видели: ни командующего, ни члена Военного совета, ни начальника штаба.

Возвращались мы в армию по хорошо знакомой нам дороге — Шум, Мемино, Шелогино, Андреево.

Командующий 54-й армией генерал Сухомлин и член Военного совета генерал Холостов тепло приняли меня и комиссара бригады Б. Луполовера. Мы подробно рассказали о боевых действиях бригады и всех перипетиях, которые пришлось пережить в Синявинской операции. Доложили о численности частей бригады, о наличии и состоянии оружия, обмундирования и обуви, о политико-моральном состоянии бойцов и командиров.

Внимательно и с интересом выслушав нас, командование армии поставило перед нами задачу привести в порядок бригаду, помыть, подстричь бойцов, а затем занять оборону во втором эшелоне армии за 311-й стрелковой дивизией на Киришском направлении.

В тот же день в банях, сооруженных из походных палаток и брезентов, мылся весь личный состав бригады.

На следующий день мы приступили к оборудованию оборонительных рубежей севернее Кириши. После командирской рекогносцировки рубежа все мы, и офицеры, и солдаты, рыли траншеи, ставили ДЗОТы, проволочные заборы, делали ловушки и «волчьи ямы». Все это сооружалось с удовольствием, с интересом и очень добротно, чтобы на случай наступления противника можно было бы держаться малыми силами, нанося ему урон.

Нашу бригаду вскоре посетил член Военного совета армии генерал Холостов, скромный и простой в общении с подчиненными. На служебном совещании офицеров он вручил всем медали «За оборону Ленинграда» и объявил Указ правительства о введении в армии единоначалия. Генерал Холостов часто посещал нашу бригаду. Прежде чем побывать в ее частях, он, как правило, заходил ко мне в землянку и подробно рассказывал нам с комиссаром о положении дел на фронтах.

В средних числах октября командующий фронтом генерал К. А. Мерецков и член Военного совета фронта Л. Мехлис провели на КП 54-й армии совещание с командирами соединений нашей армии и их заместителями по политчасти. Именно здесь мы впервые увидели Мерецкова и Мехлиса, так сказать, живьем.

К. А. Мерецков произвел приятное впечатление, держался очень просто, без высокомерия и позы. Он особо подчеркнул в своем выступлении, что в обороне нельзя быть пассивным. В любой обстановке нужно уничтожать противника как только и чем только возможно, ни днем ни ночью не давать ему покоя, создавать такую обстановку, чтобы под ногами врага горела наша земля.

То, о чем говорил Мерецков, действительно имело место. Находясь в обороне, наши войска вели себя пассивно. Не считалось необходимым вести огонь по противнику, дабы не получать ответного огня. Противнику было чем отвечать: артиллерийских снарядов и мин он не экономил. Но в обороне он тоже вел себя спокойно. Создавалось впечатление, что противоборствующие стороны заключили негласный договор — в обороне не стрелять друг в друга. Надо заметить, что и немцы, да и наши тоже, так распоясались, что даже перестали маскироваться. Мерецков был абсолютно прав, когда ставил перед нами задачу постоянно проявлять боевую активность.

Совсем иное впечатление произвел Л. Мехлис. Он показался довольно желчным и даже жестоким. В перерыве совещания нам, командирам и заместителям командиров по политчасти, удалось поговорить, поспорить и даже в чем-то возразить и не согласиться с ним.

Вскоре бригаду посетил начальник штаба 54-й армии генерал Викторов. Веселый и жизнерадостный, он любил пообщаться, поговорить, посмеяться. Мы очень уважали его и как человека, и как генерала. Приехал он к нам в связи с награждением бойцов и командиров, прекрасно проявивших себя в Синявинской операции. Как и в любанских, в этих боях снова отличились капитаны Ясенецкий, Яковлев, Кузнецов, ст. лейтенант Кравченко, лейтенанты Васильев, Балакин, мл. сержант Соловьев и многие другие. Были также награждены врачи медсанроты Генаденик, Тихонова, медфельдшеры Солдатова, Розвезева. Всего за Синявинскую операцию орденами и медалями было награждено около сотни человек.

Наступил 1943 год. Каждый из нас ждал на фронте перемен к лучшему.

18 января мы отмечали первую годовщину 140-й отдельной стрелковой бригады. В этот день нас посетил A. B. Сухомлин. От него мы узнали о прорыве блокады Ленинграда. Радости нашей не было предела. Вместе с Сухомлиным у нас в гостях был начальник политуправления армии полковник Котиков, к которому мы все относились с большой симпатией и уважением.

В первых числах декабря нашу бригаду сменил полк 311-й стрелковой дивизии и занял оборону в первом эшелоне армии под Ново-Киришами (это направление в обороне армии считалось наиболее опасным). Военный совет армии объявил благодарность за быструю и четкую смену всему личному составу бригады.

Вскоре, в связи с введением единоначалия, на переподготовку (переквалификацию) отбыл из бригады заместитель командира бригады по политчасти Борис Михайлович Луполовер, с кем рука об руку в течение года мы дрались на Ленинградском и Волховском фронтах. Жили мы с ним дружно. Бывало, спорили, не соглашаясь по тому или иному вопросу, но всегда делали это открыто и честно, оставаясь друзьями. Комиссаром он был смелым, принципиальным, справедливым. К спиртному относился равнодушно и не делал скидок тем, кто этим делом злоупотреблял. К подчиненным относился бережно. Если кто из них попадал в беду по наговорам, а оговорить человека всегда находились подхалимы, желающие выслужиться, он тщательно расследовал эти дела и, если видел, что наговоры ложные, хода им не давал. В тяжелых боях под Любанью Луполовер, рискуя собственной жизнью, не раз вытаскивал тяжело раненных офицеров штаба из-под огня противника. Очень не хотелось расставаться с Борисом Михайловичем, но, как говорится, приказ есть приказ.

Как только бригада заняла оборону под Ново-Киришами, мы в штабе без промедления, как рекомендовал командующий фронтом К. А. Мерецков, составили месячный план борьбы с противостоящим противником. Все было расписано по дням, часам и участкам обороны. В уничтожении гитлеровцев были использованы снайперы, ручные и станковые пулеметы и все 45-мм орудия прямой наводки. Бригадную артиллерию и минометы использовали только периодически, по особо важным целям, так как снабжение снарядами и минами от 76-мм калибра и выше шло еще очень плохо.

Довольно быстро вошли мы во вкус этой борьбы, как говорится, аппетит приходит с едой. Чтобы меньше нести потерь от ответного огня противника, мы решили вести огонь с закрытых или полузакрытых огневых позиций из 45-мм орудий, благо снарядов этого калибра всегда было много. Однако, для того чтобы из пушек, предназначенных только для прямой наводки, вести огонь с закрытых или полузакрытых огневых позиций, нужно было приспособить их к этой стрельбе. Эту задачу решили быстро: созданную нами 45-мм батарею из десяти пушек мы снабдили артиллерийской буссолью и пушки — пулеметными угломерами. Особой точности, т. е. стрельбы по точке, мы не ожидали от такой импровизации, но по ограниченной, небольшой площади — вполне. Надо заметить, что еще в мирные годы часто практиковалась стрельба с закрытых огневых позиций, и мне, в прошлом командиру пулеметных подразделений, удалось хорошо наладить это дело. Казалось, можно было бы поступить проще: вести огонь прямой наводкой из 45-мм пушек, не изобретая новых способов ведения огня, но тогда мы бы демаскировали себя, и противник после каждого нашего огневого нападения зло огрызался бы 105-мм артиллерией, не жалея снарядов. Это привело бы, несомненно, к ненужным потерям личного состава и выводу из строя пушек.

Я, как сейчас, помню пробные выступления со стрельбой из 45-мм пушек. Расположив батарею на огневых позициях в 1,5 км от противника за небольшой возвышенностью и связав телефонным проводом наш наблюдательный пункт с батареей, мы получили возможность подавать команды на батарею и корректировать огонь. Свой наблюдательный пункт заранее ночью мы подготовили и хорошо замаскировали. Это был блиндаж с амбразурой с обзором Ново-Кириши — железнодорожный мост через р. Волхов. Чтобы своими собственными глазами и ушами увидеть и услышать «дебют» 45-мм батареи, в блиндаже собрались офицеры-артиллеристы, начальник разведки и начальник связи бригады. В случае успешной стрельбы они могли бы применить наш опыт на других участках обороны. Из блиндажа мы наблюдали за гитлеровцами и ждали момента, когда они начнут производить смену взвода в траншее у железнодорожного моста через Волхов. Все данные для стрельбы были нами предварительно подготовлены: пушки наведены и накануне аккуратно пристреляны, причем так, чтобы противник не мог ни о чем догадаться. Наконец, заметив смену — взвод гитлеровцев, который спокойно двигался в направлении траншеи, — я подал по телефону на батарею команду: «Приготовиться!» Через несколько секунд командир батареи доложил: «К стрельбе готовы».

Когда смена противника, как всегда не маскируясь, подошла к траншее, а находящийся там взвод вышел на открытую площадку, я подал команду: «Батарея, беглый огонь!» Все десять наших пушек начали выпускать снаряд за снарядом, которые падали и разрывались точно у цели на площадке. Несколько солдат тут же упали, другие начали прыгать в траншею, остальные забегали в панике. Мы продолжали стрелять. Несколько снарядов разорвалось в траншее. Позже, после окончания стрельбы, мы видели, как из нее выносили убитых и раненых.

Выпустив около 150 снарядов за одну минуту, мы прекратили стрельбу. Дело было сделано. И удачно! Решили, что на сегодня хватит.

Когда офицеры засобирались уходить, я задержал их еще на какое-то время в блиндаже, чтобы посмотреть, как немцы ответят на нашу стрельбу, и чтобы никто не попал под их ответный огонь.

Примерно через 10 минут после нашей стрельбы немцы обрушились огнем 105-мм батареи на одну из голых возвышенностей на нашем переднем крае, метров на 100 правее блиндажа, по всей вероятности приняв этот бугор за наблюдательный пункт, с которого управляли огнем. Дело в том, что контрбатарейную стрельбу по нашим пушкам фашисты вести не могли: выстрелы из этих пушек совершенно не были слышны даже нам, и засечь их было невозможно.

Стреляли немцы минут двадцать. Когда закончился безрезультатный артналет, мы, не торопясь, довольные результатом нашей стрельбы, двинулись по ходам сообщений на командный пункт бригады, где конкретно наметили точки, которые в дальнейшем нужно было обстрелять из наших 45-мм пушек.

Всю ночь немцы, похоже, были заняты углублением хода сообщения к обстрелянной нами траншее, а мы поливали их огнем из пулеметов «максим».

После этих событий маскировочная дисциплина у немцев заметно возросла, да и нашему брату теперь приходилось держать ухо востро.

Возле Ново-Кириши, недалеко от железнодорожного моста через Волхов, проходила небольшая траншея, которую занимал наш стрелковый взвод. Из-за хорошей видимости со стороны противника днем к ней подходов не было. Только с наступлением темноты происходила смена взводов. Эта траншея называлась «ниткой». Она была единственной траншеей на скате, обращенном к железнодорожному мосту через Волхов. Название «нитка» передалось нам по традиции от 311-й дивизии. Как правило, смену взводов производили здесь командир роты или его заместители, никогда при этом мы потерь не несли, все обходилось благополучно.

17 февраля смену произвел недавно прибывший в бригаду командир батальона капитан Иевлев. Он решил лично ознакомиться с обороной на «нитке», чтобы иметь ясное представление об условиях обороны в этой траншее. Всем в штабе бригады новый командир батальона приглянулся. Как многие люди с Севера, он был спокойным и неторопливым, физически хорошо развитым, ладно скроенным, с большим круглым лицом, чем-то похожим на Ломоносова. Его так и называли: «наш Ломоносов».

Той ночью при подходе к «нитке» капитан Иевлев был убит шальной пулей. Его гибель потрясла всех, и особенно бойцов батальона, которые за короткий срок успели полюбить его как заботливого командира и хорошего человека. Хоронили капитана Иевлева с почестями на высоком берегу Волхова. Потом это место стало бригадным и дивизионным (311-й сд) кладбищем. Когда тело опускали в могилу, все части бригады дали салют — открыли огонь из всех автоматов, пулеметов и пушек в направлении противника.

Прошел месяц, как бригада заняла оборону под Ново-Киришами. 311-я стрелковая дивизия вместе с другими частями 54-й армии вела боевые наступательные действия в районе деревни Смердыня на реке Лезна. Так как за месяц в стане противника могли произойти изменения, нам необходимо было установить, не перебросил ли он часть своих сил в район Смердыни. В этом случае нужно было взять «языка». Выполнить задачу вызвался младший лейтенант Хайтазейский, который и возглавил поисковую группу.

Местность перед Ново-Киришами хорошо просматривалась и простреливалась с обеих сторон, так как вся растительность в центральной зоне была уничтожена артиллерийским и пулеметным огнем. Проводить разведывательный поиск в такой местности было довольно сложно, но командующий 54-й армией требовал взять «языка» под Ново-Киришами во что бы то ни стало. Младший лейтенант Хайтазейский просил дать ему трое суток для подготовки. Я согласился, так как знал, что разведка требует тщательно продуманной организации, большой тренировки и физической выносливости всех и каждого разведчика в отдельности. Разведчик должен был уметь бесшумно, буквально ужом, подползти к противнику, когда надо, прижаться к земле пластом и замереть. Не замеченным перед самым носом у врага, пролежать в таком положении и час и другой, а иногда до наступления темноты. Уметь молнией броситься на выбранный объект разведки и, мастерски владея холодным оружием, бесшумно расправиться с врагом или захватить его в плен, пока тот еще не успел опомниться и прийти в себя. Часто все решалось быстротой реакции разведчика.

Трое суток — и днем и ночью — разведчики изучали передний край противника, наметили объект атаки, подступы к переднему краю, порядок действия всей группы, артиллерийское и пулеметное обеспечение поиска и сигналы открытия огня — словом, все, что требуется при проведении поиска.

Глядя на стройного, по-девичьи красивого и очень молодого Хайтазейского, трудно было предположить, что в этом почти мальчике таится сильный, мужественный воин с железным характером и волей. Я верил и надеялся на него, а в глубине души очень за него боялся.

12 марта ночью группа Хайтазейского в составе восьми разведчиков в белых маскировочных халатах поползла, зарываясь в снег, к одному из ДЗОТов противника. Гитлеровцы, как всегда, освещали ракетами подступы к своему переднему краю. Как только осветительная ракета взмывала вверх, группа разведчиков вжималась глубже в снег и замирала. Ракета гасла, и разведчики продолжали ползком приближаться к объекту атаки. Чем больше сокращалось расстояние между нашими бойцами и противником, тем осторожнее ползли разведчики, чтобы не выдать себя резким движением или случайным шумом. Командиры артиллерийских и пулеметных подразделений, выделенные для обеспечения действий разведпоиска, внимательно следили за движением группы и противником, чтобы при первом сигнале разведчиков обрушиться огнем по объекту, отсекая, таким образом, противника от наших бойцов.

Медленно и осторожно ползла группа к цели. Нам она уже была не видна. Немцы периодически, через каждые 2–3 минуты, продолжали освещать ракетами свой передний край. Вели они себя спокойно и, кажется, ничего подозрительного не замечали. Нелегко пришлось нашим разведчикам с оружием в руках и противотанковыми гранатами наготове ползти по глубокому снегу около 300 м. Чтобы без помех добраться до цели, нужно было разминировать проход через передний край. В группе Хайтазейского рядом с командиром был сапер, которому предстояло снять мины. Он уже не раз бывал в разведке и дело свое знал хорошо. Наступал самый ответственный момент: предстояло бесшумно и незаметно под самым носом у врага обезвредить мины.

Время словно остановилось, и вдруг слышим на переднем крае немцев разрывы противотанковых гранат и трескотню автоматов. Мы впились глазами в темноту: артиллеристы и пулеметчики в полной готовности поддержать огнем разведгруппу. Красная ракета взвилась в небо — это сигнал разведчиков. В тот же миг заработали пушки и пулеметы, а через несколько минут мы уже встречали наших уставших, запыхавшихся, взмокших от волнения и огромной физической и моральной нагрузки героев. «Язык» был добыт: здоровенный унтер-офицер 7-й роты 2-го батальона 146-го пехотного полка 61-й пехотной дивизии по фамилии Шмидт. Теперь мы точно знали, что перед нами продолжает обороняться все та же 61-я пехотная дивизия.

За взятие «языка» вся поисковая группа во главе с мл. лейтенантом Хайтазейским была награждена орденами и медалями. Группа вернулась с задания без потерь — это было самое отрадное.

После допроса пленного я связался по телефону с командующим армией, чтобы доложить о выполнении задачи по захвату «языка». К телефону подошел новый командующий, генерал C. B. Рогинский, знакомый по синявинским боям. Генерал Сухомлин убыл в штаб фронта на должность помощника командующего фронтом.

В последних числах марта 1943 года командующий 54-й армией генерал Рогинский вызвал меня к себе и предложил срочно сдать бригаду и принять командование 311-й стрелковой дивизией. Незадолго до этого дивизия вела бой по прорыву обороны противника у реки Лезна северо-западнее Смердыни и, прорвав оборону, углубилась в центральной части своего боевого порядка до 5 км. Таким образом, ее боевые порядки вытянулись в самом центре наступления длинной, узкой кишкой, которая насквозь простреливалась противником. Командир дивизии полковник Свиклин, подготовленный, знающий командир, был ранен в этих боях и находился в госпитале. Временно на должность командира дивизии из штаба армии прислали полковника Андреева. Пробыв в дивизии около месяца, он никак себя не проявил, оказавшись человеком абсолютно безвольным, и командование армии вынуждено было снять его с этой должности.

Мне очень не хотелось покидать свою бригаду, и я спросил Рогинского, нет ли других кандидатур на эту должность.

— Нет, — ответил Рогинский. — Военный совет рассмотрел целый список командиров и остановился на вашей кандидатуре.

До боли в сердце не хотелось покидать бригаду, с которой прошли первые, самые тяжелые бои под Любанью и Синявино. Трудности, как известно, роднят. Бригаду я формировал в Сибири и любил ее, как родную семью.

Я понимал, что не принять дивизию в ее трудном положении было бы нехорошо, но и оставлять бригаду, в которой я знал почти каждого бойца, казалось немыслимым.

С молодых лет я неуклонно следовал правилу: ни на что не напрашиваться и ни от чего не отказываться. Так поступил я и на этот раз.

Многие бойцы и командиры, узнав, что меня переводят в дивизию, приходили ко мне в землянку и просили взять их с собой, если уж никак нельзя отказаться от нового назначения. Больше всего меня растрогал мой постоянный ездовой: парень буквально заливался слезами. Брать с собой из бригады целый штат подчиненных мне бойцов и командиров я не считал для себя удобным, хотя некоторые командиры при переводах поступали именно так.

На следующий день, тепло попрощавшись с личным составом и пожелав успехов и всего наилучшего, я выехал к новому месту назначения в 311-ю стрелковую дивизию. Со мной был мой ординарец Степан Антоненко.

По дороге в дивизию мы заехали в один из армейских госпиталей, где после ранения уже не лечился, а работал бывший старший врач бригады Иван Данилович Евсюков, чтобы сердечно с ним попрощаться.

Когда в конце марта 1943 года я прибыл на должность командира 311-й стрелковой дивизии, то часто слышал от офицеров о том, как дивизия дралась в районе реки Лезна недалеко от деревни Смердыня и как дивизию во время боев посетил маршал К. Е. Ворошилов. Это явилось большим событием для личного состава.

Предыстория такова: 311-я стрелковая дивизия под командованием полковника Т. А. Свиклина была снята с оборонительного рубежа под Ново-Киришами и, совершив 60-км марш, к 9 февраля сосредоточилась северо-восточнее деревни Смердыня Любанского района и вошла в состав группы прорыва 54-й армии.

В целях срыва предполагавшегося наступления фашистских войск и предотвращения восстановления блокады Ленинграда перед 54-й армией была поставлена задача: прорвать оборону противника в районе севернее деревни Смердыня и, наступая в направлении Любани, разгромить его группировку и выйти к городу и железнодорожной станции.

Надо сказать, что условия для наступления были неимоверно трудными. Гитлеровцы даже не могли предполагать, что советские войска будут наступать именно здесь, на лесисто-болотистой местности. Передний край оборонительной полосы противника проходил по возвышенным местам в глубине леса и с нашей стороны совершенно не просматривался.

Оборона немцев представляла собой систему прочных ДЗОТов и блиндажей, соединенных открытыми и частично насыпными траншеями и ходами сообщения. Оборона была насыщена пулеметами и орудиями прямой наводки, вплоть до 105-мм калибра. Полоса местности перед передним краем была плотно заминирована и покрыта сетью проволочных заграждений и спиралей Бруно. Перед передним краем гитлеровцев проходила широкая поляна, которую противник хорошо просматривал и надежно простреливал всеми видами огня. В глубине обороны противник имел много минированных завалов, которые прикрывались огнем пулеметов и пушек.

Условия для наступления наших войск были, прямо скажем, тяжелейшими. Трудно проходимая лесисто-болотистая местность и глубокий снег чрезмерно затрудняли наступление наших войск. Бойцы протаскивали артиллерийские системы и обозы вручную, проваливаясь по пояс в снег. Дивизии предстояло наступать чуть ли не прямо с марша, как это частенько случалось на Волховском фронте. Времени на изучение противника и его огневой системы, на оборудование командных и наблюдательных пунктов катастрофически не хватало.

Для прорыва обороны противника командование 54-й армии сосредоточило до 11 гвардейских полков и батарей резерва Ставки. Ширина фронта наступления равнялась 4 км. В ударную группу была включена 124-я танковая бригада.

Наступление началось 10 февраля. Артиллерийская подготовка атаки длилась около часа. Не имея возможности вскрыть огневую систему обороны противника, наша артиллерия вынуждена была вести огонь не по целям, а по площади. Вследствие этого многие огневые средства противника, несмотря на наш очень плотный огонь, остались не подавленными, и это не замедлило сказаться с первых минут атаки нашей пехоты и танков.

Передовой батальон 1069-го стрелкового полка под командованием В. Еремкина, героически преодолев сплошную завесу огня и многочисленные препятствия, ворвался в первую траншею гитлеровцев и сумел продвинуться еще на 200 м, но затем, остановленный интенсивным огнем и контратакой противника, вынужден был залечь.

На следующий день, 11 февраля, бои разгорелись с новой силой. После короткой, но мощной артподготовки и штурмовых ударов нашей авиации части дивизии пошли в атаку. Для развития успеха передового батальона 1069-го стрелкового полка на правом фланге в бой был введен 1067-й стрелковый полк под командованием подполковника М. Игуменова и танки 124-й танковой бригады.

Правее полка наступал отдельный лыжный батальон под командованием смелого человека и замечательного командира Б. Мокроусова. На левом фланге, как и накануне, наступал 1071-й стрелковый полк с задачей сковать силы противника, содействуя успеху прорыва на правом фланге. Командовал полком подполковник А. Г. Новиков. В результате ожесточенного боя, переходящего в рукопашный, полк М. Игуменова прорвал оборону противника на фронте около одного километра и углубился в оборону немцев до 2 км.

В течение пятидневных напряженных боев части вышли к рубежу реки Лезна. Лыжный батальон Мокроусова оседлал дорогу Макарьевская Пустынь — Вериговщина. Прорыв был расширен и углублен до 3 км. Одновременно 1071-й стрелковый полк выбил противника из ряда траншей и продвинулся к деревне Смердыня.

Боевая задача не была выполнена, но результаты этого наступления имели немалое значение. Противник под натиском наших частей вынужден был подтянуть к району боев крупные силы пехоты, танков и артиллерии, ввести их в бой, предпринимая яростные контратаки, но изменить положение он уже не мог. Враг понес большие потери в живой силе и технике. Были разбиты части 96-й пехотной дивизии, подразделения 436-го пехотного полка 132-й пехотной дивизии и сводный отряд, составленный из трех пехотных полков — 283, 284 и 287-го.

Только убитыми на участке дивизии противник потерял около 1000 солдат и офицеров, и несколько десятков человек было взято в плен. Много было захвачено и уничтожено боевой техники.

Дальнейшее наступление дивизии с 16 февраля по приказу командования было прекращено, и части дивизии прочно закрепились на занятых рубежах.

В разгар боевых действий дивизии на ее командный пункт прибыл представитель Ставки Маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов. Его сопровождали командующий войсками Волховского фронта генерал армии К. А. Мерецков, член Военного совета фронта генерал-лейтенант Мехлис и начальник политуправления генерал Калашников.

Прибытие высокого начальства стало большим событием. Было ясно, что сия группа прибыла в дивизию неспроста: ожидался нагоняй командиру дивизии за медленный темп наступления. Как бы самоотверженно ни дрались части, но, если продвигаются они медленно, а еще хуже, если они остановлены противником, даже если соотношение сил не в нашу пользу, не ждать командиру, ведущему тяжелый бой, доброго слова. Так было заведено на фронте. Другое дело, когда все идет по плану и развивается успешно. На этот раз условия местности были непомерно тяжелыми, да и противник оборонялся очень организованно и упорно.

Командир дивизии, опытный кадровый офицер полковник Т. А. Свиклин, находился в тот момент на наблюдательном пункте дивизии и руководил боем. Маршала Ворошилова на командном пункте встретил начальник штаба дивизии полковник Д. П. Кованов, который несколькими месяцами ранее был переведен в дивизию из 140-й отдельной стрелковой бригады. В самых сложных боевых ситуациях он никогда не терял самообладания, отличался ровным спокойным характером. На этот раз он разволновался, встречая такое высокое начальство, и, обращаясь с докладом к маршалу Ворошилову, назвал его «товарищем генералом».

Ворошилов, как потом рассказывали офицеры, не дослушав доклада Кованова, безнадежно махнул рукой и, обращаясь к своему окружению, проговорил:

— Даже доложить как полагается не умеют.

По тону, каким это было сказано, чувствовалось, что маршал уже заранее настроен неприязненно по отношению к дивизии. Тут же, ни о чем не расспрашивая, он приказал выделить ему проводника, чтобы направиться в один из дерущихся полков. Генералы, прибывшие вместе с ним, принялись отговаривать его, так как затея маршала была действительно опасной. Пройти в один из полков, побыть там и вернуться целым и невредимым было сопряжено с огромным риском. Гитлеровцы вели сосредоточенный, очень плотный огонь артиллерии и минометов по всем подступам к передовой, захватывая им огромную территорию. Лес был весь изломан. Вместе с осколками от снарядов разлеталась в разные стороны щепа деревьев, раня бойцов. На земле не оставалось живого места: всюду зияли воронки от разрывов снарядов и мин. Командир дивизии полковник Свиклин был ранен, но оставался в строю, превозмогая боль в раздробленной кисти руки.

Никого не слушая, маршал Ворошилов решительно направился с проводниками на передовые позиции в 1067-й полк. Смелый и отважный, он был полон искренней уверенности в том, что здесь нужна решительность и что он сумеет изменить обстановку и продвинуть войска вперед более быстрыми темпами. Конечно, никто не предполагал, что в этой обстановке, в разгар напряженных боев, Ворошилову, при всей его личной отваге, удалось бы изменить ситуацию. В этих условиях только массированным огнем артиллерии и бомбардировкой с воздуха можно было подавить врага, ослабить его сопротивление. Личным примером храбрости, в чем, кстати, недостатка не было, ничего сделать было нельзя. Прежде всего надо было подавить артиллерию противника, а у армии для этого не было ни сил, ни средств.

Решение Ворошилова выйти на передовые позиции дивизии волновало как командование дивизии, так и лиц, его сопровождающих. В случае неудачного исхода — не смыть позорного пятна ни с дивизии, ни со свиты маршала. Особенно озабоченным выглядел К. А. Мерецков, который вместе с другими генералами оставался на КП дивизии. Не знаю, о чем он говорил со штабом фронта, но очень скоро в дивизию пришла оттуда телефонограмма, что Верховный Главнокомандующий т. Сталин срочно вызывает к прямому проводу Ворошилова. Тут же из штаба дивизии вдогонку были посланы связные, которые успели перехватить маршала и передать ему о срочном вызове к прямому проводу Верховным Главнокомандующим. Ворошилову пришлось вернуться на командный пункт дивизии, а затем отбыть с генералами в штаб фронта.

В штабе дивизии были рады, что все закончилось благополучно и миновала опасность потерять на боевых полях дивизии легендарного героя Гражданской войны.

До начала мая дивизия занимала оборону на вытянутой «кишке», которая с обеих сторон насквозь простреливалась из пулеметов. Как и под Киришами, по всему переднему краю был построен прочный забор из бревен с амбразурами и ДЗОТами для пулеметов и орудий прямой наводки. Помню, приняв дивизию, я сразу же обошел весь передний край, чтобы познакомиться с командирами и бойцами, а также ознакомиться с обороной на этом участке. Чем дальше я шел, тем уже становилась «кишка», а на самом ее острие оборонялась рота Александра Антоновича Семирадского. Хорда, или прямая, соединяющая две стороны вершины этой «кишки», была не более 150 м. Там был построен ДЗОТ, и там же находился НП командира роты. ДЗОТ был низким, в нем можно было или лежать, или стоять на коленях. Когда я влез туда и представился, Семирадский был очень удивлен, так как здесь, по его словам, из начальства никто ни разу не был. Несмотря на то что рядом с трех сторон находился противник и непрерывно вел обстрел роты и каждую минуту мог отрезать ее от остальных подразделений полка, Семирадский держался спокойно, уверенно и ни словом не обмолвился об опасной ситуации, в которой находились его бойцы.

Я пробыл у него около часа, расспросил, как он организовал оборону на своем участке и какие будут предприняты шаги в случае контратаки противника. Он все очень дельно предусмотрел и продумал. В такой обстановке, где каждую секунду надо быть на чеку, когда буквально сидишь на пороховой бочке, роту нельзя оставлять надолго. Я решил, что ее надо сменить, чтобы дать бойцам отдых после непрерывного нервного напряжения.

Пройдет время, и A. A. Семирадский станет командиром батальона, а за отлично проведенные бои в Германии, западнее Шнайдемюля, будет награжден орденом Ленина и Золотой Звездой Героя Советского Союза. Но судьба окажется немилосердной к нему — он будет смертельно ранен. До сих пор у меня перед глазами молодой, красивый, смелый, прекрасный человек и талантливый командир, один из лучших в дивизии.

В первой половине мая наша дивизия сдала оборонительный рубеж другой дивизии и вышла в резерв 54-й армии на пятидневный отдых и доукомплектование. К концу мая мы получили пополнение в количестве 1000 человек.

Дивизии, которая находилась во втором эшелоне армии, была поставлена задача построить армейский оборонительный рубеж восточнее станции Погостье. Местность, на которой должен был возводиться 12-км рубеж обороны, представляла собой болото, покрытое мхом. Копнешь лопатой — проступает вода. На таком грунте построить оборонительный рубеж было даже интересно. Строили мы его — и солдаты, и офицеры — с огромным энтузиазмом. Работа казалась настоящим отдыхом. Траншеи строили насыпные. Сначала по всему намеченному нами переднему краю возвели из лозы плетеный забор. Позади него, в одном метре с небольшим, поставили второй плетень. Промежуток между двумя плетнями засыпали землей — получилась передняя стенка траншеи. Таким же образом построили заднюю стенку. Так же засыпали землей и утрамбовали. Для удобства стрельбы, маскировки и защиты личного состава от огня неприятеля от передней стенки окопа в сторону противника насыпали бруствер и замаскировали его под фон окружающей местности. Затем построили ходы сообщений и также хорошо замаскировали. Сделано все было качественно, как надо.

Командование 54-й армии осмотрело весь 12-км оборонительный рубеж, построенный 311-й дивизией в срок. Его признали показательным, за что всему личному составу дивизии, участвующему в строительстве армейского рубежа, была объявлена благодарность от Военного совета армии. Следует сказать, что одновременно со строительством рубежа части дивизии усиленно занимались боевой подготовкой и пополнялись людьми и оружием. Чувствовалось, что где-то в скором времени начнутся бои, и поэтому нас усиленно пополняют и укомплектовывают. Где затевается дело, никто из нас не знал.

Много позже, когда нашей дивизии уже не было там, где мы строили армейский рубеж, нам рассказали, что армейское и фронтовое начальство возило многих командиров соединений на этот рубеж, чтобы наглядно продемонстрировать, как надо строить на болотистой местности добротные позиции. Не знаю, насколько это верно.

За время моего пребывания в дивизии я хорошо узнал многих командиров, политработников и часть рядового состава. Дивизия пришлась мне по душе, я был доволен ее командирами, а ряд бойцов знал по фамилиям. Как дивизия показала себя в обороне под деревней Смердыня и на реке Лезна, я имел возможность наблюдать, но как она поведет себя в наступлении, я еще не знал. Чтобы в бою понимать друг друга с полуслова, я стремился как можно больше времени уделять занятиям с командным и политическим составом.

А еще в дивизии существовал ансамбль песни и пляски, который очень неплохо выступал в подразделениях вне боевой обстановки. Он пользовался большим успехом у солдат.









Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.