Онлайн библиотека PLAM.RU

Загрузка...



  • Первый вор второй столицы
  • Неиссякаемый источник (Конфискация и арест имущества)
  • Ложки для голодающих (Экспроприация церковного имущества)
  • Не оскудеет рука берущего (Приватизация и национализация)
  • Часть 4

    На высшем уровне

    Во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а именно то, что пригодно существующей власти.

    (Платон)

    Государству тоже нужны деньги.

    И государству в целом, и отдельным представителям государственной власти.

    Если деньги негде взять законным путем, можно взять незаконным. Если это делает «уважаемый человек», который в фаворе у государя, его можно и простить. А если деньги нужны самому государю, можно принять соответствующий закон — и черное станет белым, незаконное — законным.

    Конфискация, экспроприация, национализация, приватизация — государственные способы отъема денег у населения, которые практиковались с незапамятных времен.

    Не говоря уже о казнокрадстве.

    В сущности, грабеж в особо крупных масштабах. И средь бела дня.

    Первый вор второй столицы

    Александр Данилович Меншиков (1673–1729) — сподвижник и фаворит Петра I, после его смерти фактически управлявший страной. Светлейший князь Российской империи, Священной Римской империи; герцог Ижорский, член Верховного Тайного Совета Российской империи, Военной коллегии президент, сенатор, полный адмирал, затем генерал-фельдмаршал, при Петре II — генералиссимус морских и сухопутных войск. Прославился также непомерным корыстолюбием и присвоением казенных средств в огромных размерах.

    — Меншиков в беззаконии зачат, во гресех родила его мать, и в плутовстве скончает живот свой. Если не исправится, быть ему без головы.

    (Петр I — жене Екатерине)

    Примеров тому, как пастушка или свинопас становились если не монархами, то фактическими правителями государств, в мировой истории немало. В истории российской они тоже есть. Например, сын придворного конюха Александр Данилович Меншиков стал фаворитом Петра I и Екатерины I, регентом при малолетнем императоре Петре II, почти членом российской императорской фамилии. И самым богатым человеком начала XVIII века.


    В связи с поговоркой «Из грязи в князи» в российской истории прежде всего вспоминаются имена дочери литовского крестьянина Марты Скавронской и сына придворного конюха Александра Меншикова. Первая стала российской императрицей Екатериной Алексеевной, второй — светлейшим князем и одним из самых влиятельных чиновников петровской эпохи. Настолько влиятельным, что ему сходили с рук и мелкие проказы, например чеканка общегосударственных монет с собственным вензелем, и такие крупные государственные преступления, как взяточничество и казнокрадство.

    Размеры хищений Меншикова были настолько велики, что о его личном состоянии ходили самые невероятные слухи и легенды. О его злоупотреблениях знали все. Даже царь Петр. Получив очередное сообщение о «подвигах» Данилыча, в стороне от чужих глаз, чаще всего в токарной мастерской, государь прохаживался тростью по спине своего фаворита, произнося при этом всяческие поучительные сентенции. Например: «Не забывай, кто ты был и из чего сделал я тебя тем, каков ты теперь». Отведя душу, царь прощал своего «либстер камарата» и «бест фринта» (что в переводе с ломаного немецкого означает «любимый товарищ» и «лучший друг»). Тем же вечером они могли пировать бок о бок, до тех пор пока уступавший Петру в способности выпить Меншиков не падал в беспамятстве под стол.

    Причина столь снисходительного отношения императора к вопиющим злоупотреблениям Меншикова — дружба, которая даже неизвестно когда и как началась. Версий много. Вот лишь одна из них.

    В конце XVIII века в России торговали все. Крестьяне, солдаты, ремесленники, служивые люди, дворяне. Алексашка Меншиков, сын придворного конюха Данилы, тоже торговал. Он бегал по московским улочкам с наполненным пирогами лотком, а когда возвращался домой, слушал рассказы бывалых стрельцов об атаках и осадах, о военных походах и боевых удачах и, как многие подростки, мечтал стать военным. И такая возможность ему вскоре представилась.

    Чаще всего Алексашка вертелся в Кремле, много шутил, весьма убедительно зазывал, озорничал. Проказы разбитного продавца забавляли и Петра, наблюдавшего за ним из кремлевского дворца. Однажды юный офеня то ли метко подшутил, то ли обсчитал какого-то стрельца, за что чуть не лишился ушей. Наблюдавший эту сцену Петр послал сказать стрельцу, чтобы он перестал обижать бедного мальчика, а также просил привести к нему озорника. Остроумие и находчивость Алексашки понравились царю, который велел записать его в бомбардиры Преображенского потешного полка, а заодно назначил своим денщиком. Случилось это в 1686 году, когда Петру исполнилось 14 лет, а Алексашке — 13.

    Это, конечно, исторический анекдот, поскольку никаких документов о начале карьеры Меншикова нет (первое письменное упоминание о нем относится лишь к 1694 году). Однако о многих чертах характера, а главное — о деловой хватке будущего царского фаворита, он повествует весьма правдиво.

    Интересант

    За военными играми в Преображенском последовали настоящие, не игрушечные войны — Азовские походы, затем Северная кампания, где и проявились таланты Меншикова. Причем как в непосредственных боевых операциях (к примеру, под Полтавой он командовал левым флангом, который и решил исход баталии), так и в благоустройстве тылов.

    В 1703 году, став губернатором Ижорской земли (территория нынешней Ленинградской области), Меншиков занялся строительством Петербурга, Шлиссельбурга, Кронштадта и Петергофа. А поскольку тогдашние законы не запрещали государственным чиновникам заниматься бизнесом, или, как говорили в начале XVIII века, быть интересантами, Меншиков весьма активно приступил к созданию всевозможных предприятий, которые могли обеспечить растущие на глазах города строительным материалом и провиантом.

    Он владел кирпичными, лесопильными, стекольными, соляными, рыбными, винокуренными промыслами. Небольшой доход Данилычу приносил пай в товариществе по ловле моржей в Белом море. Меншиков стоял у истоков создания хорошо известной шелковой мануфактуры, появившейся после того, как в 1717 году Петр побывал во Франции и очень полюбил тамошние шелковые изделия. Прознав про царское увлечение, вице-канцлер барон Шафиров, тайный советник граф Толстой и поспевавший везде Меншиков решили удовлетворить прихоть Петра и основали шелковую мануфактуру в России. В качестве подъемных они получили крупное пособие из казны, а также удостоились некоторых привилегий, в частности права беспошлинного ввоза шелковых товаров из-за границы. Дело, однако, не заладилось, и вскоре основатели мануфактуры продали ее за 20 тыс. рублей, с лихвой компенсировав все свои предыдущие издержки на создание предприятия.

    Хорошим подспорьем для обеспечения провиантом городов, строительством которых руководил Меншиков, стали поместья Данилыча. Первое — деревню Лукино в Московском уезде, населенную 115 душами мужского пола, — в 1700 году пожаловал своему «бест фринту» Петр за заслуги перед отечеством. В следующем году Меншиков удостоился еще двух вотчин. К тому же он сам прикупил три деревеньки и за одну из них, самую маленькую, уплатил 3 тыс. рублей. Впоследствии список вотчин Меншикова неуклонно расширялся: только в 1710–1717 годах, по неполным данным, он потратил на покупку имений 200 тыс. рублей.

    Вор в законе

    Однажды, слушая в Сенате доклад о хищениях высших должностных лиц государства, Петр вышел из себя и сгоряча тотчас велел обнародовать именной указ, гласивший, что если кто украдет из казны хотя бы даже на веревку, будет на ней же повешен. На что генерал-прокурор Ягужинский заметил: «Разве вы, ваше величество, хотите остаться без подданных? Мы все воруем, только один больше и приметнее, чем другой». Петр рассмеялся и указа не издал.

    В противном случае первым, кого следовало отправить на виселицу, стал бы Меншиков, воровавший чаще и больше других. Он почти никогда не упускал возможности «подзаработать» и сэкономить. Даже по мелочам. Существует, к примеру, любопытный документ 1702 года, где говорится, что из денег, отпущенных на содержание царя, по приказу Меншикова для Петра было куплено два парика стоимостью 10 рублей, а для самого царского казначея — восемь на 62 рубля. Или такой случай. Как-то раз после очередной пьяной оргии в компании царя Меншиков обнаружил, что потерял орден, и объявил о награде нашедшему — 200 рублей. Заплатил 190.

    О многих «подвигах» своего фаворита Петр знал. Так, в 1711 году, прознав о мелких хищениях Данилыча на территории Польши, Петр написал «либстер камарату»: «Зело прошу, чтобы вы такими малыми прибытками не потеряли своей славы и кредита». Меншиков внял поучению царя буквально и стал воровать по-крупному, предварительно загладив все бывшие грешки подарком — фрегатом «Самсон», купленным за границей и преподнесенным Петру на именины (годом раньше Меншиков одарил Петра деньгами — 100 тыс. рублей).

    Теперь Меншиков, когда-то стеснявшийся брать большие взятки и даже один раз отказавшийся от 10 тыс. рублей, принялся работать по-крупному. Одним из наиболее прибыльных дел стали подряды на поставку провианта в казну по завышенным ценам. Первый подряд — на поставку казне 20 тыс. четвертей хлеба на 40 тыс. рублей — Меншиков взял в 1710 году. При себестоимости 34 600 рублей прибыль составила 15,6 %. Эта жила сулила огромные доходы, и ее разработке Меншиков решил придать свойственный своему характеру размах. На 1712 год он заключил уже два подряда, причем один из них через подставных лиц. По первому подряду прибыль составила 60,3 %, по второму — 63,7 %. При этом максимум, что позволяли себе другие чиновники, также занимавшиеся подрядами, — 30 % прибыли.

    Дело дошло до создания следственной комиссии по делу о подрядах Меншикова. Она оценила нанесенный его действиями ущерб в 144 788 рублей. Затем всплыли истории с прямым казнокрадством и взяточничеством, которые вместе с подрядными деньгами следственная комиссия оценила в 1 163 026 рублей (при этом все государственные расходы тогда составляли около 5 млн). Иными словами, Меншиков мог без труда оплатить как минимум четверть расходной части российского государственного бюджета. Таким образом, следственная комиссия почти официально признала тот факт, что светлейший князь Меншиков является богатейшим человеком российского государства.

    На самом деле его хищения, скорее всего, были еще более крупными. Поскольку многие сделки (и уж, конечно, кражи и взятки) вообще не оформлялись документами, некоторые суммы стали известны следственной комиссии лишь со слов самого Меншикова. А наговаривать на себя светлейший князь не любил. Более того, он предъявил казне контрпретензии. В одной из челобитных царю он писал (точнее, под его диктовку писал секретарь, поскольку Меншиков, видимо, так и не научился грамоте — нет ни одного документа, написанного его рукой), что «никакого моего вашей казне похищения не явилось», поскольку тратил личные деньги на приобретение предметов, необходимых государству. К примеру, однажды на 27 338 рублей из собственных средств купил палатки и на 20 979 рублей — провиант для полков, расквартированных за границей. Вспомнил Меншиков и совсем маленькие суммы. Покупку гобоев на пехотный полк — 40 рублей. Оплату услуг лиц, изловивших беглых солдат, а также за ремонт ружей — в сумме еще 167 рублей. Правда, в той же челобитной Меншиков признавался, что казенные средства на личные надобности тратил тоже. При этом внакладе никогда не оставался — из казны брал неизмеримо больше, чем отдавал.

    Прочитав это, Петр все же решил, что начет надо погасить. Меншиков, весь в поисках новых источников дохода, принимает любой совет, если его реализация сулит даже незначительные барыши. В Москве он скупает лавки, харчевни, погреба, торговые места, с тем чтобы заработать на сдаче их в аренду мелким торговцам и промысловикам. Посылает своих торговых агентов в самые отдаленные уголки России и за границу, дабы наладить выгодные связи.

    И часть долга он погасил. В 1719 году Меншиков написал Петру: «С меня взято деньгами, пенькою и протчими материалами 615 608 рублей». К тому же светлейший князь лучше других знал, когда нужно поднести царственному другу челобитную. Результат — списание части задолженности Меншикова казне по велению Петра.

    Но самое удивительное, что, даже находясь под следствием и делая чистосердечные признания в том, что распоряжался казенным сундуком с такой же непринужденностью, как и собственным карманом, Меншиков продолжал воровать. В 1718 году Петру пришла в голову очередная идея — построить канал длиной 100 верст, чтобы суда могли проходить из Волхова в Неву, минуя Ладожское озеро. Руководителем стройки был назначен Меншиков. Но после того как на строительстве погибли от голода несколько тысяч рабочих, выделенные из казны 2 млн рублей пропали бесследно, а канал при этом не был прорыт до конца, царь отстранил Меншикова от этого дела.

    И опять без последствий, если не считать традиционного внушения в токарной мастерской и нового увеличения начета.

    Регент

    Однажды Петр сказал своей жене Екатерине: «Меншиков в беззаконии зачат, во гресех родила его мать, и в плутовстве скончает живот свой. Если не исправится, быть ему без головы». Предсказание царя частично исполнилось, но Петр до этого не дожил. После его смерти Екатерина Алексеевна, возведенная на престол при самом непосредственном участии Данилыча, простила все его прежние долги казне и пожаловала город Батурин, о чем Меншиков просил еще Петра. Но теперь Меншикова интересовало уже не столько богатство, сколько власть. И наиболее прямой путь к этой цели — породнение с императорской фамилией. Его-то и избрал светлейший князь.

    Для начала он составил свое генеалогическое древо, где появились предки, которые якобы «прибыли на Русь из Варяг вместе с Рюриком». Следующий шаг — изготовление пробной партии общегосударственных монет достоинством 10 копеек, известных как «меншиковы гривенники». Интересны они прежде всего вензелем, который составлен из литер «I» (императрица) и «E» (Екатерина). Как и во многих вензелях, обе литеры повторены в зеркальном отражении — это делалось для придания знаку симметричности. Сюда же включен дополнительный элемент — греческая буква «гамма», не имеющая никакой видимой связи с другими литерами и нарушающая все каноны монетной чеканки (на русских монетах XVIII–XIX веков встречается 47 различных вензелей, и ни один из них не содержит элемента, который не являлся бы составной частью литеры или цифры, входящих в вензель императора или императрицы). Тем не менее буква «гамма» несет огромную смысловую нагрузку. Вместе с нижними частями двух литер «I» она образует букву «М», которая по начертанию в точности соответствует той, что помещена на решетках балюстрады дворца Меншикова на Васильевском острове в Санкт-Петербурге. Кстати, там «М» была объединена с буквой «P» (Петр).

    Но общегосударственная монета не решетка, поэтому правительство Екатерины отклонило проект выпуска гривенников в обращение. Это не смутило светлейшего князя, и в конце 1726 года он приступил к непосредственной реализации своего плана.

    План же его состоял в том, чтобы возвести на престол малолетнего Петра — внука Петра I, сына царевича Алексея — и выдать за него старшую дочь Марию. Еще в 1718 году Меншиков первым поставил свою подпись под смертным приговором Алексею, а в 1725 году воспрепятствовал вступлению его сына на престол, так что проект выглядел просто безумием. К тому же на российский трон могли претендовать и другие кандидаты, к примеру дочери Петра I Анна и Елизавета, которые вполне могли обеспечить фавориту своего отца спокойную жизнь. Но Данилыч решил пойти ва-банк и убедил Екатерину подписать завещание о передаче престола именно Петру. Меншикову при этом отводилась роль регента при малолетнем императоре, которому тогда исполнилось только одиннадцать лет.

    23 мая 1727 года, через две с половиной недели после смерти Екатерины, состоялась помолвка Петра II и Марии Александровны, которой исполнилось шестнадцать.

    Меншиков ликовал. На двор нареченной невесты императора было выделено 34 тыс. рублей в год, ее имя поминалось в церквах по всей Руси. Сам Меншиков присвоил себе звание генералиссимуса. У всесильного фаворита хватало наглости даже на то, чтобы отбирать подаренные императору деньги, утверждая, что тот по молодости еще не способен распоряжаться крупными суммами.

    Вкладчик

    Казалось, Меншиков на гребне славы, но внезапно он заболел и слег. Выздоровел светлейший довольно быстро. Но еще быстрее действовали его недруги, которые в очередной раз обвинили генералиссимуса в хищениях из казны, рассказали Петру II историю появления смертного приговора царевичу Алексею и убедили малолетнего императора подписать указ о домашнем аресте Меншикова, а затем и о ссылке с лишением имущества, чинов и наград. Вместе с ним в ссылку отправлялось и его семейство. На сборы им были отведены сутки. И, как свидетельствуют летописцы, к концу этих суток обжитые, пышно обставленные роскошной мебелью, украшенные дорогими коврами и картинами покои дворца Меншикова в Санкт-Петербурге выглядели как после погрома.

    Слуги в величайшей сумятице выполняли распоряжения, противоречащие одно другому, — укладывали одни предметы, чтобы тут же заменить их другими. Отменную мебель, дорогие ковры, картины, изделия из хрусталя и походные шатры пришлось оставить. Среди хрустальной посуды, упакованной в 15 ящиков и брошенной в столице, насчитывалось 1800 водочных стаканов, 2000 рюмок, 4500 пивных бокалов, бутылки, кружки. Пришлось позабыть и пирожный лоток, с которого началась карьера Меншикова и который он хранил в одном из чуланов своего роскошного дворца.

    Но и то, что было решено прихватить с собой, едва разместилось на телегах огромного обоза: в кареты, коляски и колымаги были уложены подголовники, спешно сбитые ящики, узлы, баулы и баульчики, сундуки и сундучки. Для перевозки всего этого добра было выделено 100 подвод, часть которых оплатила казна, часть — сам Меншиков.

    10 сентября 1727 года обоз двинулся в путь. Его сопровождала пестрая свита, свидетельствовавшая о намерении Меншикова сохранить и в ссылке блеск своего двора. Среди 133 человек, выехавших из Петербурга, находились пажи, гайдуки, лакеи, повара, портные, певчие, сапожники, гофмейстер и даже два карлы. Здесь же были драгуны — своего рода княжеские гвардейцы. В дороге прислуга увеличилась еще на 15 человек.

    Но тут последовал новый удар. По императорскому повелению с пальца Марьи Александровны Меншиковой было снято обручальное кольцо, а в церквах перестало звучать ее имя. Кроме того, были сильно уменьшены пожитки ссыльной семьи. Но самую большую неприятность доставил Меншиковым забытый историей офицер Мельгунов, командовавший охраной. Он написал письмо, в котором попросил о повышении звания и прибавлении числа подчиненных для усиления охраны. В столице решили, что легче сослать Меншикова куда-нибудь подальше, чем расходовать средства на его охрану, и определили местом ссылки глухой сибирский городок Березов (ныне Березово Ханты-Мансийского автономного округа), где Меншиков и провел остаток жизни.

    А следственная комиссия тем временем усиленно занималась подсчетом имущества, конфискованного у богатейшего человека начала XVIII века. По ее оценкам, стоимость только изъятых денег и драгоценностей составила около 400 тыс. рублей. И сюда еще не были включены вотчины Меншикова в России и за границей. В общей сложности они могли бы составить средней руки немецкое княжество.

    Были еще вклады в иностранных банках, где и в ту далекую пору предпочитали держать деньги богатые люди. Правда, выбора у них особо не было — своих банков в России тогда не существовало.

    Неиссякаемый источник

    (Конфискация и арест имущества)

    Богатство не перестало навлекать беды на людей, им обладающих.

    В тяжелые времена у правителей государств под рукой всегда было отличное средство быстрого пополнения казны — ограбление крупных собственников. Так, к примеру, поступил французский король Филипп IV: прибрал к рукам деньги ломбардских банкиров и все, что оставалось от финансового предприятия тамплиеров. Лишился огромного состояния француз Луи д'Амбуаз — его принудили передать все Людовику XI. Богатейший магнат граф Магнус Габриэль Делагарди стал одним из первых шведских аристократов, чья собственность была изъята Карлом XI для приведения бюджета страны в порядок. И сегодня многие богачи убеждаются в том, что их привилегированное положение становится крайне неустойчивым при серьезных экономических неурядицах.

    Не было бы несчастья, да богатство помогло

    Французский король Карл VII вошел в историю под именем Победитель: с помощью талантливых военачальников (в том числе Жанны д'Арк) ему удалось отвоевать почти всю территорию Франции, находившуюся под властью англичан. Повезло ему и с финансовым советником — банкиром и купцом Жаком Кером. Таланты Кера помогли ему стать богатейшим человеком; само собой, параллельно он нажил себе множество врагов.

    Жак Кер, решивший заняться торговлей по примеру отца, одним из первых во Франции наладил торговые связи с восточным берегом Средиземного моря. В 1432 году в возрасте 37 лет он начал возить оттуда орехи, шерсть, ткани, ковры. За несколько лет Кер превратился в одного из самых успешных купцов Франции. Со временем он занялся и финансовыми операциями — выдавал, к примеру, ссуды рыцарским орденам.

    О талантливом торговце и банкире вскоре узнали приближенные короля, и в 1436 году Карл VII принял Кера на службу — назначил главой монетного двора. В то время Франция оказалась наводнена поддельными монетами английского и французского происхождения, и Жак Кер взял на себя составление всех королевских указов, связанных с чеканкой монет, чем и занимался несколько лет. Затем Карл VII поручил ему управление всеми расходами королевского двора, сделав Кера, по сути, своим личным банкиром. Вскоре Керу был пожалован дворянский титул.

    Влияние Жака Кера быстро росло, чему способствовала его успешная дипломатическая деятельность. В 1448 году Кер от лица французского короля участвовал в примирении Папы Римского Николая V и так называемого антипапы Феликса V, провозглашенного главой католической церкви Базельским собором. Стараниями Жака Кера схизму удалось преодолеть, Феликс V отказался от притязаний на папский престол и получил сан кардинала. После этой победы Кер стал одним из доверенных лиц Карла VII.

    Параллельно росли и развивались предприятия Жака Кера. В подчинении у него находилось несколько сот управленцев, следивших за финансовыми делами в крупнейших городах страны, за морской и сухопутной торговлей. В 1440-е годы на деньги Кера строились церкви, учебные заведения и, разумеется, роскошные поместья для самого банкира.

    Как нередко бывает в таких случаях, стремительное обогащение Кера на фоне проблем с пополнением казны вызвало недовольство короля: он нуждался в деньгах на новую войну в Аквитании. Этим не преминули воспользоваться враги Жака Кера при дворе, и вскоре против него созрел заговор.

    После того как в 1450 году при невыясненных обстоятельствах скончалась любовница короля Агнесса Сорель, быстро распространились слухи о ее отравлении. Приближенные Карла VII, некоторые из которых были должниками Жака Кера, убедили короля, что это его банкир отравил Сорель, хотя никаких доказательств причастности Кера к преступлению, как утверждают историки, не существовало. Карл VII был скор на расправу. Он приказал арестовать банкира и конфисковать всю его собственность в пользу королевской казны.

    Жак Кер был обвинен в отравлении, мошенничестве, подделке монет, похищении каторжников для работы на своих галерах и других преступлениях, был признан судом виновным и отправлен в тюрьму. Позже Керу удалось бежать в Рим, где его с радостью принял старый знакомый — папа Николай V. Следующий папа, Каликст III, предложил Керу возглавить часть флота и отправиться в экспедицию против турок, которые незадолго до того захватили Константинополь, — бывший банкир согласился, но заболел в пути и умер на острове Хиос в 1456 году. По некоторым данным, Карл VII впоследствии признал, что несправедливо осудил Кера. А следующий король, Людовик XI, вернул его наследникам некоторую часть отобранной собственности.

    Конфискация на добровольной основе

    Своему сыну Людовику Карл VII оставил централизованное государство, ресурсы которого, впрочем, были истощены многолетними войнами. Придя к власти, Людовик XI сразу же решил пополнить королевскую казну. Продолжив дело отца, он организовал аферу с целью завладеть собственностью одного из самых богатых людей страны — Луи д’Амбуаза, 32-го виконта Тюарского.

    Д’Амбуаз был не только одним из самых богатых, но и одним из самых известных людей Франции. Он вместе с Жанной д’Арк отбивал Орлеан — это было важнейшей победой в войне с Англией. Но о заслугах виконта быстро забыли, когда он поссорился с Жоржем де ля Тремуем, фаворитом Карла VII.

    Предметом ссоры стала старшая дочь д’Амбуаза — Франсуаза, которую де ля Тремуй хотел видеть женой своего сына. Однако он получил отказ, мотивированный тем, что Франсуаза уже помолвлена. Обладавший огромным влиянием фаворит короля не мог смириться с тем, что такая богатая невеста уплывает в чужие руки. Ему удалось убедить Карла VII и парламент, что Луи д’Амбуаз участвовал в заговоре с целью похитить самого Тремуя и впоследствии захватить власть в стране. Без всякого суда и следствия д’Амбуаза лишили собственности и приговорили к смертной казни, которую потом заменили пожизненным заключением. Впрочем, через три года — после упорного заступничества королевы Марии Анжуйской — виконта выпустили из тюрьмы и вернули ему все имущество. При этом от него потребовали не выдавать старшую дочь замуж без разрешения короля.

    Вскоре это разрешение, по всей видимости, было получено, и Франсуаза вышла за герцога Бретонского Пьера II. Луи д’Амбуаз также подыскал мужей двум другим дочерям, передав им часть своего имущества. К тому времени виконту уже было за 50, и на старости лет он стал тратить деньги очень расточительно. Его дочери начали волноваться за судьбу наследства и обратились в суд с просьбой назначить управляющего имуществом отца. Дело дошло до парламента, и в 1457 году был издан декрет, запрещавший виконту передавать кому-либо свою собственность.

    Четыре года спустя на французский трон взошел Людовик XI, который решил воспользоваться удручающим положением Луи д’Амбуаза и довершить дело, начатое отцом, — отнять у виконта имущество. Людовик вызвал д’Амбуаза в город Тур и предложил выдать овдовевшую к тому моменту старшую дочь Франсуазу за герцога Савойского, сам виконт был назначен посредником в их переговорах. Однако Франсуаза отказалась от этого предложения, более того, она дала клятву у алтаря, что больше никогда не выйдет замуж.

    Услышав об этом, Людовик XI изобразил страшный гнев и осыпал неудачливого переговорщика упреками и угрозами. Луи д’Амбуаз был так напуган, что внял советам придворных попытаться умилостивить короля, передав ему в собственность тюарское виконтство. Передаче, правда, мешал декрет парламента, запрещавший д’Амбуазу распоряжаться имуществом, но его оказалось нетрудно отменить. Восстановив свои права, д’Амбуаз продал виконтство Людовику XI за 100 тыс. крон, которые он должен был получить в течение недели. Из этой суммы ему выплатили только 10 тыс.

    Через несколько лет Луи д’Амбуаз скончался в замке Тюар. Незадолго до его смерти к нему по приказу короля прибыл Жак де Бомон, сеньор Брессюирский, и объявил, что ему и его 30 сопровождающим поручено окружить замок и выпроводить оттуда всех родственников и друзей д’Амбуаза. Сразу после его похорон Жак де Бомон распорядился провести ревизию всей неучтенной собственности виконта для передачи королю.

    Дорогие поражения

    Спустя два века богатство не перестало навлекать беды на людей, им обладающих. Шведский король Густав II Адольф не оставил мужского потомства, а его наследница Кристина была еще слишком молода, чтобы править, и страной управлял совет регентов, в который входил маршал Якоб Делагарди. Блестящая военная карьера, которую ему удалось сделать, участвуя в войнах с Россией и Речью Посполитой, позволила маршалу довольно быстро продвинуть по служебной лестнице старшего сына — Магнуса Габриэля Делагарди, родившегося в 1622 году. Якоб Делагарди обеспечил сыну отличное образование, в том числе военное: оно было получено под присмотром шведского фельдмаршала Густава Горна.

    Дворянский род Делагарди к тому времени процветал в Швеции уже два века, и его представители, как правило, входили в круг приближенных королевской семьи. Это, в свою очередь, позволяло им расширять свои владения, и к тому моменту, как Магнус Делагарди достиг совершеннолетия, он считался одним из наиболее богатых людей Швеции.

    С приходом Кристины к власти в 1644 году Магнус Делагарди стал ее фаворитом. Королева была влюблена в него и, стремясь добиться ответного чувства, даже оплачивала некоторые его долги. Однако Делагарди женился на ее двоюродной сестре — тогда Кристина в ярости выслала обоих во Францию и позволила им вернуться только через год. Она объявила, что прощает своего возлюбленного, и в подтверждение своих слов помогла Делагарди стать сенатором, а затем сделала его государственным казначеем.

    В 1653 году отношения Делагарди с королевой вновь испортились, и он лишился высоких должностей. Восстановить свое влияние и даже усилить его он смог только после того, как Кристина в 1654 году уступила трон Карлу X, брату жены Делагарди. Правление нового короля продлилось недолго, шесть лет спустя он умер от воспаления легких, распорядившись в своем завещании назначить Делагарди лорд-канцлером Швеции и главой регентского совета, который должен был управлять страной до достижения Карлом XI совершеннолетия в 1672 году.

    В годы регентства Магнус Делагарди фактически был главой Швеции. Во время его правления аристократия стремилась как можно больше тратить на себя и как можно меньше отдавать в королевскую казну. Чтобы как-то сбалансировать государственные доходы и расходы, Делагарди и его сторонники начали своего рода торговлю политическим влиянием и военным потенциалом страны. В 1661 году, к примеру, Швеция заключила с Францией договор, который предусматривал выплату шведскому правительству значительной суммы за поддержку французского кандидата на польский трон. Через несколько лет, во время войны Франции и Нидерландов, Швеция сначала присоединилась к антифранцузскому альянсу, потребовав от Испании выплаты 480 тыс. риксдалеров, а затем резко развернулась — пообещала поддержать французского короля Людовика XVI, объявив новую цену: 400 тыс. крон в год в мирное время и 600 тыс. крон в военное.

    Несмотря на постоянный дефицит бюджета, верхушка власти чувствовала себя превосходно. Делагарди приобретал поместья во всех частях страны, а также руководил одновременно несколькими десятками строительных проектов, которые приносили ему огромные деньги. В наиболее удачные годы его доход составлял 5 % доходов всей Швеции.

    Разумеется, политические противники Делагарди постоянно пытались уличить лорд-канцлера в злоупотреблениях. В 1668 году по требованию шведского парламента был даже составлен доклад о финансовых нарушениях регентского совета, однако все оставалось по-прежнему. Спустя четыре года на престол взошел король Карл XI, который благоволил Делагарди так же, как и его предшественники.

    Все изменила датско-шведская война 1675–1679 годов, к которой Швеция из-за экономических проблем не была достаточно подготовлена. В результате ее потери оказались гораздо больше потерь противника, и хотя по мирному договору Швеция не лишилась никаких территорий, ее армия и флот оказались в удручающем состоянии. К тому же Швеция столкнулась с тяжелым финансовым кризисом — казна опустела.

    У королевской власти быстро появился план поиска недостающих денег. Была создана специальная комиссия, расследовавшая причины фактического поражения в войне, и она пришла к выводу, что главная вина лежит не на молодом и неопытном монархе, а на членах бывшего регентского совета. Им назначили штраф в 4 млн риксдалеров, львиную долю которого — более 500 тыс. риксдалеров — должен был выплатить Магнус Делагарди. Кроме того, в 1682 году его лишили почти всех земельных владений, оставив лишь несколько поместий. Несколько дворянских семей обанкротились в результате этих мер, родственники Делагарди в письмах королю жаловались, что их всех обобрали до нитки. Но это скорее стоит расценивать как преувеличение: так, Магнус Делагарди все же сохранил часть собственности и продолжал получать зарплату юстициара, высшего судебного чиновника.

    Арест имущества в политических целях

    Начиная с XVII века промышленность и торговля развивались все быстрее, а правители все реже притесняли элиту, в особенности это касалось конфискации имущества: защита частной собственности становилась залогом экономического процветания.

    Тем не менее, в то время как развитые европейские и азиатские государства пытались сформировать правовую основу для нормального ведения бизнеса, в странах Нового Света все еще доминировали варварские методы борьбы за власть и собственность. В Мексике, к примеру, только в 1876 году, с приходом к власти президента Порфирио Диаса, удалось наконец наладить централизованное и более или менее стабильное управление страной. Своей главной целью Диас провозгласил развитие экономики с упором на промышленное производство. Он встал на защиту крупных собственников, включив в новую конституцию запрет на конфискацию частного имущества. При Диасе Мексика вступила в период быстрого экономического роста с крайне неравномерным распределением ресурсов.

    Одним из тех, кому посчастливилось войти в короткий список крупных земельных собственников, стал Луис Террацас, сын мясника из штата Чихуахуа. Свой путь к богатству он начал с разведения скота. В 1854 году, когда Террацасу было 25 лет, его избрали в совет города Чихуахуа, а через шесть лет он стал уже губернатором всего штата.

    Террацасу удалось быстро завоевать расположение местных жителей, давая деньги на содержание отрядов наемников, которые защищали земли крестьян (и его собственные) от набегов индейцев. Тем временем хозяйство Луиса Террацаса росло, он приобретал мельницы, железные дороги, текстильные фабрики. Однако основной доход Террацасу обеспечивали продажи скота (его личное стадо достигало 750 тыс. голов) в США — именно благодаря этой торговле он стал одним из самых богатых людей Мексики. К началу XX века в собственности Террацаса находилось более 2 млн гектаров земли. Луис Террацас имел привычку на вопрос: «Вы из Чихуахуа?» отвечать: «Нет, я владею Чихуахуа!»

    Террацас вкладывал большие средства в развитие финансовой системы на своей территории, открывал банки совместно с другими мексиканскими предпринимателями. А для охраны своих владений содержал целую армию, которая, однако, впоследствии выступила против него самого.

    В 1907 году в связи с финансовым кризисом начался спад в мировой экономике. Мексика столкнулась с острой нехваткой продовольствия, тысячи крестьян оказались на грани выживания. Назначенные на 1910 год выборы президента стали переломным моментом. Порфирио Диас, во что бы то ни стало желавший переизбрания, заключил своего главного соперника Франсиско Мадеру на время выборов в тюрьму. Одержав победу, он выпустил Мадеру, и тот решил получить власть в стране революционным путем. С помощью своего дяди Франсиско Мадера составил план национального восстания, его соратники — Эмилиано Сапата (на юге страны) и Франсиско (Панчо) Вилья (на севере) собрали под своим командованием боевые отряды, в состав которых вошли и люди, служившие на территориях, подконтрольных Террацасу.

    После государственного переворота революционное правительство Мексики решило справиться с последствиями экономического кризиса самым простым и очевидным путем: отобрать собственность у Луиса Террацаса и ему подобных элементов. Впрочем, в мексиканской конституции четко указывалось, что «конфискация запрещена навсегда», и правительственным чиновникам приходилось говорить о «временном захвате собственности и аресте имущества в политических целях» — именно так в интервью газете The New York Times описал происходившее в стране министр финансов Луис Зубириа.

    В результате Луис Террацас в 88 лет был вынужден бежать в Соединенные Штаты, поручив своему сыну следить за остатками былого имущественного величия. Сын, Луис Террацас II, позже сообщил, что его бросили в тюрьму и пытали, чтобы выяснить, где спрятаны золотые запасы семьи. Рассказав все, что он знал, Террацас-младший смог перебраться в США. Позже семье позволили вернуться в Мексику, она смогла вернуть небольшую часть собственности и продолжить политическую деятельность. Сейчас губернатором Чихуахуа является представитель династии Хосе Террацас.

    Тоталитарные признаки

    Целенаправленный отъем государством имущества у обеспеченных граждан практикуется и в новейшее время. Так, в ноябре 2008 года появились сообщения о начале расследования финансовых преступлений самого богатого человека Китая, главы компании Gome Хуана Гуанъюя.

    Историю этого бизнесмена можно назвать примером образцового превращения нищего в принца. В 16 лет Хуан, парень из крестьянской семьи, окончив девять классов, вместе с братом поехал в Монголию, чтобы продавать там одежду. Спустя год они приняли решение переключиться на электронику, поскольку сообразили, что рост благосостояния в Китае даст увеличение спроса на высокотехнологичные товары. В 1986 году Хуан Гуанъюй отправился в Пекин. В кармане у него было $500 начального капитала, которые он потратил на то, чтобы открыть придорожную палатку для продажи радиоприемников и другой домашней электроники. Товары он закупал на фабрике недалеко от родного города Шаньтоу на юге Китая.

    Расчет братьев оказался верным: за несколько следующих лет спрос на домашнюю электронику взлетел на космическую высоту, что позволило им быстро развивать бизнес. В 1993 году старший брат Гуанъюя — Хуан Цзюньцинь предпочел перейти в сектор недвижимости и основал компанию Towercrest Group, а сам будущий миллиардер приступил к созданию сети магазинов под названием Gome. Первая ее точка за пределами Пекина появилась в городе Тяньцзинь. Довольно быстро Хуан Гуанъюй сумел накрыть своей сетью основные крупные города страны. В 2004 году акции компании Gome, которая теперь в полном варианте именовалась Gome Electrical Appliance Holding, стали торговаться на бирже Гонконга.

    В 2006 году предприятие Хуан Гуанъюя провело слияние с одним из главных конкурентов, компанией China Paradise, которая находилась на третьей строчке в списке крупнейших сетей по продаже электроники. После этого сеть Gome представляла собой 587 магазинов в более чем 160 городах Китая. И в том же 2006 году у Хуан Гуанъюя появились первые серьезные проблемы в отношениях с китайскими властями. В отношении братьев было проведено расследование, в ходе которого выяснилось, что в 1996 году компания Eagle Property Group, также принадлежащая Хуан Гуанъюю, взяла у Народного банка Китая кредит на сумму $167 млн и не вернула. Однако несколько месяцев спустя бизнесмены вышли на свободу.

    В ноябре 2008 года, когда начался экономический кризис, против Хуан Гуанъюя вновь выдвинули обвинения — на этот раз в том, что он использовал инсайдерскую информацию, осуществляя операции с акциями фармацевтической компании Jintai, которая принадлежит его брату. Торговлю ценными бумагами Gome приостановили, и вся ее деятельность оказалась в подвешенном состоянии, поскольку китайские правоохранительные органы арестовали Хуан Гуанъюя, его жену, занимавшую пост директора компании, а также главу финансового отдела Gome. Все трое лишились своих должностей. Впрочем, представители компании заверили, что готовы вести бизнес и дальше, и выразили обеспокоенность, что китайские власти уже более трех месяцев не предоставляют никакой информации о том, где находятся арестованные. Также ничего не известно о дате начала судебного разбирательства.

    Надо сказать, что в Китае довольно часто сажают в тюрьму тех, чьи имена значатся в списке самых богатых людей страны. В конце 2008 года, к примеру, Цзян Веньчжун, основатель компании розничной торговли Wu-Mart Stores, был приговорен к 18 годам тюремного заключения за взяточничество, хищения и мошенничество. Судя по всему, судьба бизнесменов в Китае сильно зависит от того, насколько влиятельны их покровители в политических кругах.

    «Существует серая зона на стыке плановой и рыночной экономики, — говорит профессор Лю Цзуэ из Пекинского университета. — В ней главенствуют политики, и бизнесмены подкупают их». В период кризиса, когда отношения бизнеса и властных кругов становятся натянутыми, список Forbes, по замечанию одного из китайских экономических аналитиков, «превращается в список разыскиваемых».

    Ложки для голодающих

    (Экспроприация церковного имущества)

    Голод был прекрасным поводом для того, чтобы начать насильственное изъятие церковных ценностей.

    Новая власть всегда ревниво относится к богатствам свергнутой. Она верит, что, обнаружив спрятанные сокровища, сразу решит все свои экономические проблемы. В 1990-е годы рассчитывали на золото партии, в 1920-е — на романовские драгоценности. Но экономические результаты всевозможных экспроприаций, как правило, оказываются ничтожными. После того как в 1922–1923 годах в Советской России изъяли ценности из всех храмов страны, вместо ожидаемых сотен миллионов получили сумму ненамного большую, чем потратили на кампанию по изъятию.

    Бриллианты для диктатуры пролетариата

    Еще в 1917 году газеты сообщали об американском обществе, которое ассигновало $20 млн для скупки в России произведений искусства и изделий из драгоценных металлов. Тех, кто еще только собирался громить усадьбы и грабить награбленное, с нетерпением ждали перекупщики.

    Однако мелкие перекупщики были не в состоянии легально вывезти за рубеж все экспроприированные ценности. Если внутри страны новая власть могла делать все, что угодно, то организовать продажу конфискованных ценностей в Западной Европе было сложнее. Приходилось считаться и с предусмотренной европейским законодательством ответственностью за сбыт похищенного, и с возможными исками бывших владельцев, да и вообще контрабанда драгоценностей была делом весьма хлопотным. Проще было передавать драгоценности посещавшим Советскую Россию коминтерновским деятелям. Экономике страны это не давало ничего, зато приближало мировую революцию.

    С неорганизованной торговлей конфискованными ценностями пытался бороться нарком внешней торговли Леонид Красин. В адресованной политбюро «Записке» он писал: «Сейчас это дело стоит ниже всякой критики. Обыкновенно этот товар попадает в руки Коминтерна, что абсолютная бессмыслица, так как людям, являющимся в данную страну по большей части нелегально и для работы с такого рода торговлей ничего общего не имеющим, поручается продажа товара, на котором при современных условиях торговли могут проваливаться даже легальные профессиональные торговцы. В лучшем случае продажа ведется по-дилетантски через случайных знакомых и по ценам значительно ниже тех, которые могли бы быть выручены при более деловой постановке сбыта. Для продажи более крупных партий, подбираемых сейчас Гохраном, эти архаические методы уже совершенно недопустимы и опасны». Красин разработал целую программу вывоза драгоценностей через дипломатическую почту и продажу через контролируемых ВЧК частных скупщиков.

    Однако идея упорядочить торговлю конфискованными драгоценностями не встречала поддержки со стороны партийного руководства. Драгоценности следовало продавать безотлагательно, поскольку мировая революция, которая ожидалась со дня на день, грозила обрушить рынок драгоценностей. «Для нас важнее, — писал в этой связи Троцкий, — получить в течение 1922–1923 годов за известную массу ценностей 50 миллионов, чем надеяться в 1923–1924 годах получить 75 миллионов. Наступление пролетарской революции в Европе, хотя бы в одной из больших стран, совершенно застопорит рынок ценностей: буржуазия начнет вывозить и продавать, рабочие станут конфисковывать и пр., и пр. Вывод: нужно спешить до последней степени».

    Однако настроенный более реалистично Леонид Красин не прекращал попыток научиться культурно торговать ворованными сокровищами. Среди возможных партнеров он называл компанию «Де Бирс»! Столь солидному покупателю Красин предлагал не якутские алмазы, которые советские геологи еще не успели найти, а конфискованные драгоценности. Предполагалось, что экспроприация обеспечит добычу алмазов в промышленных масштабах. «Надо раз и навсегда покончить с этим порядком или беспорядком, — писал Красин в Наркомфин, — из-за которого сбыт наших бриллиантов производится до сих пор с потерей десятка процентов их стоимости. Всякие случайные мелкие продажи по знакомству и т. д. должны быть прекращены. Надо заключить договор с какой-нибудь крупнейшей фирмой (были предложения Де Бирса, а также Ватбурга) об образовании синдиката для совместной продажи бриллиантов. Синдикат этот должен получить монопольное право, ибо только таким путем можно будет создать успокоение на рынке бриллиантов и начать постепенно повышать цену. Синдикат должен давать нам под депозит наших ценностей ссуды на условиях банковского процента…»

    Объем проданного за бесценок, а то и просто украденного не поддается учету. Запасы драгоценностей стремительно сокращались. Единственной крупной организацией, к конфискации имущества которой долго не решались приступать, оставалась церковь. Власти опасались массового сопротивления и, национализировав капиталы синода, не рисковали изымать из действующих храмов изделия из серебра и золота. Для подобных действий было необходимо очень веское основание. Таким основанием стала борьба с голодом.

    Голод

    В готовящихся для руководства страны секретных информационных сводках сообщения о голоде постоянно присутствуют с начала 1922 года. Так, в сводке по Самарской губернии от 3 января 1922 года сообщается: «Наблюдается голодание.

    Таскают с кладбища трупы для еды». А чуть позже: «Голод усиливается… На рынке замечена продажа жареного человеческого мяса, издан приказ о прекращении торговли жареным мясом». Видимо, запрет торговли мясом проблемы не решил, и государство начинает целенаправленную борьбу с голодом. Первоочередной мерой стала закупка за границей на 6 тыс. золотых рублей материалов для наглядной агитации.

    Еще летом 1921 года, до того как государство приступило к закупке агитационных плакатов, патриархом Тихоном был создан комитет помощи голодающим. Эта организация обратилась к мировой общественности с призывом о помощи и начала сбор средств для закупки продовольствия за рубежом. Однако само существование комитета было незаконным, поскольку советское законодательство запрещало религиозным организациям в какой бы то ни было форме заниматься благотворительностью. Лишь в самом конце 1921 года церковный комитет все-таки был легализован. К февралю 1922 года церкви удалось собрать около 9 млн рублей, а также ювелирные украшения и продукты.

    Уважительная причина

    То, что верующие собирали средства и организовывали помощь голодающим, не устраивало руководителей страны. По официальной идеологии, церковь была реакционной организацией и ничего хорошего сделать не могла. Спасти людей от голодной смерти должна была не церковь, а советская власть. К тому же голод был прекрасным поводом для того, чтобы начать насильственное изъятие церковных ценностей.

    Чужое достояние всегда кажется огромным. Ленин и Троцкий считали, что удастся получить в худшем случае сотни миллионов, а в лучшем — миллиард золотых рублей. 23 февраля 1922 года ВЦИК принял постановление, в котором местным органам власти предлагалось приступить к изъятию из храмов всех предметов из золота, серебра и драгоценных камней. Изъятое должно было передаваться в центральный фонд помощи голодающим.

    В марте 1922 года Ленин в секретном письме членам ЦК четко сформулировал задачи изъятия ценностей, причем помощь голодающим в их числе даже не упоминалась. Ленин говорил лишь о золотом запасе, который помог бы укреплению внешнеполитического положения страны, а также о том, что под прикрытием борьбы с голодом можно будет ослабить церковную организацию, физически уничтожив наиболее активную часть духовенства. Начать борьбу с церковью, обвиняя ее в отказе помочь голодающим, было гениальным ходом.

    Началась мощная пропагандистская кампания. Журналисты доказывали, что церковное золото решит все экономические проблемы страны. Так, газета «Известия» убеждала читателей, что если обменять церковные богатства на хлеб, то голодающие в течение трех ближайших лет будут обеспечены продовольствием. На эти деньги также предлагалось купить 10 тыс. тракторов или же запас засухоустойчивых семян, которых хватило бы на десять лет.

    Религиозные организации оказались в двусмысленном положении. Государственные СМИ не сообщали о проводимых верующими сборах пожертвований для закупки хлеба, зато охотно рассказывали о нежелании отдать драгоценный оклад почитаемой иконы или священные сосуды. Более действенного способа скомпрометировать религиозные организации трудно придумать.

    Пропагандистская кампания, естественно, финансировалась за счет изъятого. На наглядную агитацию ушла четвертая часть всех полученных в ходе кампании средств. Именно на эти деньги был издан, например, плакат Дмитрия Моора «Помоги!».

    Однако пропагандистский эффект был не особенно высоким. Участники собраний, которые по приказу свыше проводились на многих предприятиях, часто высказывались против изъятия. Секретные сводки ЧК сообщают о циркулирующем среди населения слухе, будто большевики отбирают церковные ценности, чтобы было с чем бежать за границу. Вообще, о том, что ценности пойдут не на закупку продовольствия, говорили повсеместно.

    Первая кровь

    Приступая к изъятию, правительство ставило не столько экономические, сколько политические задачи. Оно было заинтересованно в том, чтобы верующие оказывали сопротивление, поскольку в этом случае появлялся повод прибегнуть к репрессиям. Между тем церковные власти прикладывали максимум усилий для того, чтобы не допустить столкновений. Так, митрополит Петроградский Вениамин, обращаясь к своей пастве по поводу изъятия, писал: «Сохраните доброе христианское настроение в переживаемом нами тяжелом испытании. Не давайте никакого повода к тому, чтобы капля какая-нибудь чьей бы то ни было человеческой крови была пролита около храма, где приносится бескровная жертва».

    Без кровопролитий и столкновений прошло изъятие в Архангельской области (3 пуда серебра и 66 драгоценных камней с окладов икон). Кроме того, духовенство и верующие Архангельской области добровольно внесли в губернский комитет помощи голодающим почти 400 млн совзнаками. В Вологде для губпомгола собрали около 800 млн рублей. Братия Оранского монастыря (Нижегородская губерния) доставила в комиссию серебряный престол весом 5 пудов.

    В принципе общины верующих были готовы участвовать в сборе средств для помощи голодающим, но не в осквернении храмов. Во многих местах верующие организовывали добровольные сборы, чтобы выкупить имущество своего храма и спасти его от изъятия и уничтожения. Сохранилась адресованная Ленину телеграмма, в которой крестьяне просят оставить в покое их храм, предлагая направить голодающим 150 пудов хлеба, 75 пудов мяса и 15 пудов масла. На всякий случай крестьяне оплатили и ответ вождя в размере 15 слов. Однако ответа не последовало. Власти не были заинтересованы в организованном участии верующих в сборе средств. Сначала при выкупе церковного имущества от прихожан требовали сумму, которая в два-три раза превышала его стоимость, а потом и вовсе запретили подобные замены.

    Форма проведения изъятий становилась все более оскорбительной для верующих: в храмы входили в шапках, церковную утварь запихивали в ящики ногами и т. д. Все это приводило к стычкам и вооруженным столкновениям. В газетах тех лет говорилось о 1414 столкновениях властей с верующими. Проверить эту цифру невозможно.

    Учимся культурно торговать

    При изъятии к церковной утвари подходили как к лому драгоценных металлов, хотя среди изымаемых предметов было немало художественных и исторических ценностей. Конечно, изделия стоили дороже лома, но для их реализации были нужны специалисты, а их-то как раз и не хватало. В актах изъятия читаем: «Изъято камней неопределенного достоинства и величины следующее количество: больших зеленых в желтой оправе, квадратных — 2 штуки; большой выпуклый полукруглый белый камень в желтой оправе — 1 штука». Конечно, инструкции запрещали уничтожение художественных и исторических ценностей, однако они не выполнялись даже в столицах. Так был разобран и уничтожен легендарный серебряный иконостас Казанского собора, изготовленный из трофейного серебра, добытого казаками атамана Платова во время наполеоновских войн. На отчаянные телеграммы Петроградского отдела музеев Москва не отвечала.

    Наиболее активной сторонницей продажи церковной утвари в виде изделий была председатель Главмузея Наталья Троцкая. В адресованном помголу документе была изложена целая программа будущей коммерческой деятельности: «Главмузей считает необходимым обратить ваше внимание на то, что на основании имеющихся у Главмузея сведений и сообщений его экспертов, работающих в Гохране, часть предметов, изъятых в помгол, идет в настоящее время в сплав. Между тем означенные предметы могли бы быть использованы как предметы искусства и старины в большей степени, чем в настоящее время, при реализации их на иностранном рынке и преимущественно на Ближнем Востоке, например в Сербии, Болгарии, Армении и в Константинополе. Здесь церковная утварь русского производства всегда находила хороший сбыт, и в настоящее время, после восьмилетнего перерыва в сношениях, особенно ощущается нужда в этих предметах. Англия и Франция также интересуются некоторой отраслью русского ювелирного производства, сканными работами, предметами из финифти и перегородчатой эмали и т. д. Главмузей не раз уже обращал внимание на нерациональное использование прекрасных образцов русского производства… которые могли бы пойти как материал для продажи за границу и которые дали бы больше, чем если бы они были обращены в сплав».

    Однако реализованы эти предложения не были. Грамотная торговля изделиями требовала времени, а деньги хотелось получить здесь и сейчас. К тому же на реализацию ценностей за рубежом негативно влияла антицерковная кампания. Так, после ареста патриарха Тихона Фритьоф Нансен, выступавший в качестве посредника при переправке за границу значительного числа драгоценностей и произведений искусства, обратился к Троцкому с жестким посланием. Если так реагировали друзья, то что же говорить о врагах!

    Неожиданное предложение пришло из Рима. Ватикан предложил Советской России выкупить всю конфискованную церковную утварь, не вывозя ее за пределы страны. Несмотря на соблазн немедленного получения денег, большевики отказались от этого предложения.

    Сухой остаток

    Организаторы изъятий рассчитывали получить десятки, если не сотни миллионов золотых рублей, а не удалось собрать и пяти. По официальным данным, в итоге изъятия было получено 4 650 810 золотых рублей и 67 копеек. Из этих денег 1 млн действительно был потрачен на покупку продовольствия, а остальные — на проведение изъятия и на антицерковную кампанию 20-х годов. Только на технические нужды (оплата труда грузчиков, ящики, транспорт) ушло 1 559 592 рублей.

    Те же официальные отчеты сообщают, что к концу кампании было добыто 33 пуда 32 фунта золота, 23 997 пудов 23 фунта серебра, 35 670 штук бриллиантов и т. д. Накануне революции на территории Российской империи было 50 тыс. приходских церквей и 1120 монастырей. Несложный подсчет показывает, что с одного храма было получено около 10 г золота (то есть два-три обручальных кольца) и 7,7 кг серебра (то есть комплект столового серебра). Экономический эффект широко разрекламированной кампании свелся к краже серебряных ложек.

    Политический капитал

    Реальным результатом изъятия стало не спасение от смерти голодающих губерний, не финансовое обеспечение индустриализации, не выпуск серебряных денег, а разгром очередного политического конкурента.

    Церковь была единственной не контролируемой государством массовой организацией, и для подчинения ее власти были готовы на многое. Задачу сформулировал Ленин. «Именно теперь и только теперь, — писал вождь мирового пролетариата, — когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления… Чем большее число реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать». Если экономические результаты изъятия были более чем скромными, то по части расстрелов были достигнуты весьма впечатляющие успехи.


    При подготовке статьи использованы материалы

    Н. Н. Покровского, С. Г. Петрова, О. Ю. Васильевой и П. Н. Кнышевского

    Не оскудеет рука берущего

    (Приватизация и национализация)

    Самые успешные национализации в истории, как правило, осуществлялись в кризисные годы, когда акции частных компаний резко падали в цене.

    30 лет назад к власти в Великобритании пришла партия консерваторов во главе с Маргарет Тэтчер. Она провозгласила приватизацию одним из главных аспектов внутренней политики, но ее правление продемонстрировало, что вмешательство государства помогает справляться с проблемами в экономике и способствует пополнению бюджета. Из тех же соображений Бисмарк национализировал прусские железные дороги, а администрация Барака Обамы договорилась о выкупе акций крупнейших финансовых и промышленных компаний. Расширение государственного сектора экономики за счет скупки проблемных предприятий только на первый взгляд кажется дорогостоящим, но впоследствии, как правило, оправдывает любые затраты.

    Национализация по религиозному признаку

    В отличие от рейдерских захватов, к которым прибегают бизнесмены, национализация — действие более прямолинейное. Государство может позволить себе не обходить, а изменять законодательство для того, чтобы упростить поглощение необходимых источников дохода. Именно так поступил английский король Генрих VIII, решивший национализировать собственность католических монастырей в стране.

    До прихода Генриха VIII к власти английская католическая церковь часть доходов монастырей отправляла напрямую в Рим, что не устраивало короля. К тому же папа Климент VII отказывался дать Генриху право на развод с Екатериной Арагонской для заключения брака с его новой возлюбленной Анной Болейн. В итоге король ополчился как против Папы Римского, так и против подчинявшегося папе английского духовенства.

    В 1534 году парламент Англии принял Акт о превосходстве, утвердивший Генриха главой англиканской церкви. Государственные законы в соответствии с актом ставились выше церковных. Начался период протестантской Реформации, в ходе которой сформировалась независимая от Рима англиканская церковь. О причинах, побудивших Генриха запустить этот процесс, можно спорить. По мнению некоторых историков, король был недоволен доктриной католической церкви и стремился внести в нее изменения. Однако другие исследователи считают, что Генрихом попросту двигала жадность: установив контроль над церковью, он мог приступить к переводу ее собственности под государственный контроль. И как раз так он и поступил, когда в 1535 году санкционировал закрытие монастырей по всей стране, национализировав их земли. Даже протестантские историки и теологи, например Джереми Колиер, называли экспроприацию церковной собственности «простейшим способом пополнить казну государства».

    В январе 1535 года Генрих назначил своего преданного сторонника Томаса Кромвеля генеральным викарием и наместником по вопросам духовенства. На него легла обязанность аккуратной и последовательной национализации монастырей и их источников дохода. Почва для этих действий была подготовлена заранее: в начале 1530-х годов все имущество церкви подверглось инспектированию и детальной регистрации. А в 1534 году английский парламент принял акт, согласно которому в государственную казну отправлялись доход от первого года деятельности всех религиозных учреждений и десятая доля доходов всех последующих лет. Таким образом, королевская власть в общей сложности получала примерно ?45 тыс. ежегодно — в 10 раз больше, чем до этого отправлялось в Рим.

    Законом Кромвелю предоставлялись широкие и исключительные полномочия: инспектирование монастырей, определение наказаний духовенству, назначение епископов и издание директив. Символом власти Кромвеля стало его избрание в палату лордов, где он сидел справа от трона короля, над формальным главой церкви — архиепископом Кентерберийским. Наместник короля и его помощники быстро проводили инспектирование обителей в поисках любых признаков «греховного, порочного, плотского и гнусного образа жизни», как говорилось в принятом в 1536 году Акте о роспуске малых монастырей. По этому акту монастыри с доходом меньше ?200 в год закрывались и их земли переходили во владение короля. К 1540-м годам они приносили в казну почти ?250 тыс. ежегодно — в пять раз больше, чем за десять лет до этого приносили королевские земли. Только крайне малая часть этих средств пошла на строительство больниц и образовательных учреждений для бедных, как предписывал акт. Но зато появилось пять королевских профессур по изучению иврита и греческого языка, гражданского права, медицины и теологии в Оксфорде и Кембридже.

    Фактическая конфискация церковных владений не могла не вызвать раздражения у той части населения Англии, которая теперь должна была платить за пользование землями, арендовавшимися прежде у монастырей, королю, и платить больше, чем церкви. Жители многих районов страны, чье положение ухудшилось в связи с неурожаями 1535 и 1536 годов, остались почти без средств к существованию. Подобная обстановка благоприятствовала восстанию, и его возглавили сэр Роберт Констебль и два представителя мелкопоместного дворянства — Томас Дарси и Джон Хасси. Главным их мотивом, правда, была вовсе не защита интересов народа, а желание возвести на трон дочь Екатерины Арагонской принцессу Марию (которая спустя более десяти лет действительно стала королевой Марией I). К тому же лидерам повстанцев хотелось избавиться от Томаса Кромвеля, чья реформаторская деятельность угрожала их благополучию.

    Восстание, получившее название «Благодатное паломничество», объединило десятки тысяч людей. Это была настоящая армия, вооруженная на деньги сочувствующих дворян. Но поход на Лондон не увенчался успехом: королевская рать жестоко подавила мятеж. Констебль, Хасси и Дарси были казнены за участие в восстании, как и более 200 человек, стоявших в его главе, — рыцарей, лордов, монахов и приходских священников.

    Национализация тем временем не прекращалась. С 1537 по 1540 год под контроль короля перешло еще почти 200 крупных монастырей. В 1539 году парламент одобрил закон о передаче собственности большей части расформированных религиозных учреждений государству. Казна постоянно пополнялась за счет ренты и продажи национализированных участков.

    После смерти Генриха на престол взошел его незаконнорожденный сын Эдвард, который поддерживал распространение протестантизма. Но он не дожил до совершеннолетия, умер в 15 лет предположительно от туберкулеза. Люди из его окружения, обладавшие действительной властью в стране, разворовали государственную казну. Бремя ее восполнения легло на Марию I, которая, будучи воспитанной в католической вере, пыталась восстановить разрушенные монастыри и их земельные владения. Однако во времена Генриха сформировалась прослойка собственников, наживших состояния на национализации, перекупая у короля конфискованные участки. И их политическое влияние оказалось достаточно велико, чтобы не позволить Марии I вернуть земли под контроль церкви.

    Золотая жила железных дорог

    Самые успешные национализации в истории, как правило, осуществлялись в кризисные годы, когда акции частных компаний резко падали в цене. Так, к примеру, произошло в конце XIX века в Германской империи, когда канцлер Отто фон Бисмарк выступил с предложением перевести все железные дороги в стране под контроль правительства.

    Свою позицию Бисмарк аргументировал тем, что централизованное управление железными дорогами поможет использовать их более эффективно. К тому же только национализация, по его мнению, могла гарантировать бесперебойную работу железнодорожного транспорта в военное время. Наконец, она сулила государству и финансовую выгоду.

    Хотя строительство железных дорог на территории Германской империи шло медленнее, чем в Великобритании и Франции, к 1870-м годам их протяженность достигла почти 28 тыс. км. Из них в частной собственности и под частным управлением находились линии протяженностью 12,6 тыс. км. Чуть меньше приходилось на пути, которыми владели и управляли входившие в империю федеративные государства. Остаток — примерно 3,5 тыс. км — был построен на деньги частных предпринимателей, но управлялся федеральными органами. Такое разнообразие привело к тому, что к моменту создания Германской империи в 1871 году в стране действовали десятки железнодорожных компаний, а число тарифов на перевозки достигало нескольких сотен.

    В июне 1873 года появилась единая администрация железных дорог во главе с Альбертом фон Майбахом, сторонником и близким другом Бисмарка. В те времена финансовый кризис 1870 года, начавшийся после нескольких затратных войн, все еще давал о себе знать. Объемы торговли сократились, и из-за этого компании-грузоперевозчики терпели убытки, а их акции падали в цене. Бисмарк и Майбах, по всей видимости, решили не упускать такой хороший шанс национализировать страдающие от нехватки средств железнодорожные предприятия. Бисмарк дважды — в 1875 и 1876 годах — выступал с предложением перевести их под контроль правительства Германской империи, и эта идея активно обсуждалась в прессе. Но парламентарии Вюртемберга, Саксонии и Баварии приняли ее в штыки: им не хотелось терять стабильный источник дохода.

    Канцлер убедился, что провести свой законопроект через федеральный парламент — рейхстаг — ему не удастся, и тогда он для начала решил национализировать железнодорожные предприятия Пруссии, где занимал пост премьер-министра. Здесь он мог распоряжаться более свободно. Сперва Бисмарк добился отставки всех тех членов правительства, которые могли помешать реализации его планов. Он, к примеру, заменил министра финансов Отто Кампхаузена. Его преемник Артур Хобрехт, впрочем, тоже высказывал Майбаху, занявшему пост прусского министра общественных работ, и Бисмарку сомнения в том, что финансовое положение Пруссии позволит ей безболезненно приобрести в собственность компанию Berlin-Stettin Railways. На это Майбах ответил: «Я, со своей стороны, не разделяю подобных опасений». Бисмарк холодно добавил: «И я». В конце концов к 1879 году парламент Пруссии одобрил закон, по которому железнодорожные компании могли быть национализированы.

    Дальнейшему успеху Бисмарка в немалой степени поспособствовало выступление влиятельного генерала Хельмута фон Мольтке в декабре 1879 года в парламенте Германской империи. «Нет сомнений в том, что переход важных железнодорожных путей в собственность государства, с военной точки зрения, наиболее желаем, — сказал он. — Очевидно, что было бы гораздо проще иметь дело не с 49 управлениями, а только с одним». Для страны, создание которой сопровождалось кровопролитными военными действиями, эти слова не были пустым звуком.

    После 1880 года национализация железнодорожного транспорта охватила всю Пруссию. Какие-то компании не оказывали сопротивления покупке со стороны государства. Так, например, обстояло дело с приобретением линии Берлин — Потсдам — Магдебург и компании Cologne-Minden за 240 млн марок. Другие — скажем, предприятия Bergisch-Markische и Rhine-Nahe — сдались только под давлением прусского правительства, обвинившего их в подрыве военных интересов государства. В общей сложности на покупку активов частных железнодорожных компаний прусское правительство выделило немалую сумму — 1,4 млрд марок. Майбах настаивал на том, чтобы «национализировать предприятия не поодиночке, а массово — широкими, уверенными мазками». К середине 1880-х годов под контроль прусского государства перешло 12 тыс. км железнодорожных путей из почти 17 тыс. км, которые существовали в то время.

    Власти других германских государств тем временем также национализировали почти все железные дороги. С одной стороны, они не желали, чтобы их в этом обогнало правительство империи, с другой — они тоже оценили достоинства централизованного управления транспортными отраслями.

    Процесс, начатый Бисмарком, продолжился и после его ухода с правительственных постов в 1890 году. К 1914 году почти все железнодорожные компании в Пруссии были национализированы. Однако мечта Бисмарка о создании единой государственной сети сбылась только в 1919 году, когда Германскую империю сменила Веймарская республика. К тому моменту железнодорожный бизнес стал едва ли не единственным, но очень важным источником стабильного дохода для государства. Грузовые и пассажирские перевозки приносили в казну более 4 млрд марок каждый год.

    Государство знает лучше

    Две мировые войны XX века стали толчком для проведения масштабных кампаний по национализации целых отраслей промышленности. В Великобритании в период с 1945 по 1951 год под контроль государства перешли угольная и металлургическая отрасли, железнодорожные и авиационные транспортные предприятия, пассажирские и грузовые компании автоперевозок, а также энергетическая отрасль. За разработку этих мер отвечала в основном Лейбористская партия, но ее поддержала и партия консерваторов. В следующие десятилетия тори, правда, проводили частичный перевод национализированных предприятий обратно в частную собственность — особенно в металлургии, однако государственные промышленные корпорации продолжали существовать. Их деятельность нельзя было назвать эффективной, потому что спасенные от банкротства компании часто оставались убыточными, удерживаясь на плаву только благодаря государственным субсидиям.

    Когда премьер-министром Великобритании стала Маргарет Тэтчер, она решила избавить государство от множест ва предприятий, среди которых были прибыльные British Petroleum и British Aerospace. Приватизация зачастую встречала противодействие как в парламенте, так и в правительстве. Но Тэтчер довольно авторитарно подавляла попытки помешать ее курсу. Она, к примеру, успешно разрешила вопрос о приватизации компании Westland, производившей вертолеты для британской армии, несмотря на возражения министра обороны Майкла Хезелтайна. А продажу в частные руки крупнейшей автомобильной корпорации British Leyland (BL) она провела через уже приватизированную British Aerospace. Прямое предложение о поглощении BL со стороны General Motors и Ford вызвало шквал критики в прессе: британцев задела возможная передача иностранным компаниям гордости английского автопрома. Но с помощью схемы Тэтчер при посредстве British Aerospace частью активов BL в конечном итоге завладела японская Honda.

    В руках правительства оставались угольная и металлургическая отрасли промышленности. Они были в удручающем состоянии: показатели их производительности находились где-то на 40-м месте в мировом рейтинге. Правительство тратило почти ?1 млрд в год, чтобы поддерживать только угольную промышленность в рабочем состоянии. В планы Маргарет Тэтчер входила реструктуризация этих отраслей, которую, по ее мнению, лучше проводить государству. Начать она решила со сталелитейной корпорации British Steel. Рыночная доля этой огромной компании достигала 90 %, а на ее заводах одновременно работали 166 тыс. человек. Но в техническом и организационном плане она выглядела крайне отсталой.

    В 1980 году правительство Тэтчер пригласило на пост председателя правления корпорации 67-летнего менеджера Яна Макгрегора, работавшего тогда в американском инвестиционном банке Lazard Freres. У него была репутация опытного управленца, который охотно и, главное, умело ведет борьбу с профсоюзами. Чтобы переманить его, власти Великобритании заплатили Lazard Freres отступные в размере ?1,8 млн. Такие меры, разумеется, вызвали недовольство парламентариев, один из которых в открытую спросил у министра промышленности Кита Джозефа, все ли у него в порядке с головой. Однако правительство консерваторов не отказалось от этой идеи.

    Когда Макгрегор пришел в British Steel, предприятие производило 14 млн т стали в год, теряя при этом ?1,4 млрд. Он объявил о резком сокращении рабочей силы, уволив за три года 95 тыс. человек, закрыл наиболее устаревшие производственные комплексы, а оставшиеся оснастил новейшим оборудованием. В результате через три года предприятию удалось сохранить те же темпы выплавки стали, а потери снизились до ?200 млн в год. Спустя еще два года корпорация начала приносить прибыль.

    Сам Макгрегор тоже заработал на процессе реструктуризации британской промышленности: его доход на посту председателя правления British Steel составлял ?48,5 тыс. в год. Позже, в 1983 году, когда ему предложили возглавить и национальное управление угольной промышленности, его заработная плата составила уже ?59 тыс. — большие по британским меркам тех лет деньги. А банк Lazard Freres, опять вынужденный работать без одного из своих ведущих партнеров, получил от британского правительства дополнительные ?1,5 млн.

    Взявшись за спасение угольной отрасли, также переживавшей худшие времена, Макгрегор намеревался применять те же способы оживления производства, которые он использовал в British Steel. Он не мог не знать, что ему придется столкнуться с ожесточенным сопротивлением профсоюзов горняков, которые в 1981 году уже заставили правительство Тэтчер отказаться от планов закрыть нерентабельные шахты. Однако за прошедшие с тех событий два года Консервативная партия подготовилась к борьбе с профсоюзами, ограничив несколькими законами их деятельность. На случай общего пикетирования и прекращения добычи угля на электростанциях были накоплены обильные запасы топлива, к тому же возросла добыча нефти на шельфе Северного моря — соответственно, снизилась зависимость энергосетей от угольных поставок. Тем профсоюзам, которые теоретически могли присоединиться к забастовке горняков, например электрикам, работникам водоснабжения, правительство пошло навстречу, немного повысив заработные платы. Наконец, ко времени начала реформирования угольной отрасли были подготовлены силы правопорядка, способные оказать сопротивление массовым демонстрациям горняков.

    В этой обстановке Ян Макгрегор смело приступил к закрытию угольных шахт и увольнению лишнего персонала. Когда он объявил о том, что 20 шахт прекратят работу, тысячи демонстрантов вышли на улицы, а также попытались заблокировать важные объекты энергетической отрасли. Правительство обвинило профсоюз в противоправных действиях и арестовало его счета, списав с них к тому же большой штраф. С горняками имели дело отряды полиции, в том числе конной, которые применяли резиновые дубинки и использовали служебных собак. Активисты профсоюзного движения успешно оказывали сопротивление с помощью камней, металлических прутьев и палок, но без финансовой поддержки их уверенность в победе быстро улетучивалась. Солидарные с ними профсоюзы не желали предоставлять им дополнительные средства, считая, что избранные ими методы борьбы чересчур радикальны. Глава профсоюза горняков Артур Скаргилл тем не менее не собирался капитулировать и искал финансовой помощи у зарубежных спонсоров. Он, в частности, обратился к Советскому Союзу и лидеру Ливии полковнику Каддафи. Скаргилл неоднократно заявлял, что целью стачки видит свержение правительства, и его экстремизм отпугивал многих членов движения.

    В итоге к 1985 году забастовка сошла на нет, правительство закрыло нерентабельные шахты, лишив работы десятки тысяч горняков. Впрочем, угольная отрасль, сократив 40 % работников, потеряла только 15 % объемов производства, что, безусловно, позволило правительству сэкономить огромные средст ва, в том числе на выплатах по социальному страхованию. Макгрегор в глазах шахтеров, пополнивших трехмиллионную армию безработных, выглядел безжалостным тираном. Но, по мнению Тэтчер, он стал человеком, «вдохнувшим жизнь в британскую индустрию», за что при ее содействии был удостоен рыцарского звания.

    Сезон распродаж

    «Самый глубокий экономический кризис со времен Великой депрессии», как говорят о нынешнем упадке финансовой системы, создал правительствам крайне благоприятные условия для наращивания собственности. В обычной ситуации они вряд ли осмелились бы скупать активы крупнейших банков, но кризис — ситуация особая, и действовать можно более свободно.

    Когда Соединенные Штаты столкнулись с крахом рынка ипотечного кредитования, за которым последовало и падение финансовой системы, американские власти подготовили ряд проектов по спасению банков и компаний, оказавшихся на грани банкротства. В октябре 2008 года администрация Джорджа Буша провела через конгресс законопроект, согласно которому Министерство финансов могло начать реализацию плана Troubled Asset Relief Program (TARP). Он предусматривал вливание в финансовую систему $700 млрд для приобретения у банков так называемых токсичных активов. В обмен правительство становилось владельцем привилегированных акций этих банков, которые не позволяли влиять на совет директоров, но дивиденды по ним выплачивались раньше, чем держателям обычных ценных бумаг. То есть правительство, другими словами, выдавало финансовым учреждениям займы с расчетом получать хорошие проценты с их выплаты.

    Банки, которым не хватало средств из-за резкого спада объемов взаимного кредитования, с готовностью согласились на участие в программе. Для этого, правда, власти требовали от них прекратить предоставление бонусов самым высокооплачиваемым сотрудникам. При новом президенте Бараке Обаме было также введено ограничение на максимальную заработную плату директоров банков — $500 тыс. в год, но многие восприняли это скорее как шутку, потому что директора могли попросту получать остаток акциями, в этом их никто не ограничивал.

    В конце октября 2008 года американское правительство предоставило $45 млрд банку Citigroup, а также $45 млрд — Bank of America, двум крупнейшим финансовым учреждениям с отделениями по всему миру. Многие специалисты опасались, что ассигнование таких крупных сумм поставит банки в зависимость от государства, поскольку их общая капитализация не превышала $40 млрд. Представителям администрации не раз приходилось опровергать эти слухи и заявлять о намерении сохранить банковский сектор в частных руках. Однако вскоре стало известно, что министр финансов Генри Полсон вынудил главу Bank of America Кена Льюиса провести сделку по покупке терпящего крах банка Merrill Lynch, пригрозив ему в случае отказа увольнением и отставкой всего совета директоров.

    Когда половина денег из фонда TARP была потрачена, программа претерпела значительные изменения. В конце своего правления Джордж Буш, к примеру, разрешил включать в программу не только банки, но и вообще любые предприятия, спасение которых правительство посчитает необходимым. В основном это касалось автомобильных компаний. Такие крупные автоконцерны, как Chrysler и General Motors, получили от правительства займы на десятки миллиардов долларов.

    После прихода к власти Барака Обамы, которого еще во время предвыборной кампании называли социалистом, условия предоставления финансовой помощи нуждающимся предприятиям претерпели уже качественные изменения. Новая администрация выступила с предложением перевести те займы, которые получили банки и предприятия, в их обычные, а не привилегированные акции. Другими словами, государство превращалось в собственника со всеми вытекающими отсюда правами определять политику компаний. При этом в нескольких из 19 банков оно получило возможность стать главным акционером.









    Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

    Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.