Онлайн библиотека PLAM.RU

Загрузка...



  • Замок на горе Муг
  • Щит князя Диваштича
  • Кто такие согдийцы?
  • Кочевники-тюрки
  • Согдийцы в борьбе за независимость
  • Развалины древнего Пянджикента
  • Пянджикентский Шахристан
  • Храмы древних согдийцев
  • Живопись согдийских храмов
  • Ожила легенда о Сиявуше
  • Дворец Диваштича
  • Пянджикентский некрополь
  • Часть седьмая. ДРЕВНИЙ ПЯНДЖИКЕНТ

    А. Ю. Якубовский, член-корреспондент Академии наук СССР


    Замок на горе Муг

    В 1933 году в научном мире Москвы и Ленинграда стало известно, что в одном из древних замков Верхнего Зеравшана, в Таджикской ССР, вблизи селения Хайрабад, пастухом Джур-Али Махмад-Али была найдена корзина из ивовых прутьев с древними рукописями на палках, коже и хлопчатой бумаге. Никто не знал, что это за таинственные письма, но было ясно, что развалины замка на горе Муг хранят какую-то тайну. Осенью того же года Академия наук СССР организовала археологическую экспедицию во главе с членом-корреспондентом Академии наук СССР А. А. Фрейманом, которой было поручено произвести археологические раскопки на горе Муг. С большим трудом достигла экспедиция неприступной вершины Муг. Работа проводилась поздней осенью, в условиях весьма неблагоприятных. Тем не менее результаты раскопок были так значительны, что полностью вознаградили ученых за их трудную работу.

    Замок у местного населения носит название «Кала и Муг», что значит «Замок Мугов». Однако в науке он получил наименование «Замок на горе Муг». Расколки развалин этого замка дали многочисленные находки, которые позволили значительно дополнить интереснейшие страницы истории древней Согдианы, страны, в которой жили в древности предки современных таджиков.

    Ценность находок прежде всего в богатом собрании согдийских рукописей. 80 документов, найденных на развалинах «Замка Мугов», в большинстве своём написаны на согдийском языке. Они дали учёным новый словарный материал, а также помогут изучению грамматики согдийского языка, который пока еще мало изучен. Согдийские рукописи дали ценный материал и для изучения истории хозяйственной, социально-политической и культурной жизни древних согдийцев.

    Документы согдийского архива были написаны на палках, коже, на шёлковой и хлопчатой бумаге.

    Один из документов на коже, написанный на арабском языке, представляет особый интерес. Прежде всего это один из наиболее ранних памятников арабской письменности. К тому же это исторический документ, рисующий состояние Согда в период напряженной борьбы согдийцев с арабами за свою независимость. Этот документ имеет также большое значение для темы «Развалины древнего Пянджикента», так как он представляет письмо пянджикентского князя Диваштича к арабскому наместнику Мавераннахра ал-Джарраху ибн-Абдаллаху, правившему в 717–719 годах. В этом письме Диваштич просит его принять участие в судьбе сыновей покойного самаркандского афшина и согдийского ихшида Тархуна и взять их к себе из рук Сулеймана-ибн-Абу-с-Сари. Кроме согдийских и арабских документов, были найдены три документа, написанные на бумаге, на китайском языке.

    В замке на горе Муг были обнаружены разнообразные памятники материальной культуры, которые позволили нам судить о высоком мастерстве ткачей, художников, ремесленников, выделывавших кожи, гончарные, деревянные и металлические изделия. Искусство ткачей, выделывавших шелковые, шерстяные и хлопчатобумажные ткани, было очень высоко. Фрагменты шелковых тканей сохранились в таком хорошем состоянии, что можно говорить не только о характере выделки и фактуре, но также о цвете, красках и рисунке. Из девяти видов шёлковых тканей, найденных на развалинах «сЗамка Мугов», каждая замечательна своей окраской и фактурой.

    Шёлковая ткань синего цвета; по густому синему фону вытканы шелковыми золотистыми нитками звезды, одни с перлами, другие с сердцами в середине.

    Шёлковая ткань фисташкового цвета; по фисташковому фону светло-золотистыми нитками выткан растительный орнамент, группирующийся у полукруглых арочек.

    Шёлковая ткань пурпурного цвета; орнаментирована той же краской, несколько более сгущенного тона.

    Шёлковая ткань светлосинего цвета, близкого к голубому; орнаментирована теми же нитками.

    Шёлк темнофисташковый; орнаментирован золотистыми шелковыми нитками.

    Золотисто-зеленый шёлк; орнаментирован по зелёному фону кругами с перлами и розеткой посередине.

    Ткань шёлковая зеленого цвета; орнаментирована теми же нитками.

    Ткань шёлковая синяя; орнаментирована белыми параллельными полосами.

    Ткань шёлковая белая плотной выделки.

    Среди находок имеются предметы, которые указывают, на что шли эти ткани. Как можно судить по сохранившемуся небольшому куску ватного стёганого халата или кафтана, шёлковая синяя ткань с золотистыми звездами употреблялась на верхнее теплое платье, не говоря о том, что ода шла на изготовление рубах, шароваров, легких кафтанов и т. д.

    Насколько разнообразны были шёлковые ткани, употреблявшиеся для своих нужд согдийской знатью, можно судить по стенным росписям, найденным нашей экспедицией на развалинах древнего Пянджикента. На них изображены как представители местной согдийской дехканской знати, так и соседних владений. Дехкане эти одеты в кафтаны из богато орнаментированной (узорчатой) шёлковой ткани весьма высокого качества. По выделке и стилю эти ткани близки к тем, которые мы видели среди находок в замке на горе Муг.

    Возникает вопрос: местного происхождения эти ткани или они привезены из Китая или Ирана? Второе предположение надо исключить совершенно. Письменные первоисточники дают полное право утверждать, что Согд и согдийцы имели больше опыта в изготовлении шелковых тканей и торговле шелками, чем персы и тем более византийцы. Даже если бы был найден в Иране ряд тканей VI–VIII веков, аналогичных тем, что мы имеем в собрании из замка на горе Муг или в изображениях на стенных росписях древнего Пянджикента, то и тогда мы получили бы больше оснований сказать, что они завезены из Согда в Иран, а не наоборот.

    Является также вопрос: имеются ли ткани, привезенные из Китая? На этот вопрос не трудно ответить, так как китайский орнамент легко отличить от орнамента согдийского и персидского. Несомненно, есть и ткани, привезенные из Китая, но значительная часть найденных нами тканей безусловно местного происхождения.

    Среди находок тканей следует отметить шерстяную ткань пурпурного цвета с параллельными узкими полосами светлозелёного цвета.

    В собрании из замка на горе Муг имеются я образцы хлопчатобумажных некрашеных тканей, так называемые карбасы. Их много сортов: от грубых в толстую нитку до самых тонких. Все они из местного хлопка. Небезынтересно, что среди находок есть небольшая горсть хлопка-сырца, дающего нам возможность выяснить сорт хлопка, который вызревал тогда в Согде, в районе, близком к Самарканду.

    Из хлопковых ниток, между прочим, имеются хорошего плетения головные сетки, по видимому, для сохранения женских причесок. Дошли до нас и разнообразные шнурки и толстые нитки — хлопчатобумажные и шерстяные. Имеются также хорошо сохранившиеся образцы войлока типа кошм.

    Много образцов кожи как в отдельных кусках, так и в виде разнообразных изделий, от грубой и никак еще не обработанной кожи жеребца с сохранившимся на ней волосами до тонко обработанной, служащей материалом для рукописи или для покрытия деревянной коробочки.

    Изделия из кожи представлены в виде мягкой обуви, близкой по форме к той, что бытует и ныне у торных таджиков, а также в виде нескольких сортов пергамента, употребляемого для рукописей. Характерно, что за ненадобностью той или иной рукописи на коже последняя не выбрасывалась и употреблялась на разные изделия. Такой исписанной кожей покрывались ножны для узких мечей, сделанные из тонких деревянных пластин, и другие предметы. Кожей покрыты плетёные ивовые небольшие корзины, а также деревянные боевые щиты, как видно на примере щита с изображением согдийского всадника. Вышеупомянутая деревянная коробочка, между прочим, обтянута очень тонко обработанной кожей, выкрашенной в темнозеленый цвет, с розеткой из сусального золота в центре. Все кожаные изделия сшиты кожаными нитками из сухожилий, Нет надобности особо подчеркивать, что все изделия из кожи были не привозного, а местного происхождения.

    В собрании предметов из замка на горе Муг имеются и явно привозные предметы из Китая, Таковы фрагменты деревянных изящных коробочек, поверхность которых (внутренняя и наружная) покрыта толстым слоем блестящего лака — чёрного и красного. Подобные предметы в Согде и в частности в Пянджикенте не были случайными, а встречались часто, так как систематическая торговля Средней Азии с Китаем порождала обмен товарами.

    Среди предметов, найденных на горе Муг, нужно выделить также и прекрасные плетения из ивовых прутьев. Это искусство у жителей Пянджйкента и, поввдимому, у согдийцев VII–VIII веков стояло очень высоко. Корзины четырехугольные, круглые, обшитые кожей и хлопчатобумажной тканью и не обшитые. Широко распространены были изделия из дерева: в собрании имеются деревянная лопата, глубокая ложка с длинной ручкой, половина деревянной неглубокой миски с ножками, прекрасные деревянные двусторонние гребня, деревянные пуговицы и др.

    Наконец, имеется много мелких предметов из железа, бронзы, кости в виде пряжек, обкладок и т. д.

    Совершенно особое место занимают предметы, относящиеся к вооружению древних согдийцев. Мы имеем в виду согдийские стрелы. Подавляющее большинство их сделано целиком из местного прочного камыша. Имеются экземпляры составные: передняя часть стрелы камышовая, а задняя из хорошо отточенного дерева, хотя в одном случае передняя часть деревянная, а задняя камышовая. В месте соединений части стрелы натуго затягивались тонкими нитками из сухожилий. Как правило, камышовые стрелы в своей задней части имеют оперение. Камыш с четырех сторон надрезан, в надрезы вставлены перья, концы которых собраны в заднем конце стрелы и нагуго обвязаны тонкими нитками из сухожилий. Это четырехстороннее оперение стрел и давало верность полету в нужном направлении.

    В задней своей части камышовые стрелы, как правило, были окрашены красной, желтой, синей и, реже, черной краской. Стрела здесь окрашивалась неравными участками, причём для контура, отделявшего одну краску от другой употребляется чёрный цвет. Камышовые стрелы в задней своей части, в том месте, где стрела накладывалась на тетиву лука и где пальцы сжимали ее перед выпуском из лука, усыпаны песком, который введен в краску на клею. Сделано это для того, чтобы получалось нужное сцепление, без чего стрела могла выскользнуть из пальцев. На стрелах составных, в тех случаях, когда задняя часть деревянная, конец, который накладывался на тетиву, натуго обматывался слоем тонких ниток из сухожилий.


    Фрагмент согдийских стрел из тростника и дерева. Замок на горе Myг


    Древние гребни. Замок на горе Муг


    Замок на торе Муг. Согдийская рукопись на коже. Начало VIII века


    Замок на торе Муг. Печать с изображением головы на согдийском документе. Начало VIII века (Немного увеличена)


    Здесь же были найдены и деревянные стрелы диаметром в поперечном сечении около одного сантиметра. Эти крупные стрелы обмотаны нитками из сухожилий. Надо думать, что стрелы эти были или от больших луков, или даже от самострелов.

    Щит князя Диваштича

    Среди памятников материальной культуры, найденных в замке на горе Муг, наибольшую ценность представляет деревянный щит, обтянутый кожей с изображением согдийского всадника из среды дехканской знати. К сожалению, щит не дошел до нас в целом виде. Сверху и снизу у него отбиты куски, вследствие чего у всадника не сохранилось головы, а у лошади — ног. В длину щит имеет 61, а в ширину 23 сантиметра. Изображение всадника дано на мягко-жёлтом фоне. Лошадь породистая, крупная, хорошо обученная. Корпус лошади и фигура всадника покрыты тем же желтым, только более темного тона, цветом, слегка оранжевого оттенка. Лошадь и всадник оконтурены красными и частично черными линиями. Шея лошади красиво изогнута, черная густая грива отливает темнозелёным цветом. Голова лошади увенчана шарообразным красным украшением на стержне. Нижняя часть морды покрыта красной повязкой. На лошади видна богатая сбруя. Деревянное седло с высокой лукой покрыто чепраком, кольцеобразные ремни охватывают грудь и круп лошади. Всадник в боевом длинном кафтане, покрывающем ноги, сидит в седле в чуть изогнутой изящной позе. Кафтан, повидимому, покрыт параллельными поперечными кожаными пластинками, примитивна изображенными красными линиями. Слева у всадника висит на перевязи несколько спущенный вниз длинный меч. К нему привешен короткий боевой, нож, типа кортика, слева же подвешено большое кожаное налучье, из которого торчат концы двух луков, сзади видно оперенье стрелы, находящейся в колчане, привешенном справа. В левой, изогнутой, руке всадник держит булаву, а в правой изящным жестом уздечку лошади, которая находится в состоянии бега. Таково самое краткое описание щита с изображением согдийского всадника из замка на горе Муг. Не исключена возможность, что щит этот принадлежал князю Диваштичу или кому-нибудь из его ближайшего окружения. Во всяком случае, как и все остальные предметы из замка на горе Муг, щит относится к началу VIII века нашей эры.

    В чём же научная ценность щита? В том, во-первых, что он представляет собой совершенно выдающийся памятник живописного искусства древних таджиков, во-вторых, щит изображает нам не только лошадь, но и всадника в полном вооружении. Если присоединить к вооружению всадника на щите упомянутые выше стрелы из замка на горе Муг, то мы получим деревянный щит, обтянутый кожей, боевой кафтан, длинный меч, булаву, луки и налучье, стрелы, колчан и другие предметы вооружения.

    Остановимся сначала на щите как памятнике древнетаджикской живописи. Прежде всего бросается в глаза, что это — подлинное произведение искусства, причем искусства не завозного, а местного и самобытного. В буржуазной историографии широко распространён ложный, исторически неверный, реакционный взгляд, согласно которому народы Средней Азии в древности и средние века все свои художественные произведения в литературе, изобразительном искусстве и архитектуре творили путем подражаний образцам, взятым из Ирана и созданным раньше их персами. Уже внимательное изучение всадника на щите из замка на горе Муг говорит, что у этого произведения искусства очень мало сходного не только с памятниками живописи сасанидского Ирана, которых, кстати говоря, дошло до нас значительно меньше, чем таких же памятников Средней Азии, но и с изображениями всадников (по большей части иранских шахиншахов) на сасанидских блюдах. Отличия проявляются не только в самом стиле изображений, но и в их деталях: в манере носить оружие, в расположении его на левой или правой стороне тела и т. д. Интересно, что у «согдийского всадника» имеется немало сходства с изображениями на стенных росписях в буддийских монастырях далекого Синьцзяна (восточный Туркестан). Сходство выражается в близком характере костюмов — например, кафтан согдийского всадника сходен с кафтанами всадников, приносящих дары Будде, на стенных росписях пещерных монастырей в Синьцзяне, — а также в манере подвешивать меч и другие предметы вооружения.

    Некоторые черты сходства проглядывают и в характере рисунка и в подборе красок. Чем же объясняется это сходство согдийского всадника со стенными росписями из Синьцзяна? Неужели здесь возможно было какое-то влияние одного искусства на другое в смысле внешнего воздействия? Нам представляется, что нет надобности прибегать здесь к «теории влияний». Сходство это объясняется проще. Известно, что значительное количество согдийцев в течение V–VII веков, а в меньшем числе и раньше, в качестве переселенцев заселило немало районов по торговой дороге из Согда в Китай, вплоть до китайской стены, главным образом в Семиречье, долинах Тарима и Ак-Су в Синьцзяне. Здесь многие из согдийцев оставили веру своих отцов и стали буддистами, а еще чаще сами переселившиеся согдийцы были уже до переселения буддистами, что облегчало им внедрение в среду местного синьцзянского населения. Не подлежит сомнению, что пришельцы — земледельцы, ремесленники и торговцы — оказались крупной культурной силой на новых местах, что не могло не сказаться и на самом искусстве, на стиле стенных росписей в буддийских монастырях. Известно, что художественные традиции у народа держатся долго, даже в условиях переселения на новые земли, в обстановке новой культурной среды. Согдийцы перенесли свои навыки, технику, художественные приёмы и вкусы в поселения в долину Тарима и Ак-Су в Синьцзяне, что и сказалось на отмеченной выше стенной живописи в Синьцзяне. Отсюда, конечно, и та близость, которая имеется в буддийских памятниках Синьцзяна и Согда. Это скажется, как мы увидим ниже, и на пянджикентских стенных росписях.

    Несколько слов ещё о научном значении деревянного щита с изображением согдийского всадника как источника для изучения согдийского вооружения. Согдийцы, как известно, были народом, любящим свободу и независимость, и отличались воинственным духом, когда это надобно было для защиты своей земли от нападения врагов. Их вооружение находилось на уровне своего времени, но отличалось чертами своеобразия. Эта особенность в научной литературе уже отмечена, правда не на согдийском, а хорезмийском материале. Особенность эта сказывается прежде всего в форме самого оружия, например мечи согдийские — длинные и узкие, а мечи персидские того же времени — короче и шире. Иная манера носить их у согдийцев и персов: согдийцы привязывают свои мечи слева, причём, если судить не только по щиту с изображением согдийского всадника, а и по стенным росписям VII–VIII веков из Пянджикента, спускают их несколько на ремнях с пояса. Разная манера у согдийцев и персов носить луки: согдийцы их складывают в особые кожаные сумки — налучья, из которых и торчат концы луков, персы налучья не носят. Имеются, конечно, и другие отличия, но и сказанного достаточно, чтобы ясно представить черты своеобразия и в этой области культуры у древних таджиков.


    Рукоять из слоновой кости


    Находки в замке на горе Муг тесно связаны с Диваштичем — владетелем Пянджикентского княжества, Это был один из самых влиятельных владетелей в Согде. Характерно, что согдийские документы из замка на горе Муг именуют Диваштича не только «господином Панча», как звали кратко Пянджикент, но и «согдийским царем и господином Самарканда». Как это понять? Только в одном смысле, — что в какие-то годы он выл действительно самаркандским афшииом и согдийским ихшидом, не переставая оставаться и владетелем Пянджикента. Пока еще в науке не установлены точные годы, когда это имело место, Вероятнее всего это были последние годы его жизни, когда согдийцы не захотели мириться с предательской политикой своего царя Гурека и, повидимому, отказавшись признавать его власть, передали её Диваштачу.

    Пянджикентское княжество имело в длину, если считать по течению Зеравшана, немного более чем 100 километров. Во всяком случае, вверх по реке оно доходило до замка на горе Муги несколько выше, вниз по реке оно простиралось до того места, где была поставлена плотина Варагсар, что и значит «голова плотины»; теперь здесь находится селение Рабат-и-Ходжа. Место это в ирригационном отношении издавна было очень важное: отсюда отходил большой арык, поставлявший воду в Самарканд и его окрестности.

    В пянджикентское владение входили, повидимому, частично земли по Магиан-Дарье и Кштуту, во всяком случае, земли, находящиеся в нижнем течении этих рек. Значение самого городя Пянджикента обусловливалось несколькими важными причинами. Прежде всего Пянджикент был последним городом Согда, если двигаться вверх по Зеравшану, в горы. Выше городов не было, имелись только селения и горные замки, расположенные в излучине, при впадении горных саев в Зеравшан или другие реки — Кштут, Магиан-Дарью, Фан-Дарью, Ягноб-Дарью, Искандер-Дарью и т. д.

    К Пянджикенту с гор по горным тропам сходились торговые пути от указанных выше горных селений и замков. В Пянджикент свозили с гор кожи, овечью шерсть, прекрасный сухой урюк, а из Пянджикента везли всё, что выделывали селения и города Согда: шёлковые, хлопчатобумажные ткани, вооружение, изделия из золота и серебра, керамику и т. д.

    Не случайно, что в документах на согдийском языке, найденных в замке на горе Муг, часто встречается термин «бадж» в значении «торговая пошлина», а также связанный с ним термин, обозначающий «сборщик торговых налогов». Эти факты определённо указывают, что в Пянджикенте была настоящая таможня, которая и производила в пользу пянджикентского владетеля систематические взимания со всех товаров, идущих в горы и обратно. Имел большое значение Пянджикент и в качестве религиозного центра. В одном из важных[19] документов XVI века, в котором говорится о землях в районе Пянджикента, принадлежавших потомкам Ходжи-Ахрара, Пянджикент назван Мугкеде-и-Пявджикент. В самом этом названии заключено представление людей XVI века о прошлом Пянджикента как места святилищ древних мугов, молившихся в храмах огня. В настоящее время, после того как раскопаны в древнем Пявджикенте уже два домусульманских храма, значение его как религиозного центра подтверждается целиком. Не был ли Пянджикент действительно религиозным центром в домусульманское время каких-то пяти селений, что и значит самое название Пянджикент?

    Кто такие согдийцы?

    Развалины согдийского замка на вершине горы Муг, прекрасные памятники древней культуры и архив согдийских рукописей — всё это говорит о высокой культуре народа, жившего в древней Согдиане в VI–VIII веках нашей эры.

    Кто же такие согдийцы? Какое отношение они имеют к современным таджикам?

    Оседлая народность в бассейне Зеравшана, в там числе и Верхнего Зеравшана, носила имя согдийцев по имени страны Согда, которую они заселяли. По языку своему согдийцы относились к восточно-иранской группе. Их соседями в степях, примыкающих к Согду, были кочевники-тюрки. Согдийцы являются предками современных таджиков и отчасти узбеков, живущих в бассейне реки Зеравшана. Давно уже согдийцы потеряли свой прежний согдийский язык и стали говорить по-таджикски. Учёные лингвисты до сих пор ещё не решили вопроса, откуда пришёл этот таджикский язык. Развиться из согдийского он не мог. Одна из наиболее обоснованных гипотез[20] происхождения таджикского языка может быть сведена к следующему. Таджикский язык существовал в древности в качестве языка населения, которое жило в южном Таджикистане и северном Афганистане. Население это, в древности именуемое бактрийцами, вместе с согдийцами и образовало единую народность, получившую имя таджиков. Кроме согдийцев и бактрийцев, в состав таджиков вошли и другие близкие км группы племён и мелких народностей, говоривших по большей части на языках, близких к согдийскому или бактрийскому. Из двух этих основных языков наиболее сильным оказался бактрийский, который и победил. Процесс слияния этих восточноиранских народностей происходил в VIII–IX веках, в период формирования и победы в Средней Азии феодальных отношений. Единый, образовавшийся из этих этнических слагаемых, народ стал именоваться таджиками, а язык, на котором они говорили, — таджикским. У нас имеются все основания утверждать, что к концу X века в основном процесс этот закончился, т. е. что «согдийцы» и «согдийский язык» доживали свои «последние дни».

    В VI–VIII веках Средняя Азия, точнее Междуречье — оседлые области между двумя крупнейшими в Средней Азии реками — Аму-Дарьей и Сыр-Дарьей, — не были объединены в одно государство. Здесь жили небольшими владениями, представлявшими укрепленный город и подчиненную ему небольшую область. Таких мелких владений, расположенных по долинам Зеравшана, Кашка-Дарьи, Ангрена и других рек, было немало. Однако владения эти не могли жить в состоянии политической распыленности как из-за угрозы набегов со стороны кочевников, так и в силу опасности постоянных внутренних раздоров. Вот почему между территориальными группами этих владений были союзы, правда, не очень прочные. Такие союзы существовали в долине Зеравшана, на Кашка-Дарье и в других областях. Так, в долине Зеравшана, от Пянджикента до Кермине, была целая федерация владений, охватывавшая земли древней Согдианы, или Согда. В эту федерацию входили Самарканд, Маймург, Пянджикент, Иштихан, Кушания, Арбинджан, Дабусия и другие более мелкие владения, например Сабаскас, Баяркас и т. д. Главным из них был Самарканд, царь которого с титулом афшина владел Самаркандом, а с титулом ихшида — всем Согдом.

    Второй значительный союз владений по Зеравшану группировался вокруг Бухары; в него входили Вардана, которая была соперницей Бухары и в прежние времена играла первую роль в низовьях Зеравшана, Пейкенд, Рамтин и др. Владетеля Бухары титуловали бухар-худат, а Варданы — вардан-худат. Политически бухарская федерация была менее сильной, чем согдийская с центром в Самарканде. Своя федерация владений была в долине Кашка-Дарьи во главе с городом Кешем.

    Более прочная федерация была в Осрушане (Сутрушане) — области, лежащей между Джкзаком, Хавастом (ныне железнодорожная станция Урсатъевская), Ленинабадом (Ходжент) и Замином. Во главе этого союза владений стоял дом Кавуса с титулом афшина. Немало владений было и на территории древней Бактрии, большая часть которой лежала к северу от Аму-Дарьи, в долинах Саган-Руда (ныне Сурхан-Дарья), Кафирнигана и Вахшской долине (между Пянджем и Вахшем). В стороне от этих владений в нижнем течении Аму-Дарьи лежал древний Хорезм со столицей в Кяте — единственная из областей, где цари с титулом хорезмшахов держали действительную власть над всем Хорезмом. Наиболее сильными в политическом отношении и богатыми в культурном были в VI–VIII веках Согд и Хорезм.

    Остановим наше внимание на Согде. Выше указывалось, что каждое из мелких владений, входивших в согдийскую федерацию, состояло из города и небольшой области, ему подвластной. Города по площади своей были тогда небольшими. Самым большим был Самарканд, площадь которого равна была примерно 2 километрам. Остальные города были значительно меньше. Так, площадь древнего города Пянджикента имеет 19 гектаров, не считая его цитадели, лежащей непосредственно за городскими стенами. В городах Согда того времени население, несмотря на значительную плотность построек, было небольшое: едва ли оно превышало, если исключить Самарканд, 3000–5000 человек. Население городов состояло из местной согдийской землевладельческой знати, к которой принадлежали также и высшие священнослужители домусульманских храмов — зороастрийских, манихейских, а также храмов, посвященных местным божествам. К городской знати должны быть отнесены и купцы, ведшие караванную торговлю с другими городами Средней Азии и с отдельными странами — Ираном, Византией, с одной стороны, Индией и Китаем — с другой. Купцы в те времена ещё не выделились из состава земледельческой знати, так как были ещё крупными земельными собственниками не только в городах, но и за его пределами. К числу городских жителей надо отнести и свободных ремесленников, которых в ту пору было немного. Для дофеодального города характерно ещё большое количество рабов, выполнявших своей рабочей силой все виды хозяйственной жизни города. Среди них были ремесленники, чернорабочие, домашние слуги и даже воины, охранявшие городские стены, дворцы правителей и даже частные богатые дома, К числу городских жителей нужно отнести и войско местных владетелей, так как военные отряды размещались как в цитадели, так и в самом городе.

    Войско, конное и пешее, было малочисленное, но хорошо вооружённое. Состояло оно из наёмников и рабов. По свидетельству китайских авторов того времени, хорошо знакомых с жизнью Средней Азии, согдийские владетели имели военные отряды численностью от 500 до 1000 человек, реже в несколько тысяч воинов. Согдийские владетели с общим титулом дехкан (наиболее крупные из них титуловались, как выше сказано, ихшидами, афшинами и т. д.) были у себя не только носителями светской власти, но и духовной. В их руках была и высшая жреческая власть, что проявлялось в их участии в празднествах, связанных с культом местных божеств.

    За пределами города, бывшего политическим, торговым и культурным центром, находились селения земледельцев — дехи древних согдийцев. Селения эти были окружены стенами, иногда даже имели башни. Внутри этих селений помещалось укрепленное жилище местного дехкана, а также дома простых, но свободных еще земледельцев. Последние жили в обстановке порядков сельской общины, причём укрепленное селение, называвшееся тогда дехом, и сельская община совпадали.

    Местный дехкан (в VIII–IX веках его называли также михтар) и был главой сельской общины. Земледельцы подчинялись распоряжениям своего михтар а, который был вместе с тем посредником между местным царьком и земледельческим населением в отношении налогов и повинностей, которые лежали на сельской общине. Жили земледельцы большими патриархальными семьями, в состав которых входили не только свободные члены, но и рабы. Уже с V века Согд, как и другие области Средней Азии, начал переходить к новым производственным отношениям — феодальным. Особенно интенсивно процесс этот происходил в VI–VIII веках.

    Процесс этот выражался в том, что наиболее бедные члены сельской общины подпадали под экономическую зависимость крупных землевладельцев; не имея возможности прокормиться на своём небольшом участке земли, они в качестве издольщиков обрабатывали на тяжёлых для себя условиях земли дехкан, получая 1/4, а то и 1/6 часть урожая в свою пользу, остальное отдавая крупному землевладельцу. Постепенно эти беднеющие земледельцы становились зависимыми от крупных землевладельцев и назывались в Согде и других областях среднеазиатского Междуречья (между Аму-Дарьей и Сыр-Дарьей) кедиверами.

    Через эксплуатацию кедиверов и проходило развитие феодальных отношений в Согде. С каждым десятилетием число кедиверов увеличивалось, и ещё недавно свободное земледельческое население Согда теряло былую свою свободу, Согд, как и другие области Средней Азии, был богатой в сельскохозяйственном отношении страной, В те времена он имел развитую оросительную систему каналов, выведенных из Зеравшана; большая часть тех арыков, которая действует в окрестностях Самарканда в XIX и начале XX века, была уже в действии в конце VII, во всяком случае, в начале VIII века. Обилие воды, которая росходилась по множеству арыков в долине Среднего и Нижнего Зеравшана, давало жизнь полям, огородам, бахчам и садам.

    По свидетельству современников, Согд был цветущим краем. Там: вызревали люцерна, пшеница, ячмень, рис, хлопок, виноград, урюк, слива, персики, яблоки, груши, инжир и другие плоды. Большое место в сельском хозяйстве занимало тутовое дерево, листья которого питали шелковичного червя. В городах и селениях были развиты ремесла, производство хлопчатобумажных, шелковых и шерстяных тканей, выделка посуды из обожженной глины, изделия из кожи, металла и т. д., о чём ниже нам еще придется сказать более подробно.

    В VI–VIII веках оседлая Средняя Азия на всей своей территории находилась в состоянии перехода от рабовладельческого общества к феодальному. Это значит, что рабовладельческие отношения перестала играть в общественной жизни прежнюю господствующую роль. Рабский труд перестал в сельскохозяйственном и ремесленном производстве занимать господствующее место. Наряду с этим, прежде свободное земледельческое население, жившее в обстановке порядков сельской общины, начинало терять свободу и выделяло из рядов своих беднейших членов значительные группы зависимых людей. Иначе говоря, наряду с ослабевающим рабовладельческим способом производства развивался феодальный способ производства. Период этот в советской историографии принято называть дофеодальным. От феодализма в полном смысле этого слова дофеодальный период отличается тем, что земледельцы, т. е. крестьяне, не были ещё закрепощены, а только находились на пути к этому состоянию.

    Издревле Средняя Азия была страной, где рядом с культурными оседлыми районами, которые лежали оазисами по долинам рек, находились степи, где жили племена и союзы племен кочевников-скотоводов. Отношения между кочевой степью я культурными оседлыми оазисами были то мирными, а то и очень враждебными. Обе стороны экономически нуждались друг в друге. Кочевники поставляли на рынки городов и селений скот, мясо, кожи, шерсть, ковры, молочные продукты, а оседлые продавали глиняную посуду, грубые и тонкосортные ткани — шёлковые, хлопчатобумажные, шерстяные, хлеб, изделия из железа и многое другое.

    Однако в Средней Азии, так же как и в других странах, где кочевники и оседлые были непосредственными соседями, в древности и раннее средневековье мирные отношения часто сменялись войнами между ними. По большей части инициатива враждебных действий исходила из среды кочевников. Став уже классовым обществом, кочевники в лице своей знати искали всякого удобного случая для набега на соседние культурные оазисы, где можно было захватить богатую добычу — скот, ткани, оружие, золото, серебро, хлеб, просо, рабов, рабынь. Грабительские набеги иногда перерастали в длительные завоевания, когда кочевники в лице своей правящей династии и поддерживавшей ее военно-кочевой знати захватывали верховную власть над определенной группой богатых оседлых оазисов.

    Кочевники-тюрки

    В VI–VIII веках соседями оседлых согдийцев были кочевые тюрки, которые уже тогда переходили на оседлый труд не только в долинах Чирчика, Ангрена, но и Зеравшана. Тюрки-кочевники почти со всех сторон окружали оазисы Средней Азии, Их было много в Семиречье и Кашгаре, где были сосредоточены главные силы западнотюркского каганата, в Фергане, на юге современного Таджикистана, в Вахшской долине, долине Кафиркигина, Саган-Руда (Сурхан-Дарья), по правому берегу Зеравшана, долине Кашка-Дарьи и других местах. Отдельные племена тюрков и тюркский язык существовали задолго до возникновения самого термина тюрк, который появился лишь в VI веке. Первоначальное значение этого термина не носило этнического характера. Термином этим обозначали политическое объединение племен. Как сильный союз племен тюрки появились только в середине VI века.

    С тех пор этот термин прочно установился и им стали обозначать племена и народности, говорящие на языке тюркской системы. В 563–567 годы тюрки из Семиречья проникли на юг, в среднеазиатское Междуречье, и разгромили эфталитов[21] и их державу. С этих пор тюрки захватили верховную власть над оседлыми оазисами Междуречья, за исключением Хорезма.

    В чём же выражалась власть тюрков над Согдом, Усрушаной, бухарской федерацией владений и другими частями Средней Азии? В том, что они собирали в лице хана западнотюркского каганата систематические дани. Своих военных отрядов во владениях согдийцев тюркские ханы не держали, гражданских правителей не посылали. Вместе с тем влияние на политическую жизнь они, несомненно, имели, старались подчинить местные согдийские династии своей политике, особенно в отношениях с Ираном и Китаем.

    Характерно, что к началу VIII века, за полтора столетия, прошедшие со времени разгрома эфталитской державы, канская династия, члены которой были царями всех владений Зеравшанской долины, в значительной степени была отюрчена браками с женщинами, являвшимися близкими и дальними родственницами ханов западнотюркского каганата.

    Тюркизация в языковом смысле настолько проникла в придворную среду в Бухаре и Самарканде, что мать малолетнего бухар-худата Taxшады в конце VII века, не сохранившая потомкам своего имени, известна в источниках под тюркским титулом «хатун», что значит «госпожа». Имя самаркандского афшина в начале VIII века было Тархун, что явно указывает на происхождение от тюркского титула «тархан». Тюркизация правящей династии сказалась и в Осрушане. Осрушанские афшины в VIII веке, в период арабского завоевания, происходили из династии, частично отюрченной, хотя подавляющее количество населения этой области было ираноязычным, по языку близким к согдийцам.

    Тюрки-кочевники в VI–VIII веках представляли собой уже классовое общество. Основная масса рядовых кочевников-скотоводов, носившая названия «будун» или «кара-будун», была свободной. Наряду со свободными людьми были и рабы. Последние добывались войной с соседями — кочевниками и оседлыми. Господствующим классом в кочевом тюркском обществе была военная кочевая знать, обладавшая большим количеством скота и рабов. Среди этой знати выделялись главы отдельных племён и родов, носившие титул «бег» («бег-беги»).

    В VII–VIII веках, в обстановке усиления военной и хозяйственной мощи кочевой родоплеменной знати, ухудшилось положение рядовых кочевников. Попадая в экономическую зависимость, они частично теряли и личную свободу, что сказывалось в зарождении особых отношений, которые лучше всего формулировать, как отношения «полупатриархальные, полуфеодальные». Что это значит? А значит то, что родо-племенные порядки ещё сохранились, однако они целиком превратились в руках кочевой знати в орудие эксплуатации рядовых кочевников и установления феодальных повинностей. Однако процесс феодализации был ещё только в самом зачаточном состоянии.

    Согдийские владения в VI–VIII веках вели оживлённую торговлю между собой и с иноземными странами: Ираном и Китаем. Так, из одного Самарканда в течение 20 лет, т. е. в период между 627 и 647 годами, направлено было в Китай десять торговых посольств. Вместе с купцами в состав посольства входили люди, которым давались дипломатические поручения. Часто последние выполнялись теми же купцами. Большую роль в торговле с Китаем в качестве товара играли среднеазиатские лошади из Ферганы, Саганиан (по Саган-Руду) и Вахшской долины, а также стекло. Из Китая шли главным образом шёлковые ткани. К самаркандским караванам присоединялись и купцы из более мелких владений, лежащих в долине Зеравшана. Особое место занимал Пейкенд, богатый город, купцы которого были известны своими товарами далеко за пределами Средней Азии. В согдийской торговле с Китаем большое участие принимали и купцы-тюрки, торговавшие главным образом ханскими товарами.

    Успехи согдийских купцов в торговле шелком во второй половине VI века вызвали большую тревогу в сасанидском Иране. Персидские власти, учитывая, что шелководство в самом Иране широко развилось, решили запретить согдийцам торговлю с Византией через территорию Ирана. Когда при Хосрове Ануширване в конце 60-х годов VI века в Иране появился торговый караван из Согда во главе с Маниахом[22], согдийским купцом, сасанидский царь долго не давал никакого ответа на торговые предложения, а затем закупил товары и публично сжёг их, как бы демонстративно показывая, что Иран не нуждается в шёлке из рук согдийских купцов. Согдийские купцы, поддерживаемые западнотюркским каганатом, не хотели мириться с потерей иранского рынка и пути через Иран в Византию, вследствие чего сделали вторую попытку заключить торговый договор с сасанидским правительством. Однако вторая попытка кончилась ещё большей неудачей. Почти весь караван погиб, будучи отравлен. Это была крупная неудача не только для согдийских купцов, но и западнотюркского хана. Последний предложил согдийцам завязать с Византией непосредственные торговые сношения, найдя туда обходный, минуя Иран, путь.

    С этой целью западнотюркский хан Истеми направил торговое посольство во главе с тем же согдийским купцом Маниахом к византийскому императору Юстиниану II. Посольство прошло в обход Каспийского моря с севера, вышло на Северный Кавказ, пересекло Кавказский хребет и прибыло в Константинополь. Здесь посольство заключило договор с Византией, который содержал статьи не только торгового, но и политического характера. Обе стороны обязывались помогать друг другу в борьбе с Ираном. Посольство это успело выполнить свою миссию в течение 568–569 годов.

    В ответ на это тюркосогдийское посольство Юстиниан II направил из Византии к западнотюркскому хану Истеми посольство во главе с Земархом. Оно прошло тем же путём, что и караван Маниаха, побывало, повидимому, в городах согдийцев и вышло в Синьцзян (восточный Туркестан), где в районе к северу от Кучи прибыло в ставку Истеми, которого византийцы именовали Дизавулом. Рассказ об этом посольстве сохранился у византийского историка Менандра. В рассказе имеются весьма интересные детали о ставке западнотюркского хана.

    Сношения тюркского каганата и согдийдев с Византией не имели значительных торговых и политических последствий. Дело в том, что в конце VI века с приходом в Китае к власти суйской династии (589–671 годы) положение западнотюркского каганата сильно пошатнулось. Отношения между тюрками и китайцами изменились в корне. Экономический подъём Китая содействовал усилению его военной мощи. В происшедшем военном столкновении тюрки были сильно ослаблены и временно подчинились Китаю. Колебания в отношениях между тюрками и Китаем не могли не отражаться на положении дел в Средней Азии и прежде всего в Согде. Усиление Китая приводило к ослаблению влияния тюрков в оазисах Средней Азии, и наоборот. Во второй половине VII зека тюрки вновь потерпели ряд поражений со стороны Китая, что и привело к продвижению китайского влияния на запад. В Согде, Бухаре и долине Кашка-Дарьи — в Кеше — появились даже китайские чиновники, которые по приказу китайского императора сделали попытку установить китайские административные порядки, однако китайское деление на «префектуры» фактически было только на бумаге: китайцы были далеко, тюрки сильно ослаблены, и согдийские владения имели все основания стать вполне самостоятельными. Давно перед народами Средней Азии не было таких благоприятных условий для экономического, политического и культурного роста, как конец VII века. Однако этому естественному подъёму не суждено было осуществиться, так как на оазисы среднеазиатского Междуречья надвигалась грозная опасность в лице завоевателей арабов.

    Согдийцы в борьбе за независимость

    Арабское нашествие началось в 30-х годах VII века. В начале VII века Аравийский полуостров переживал огромный кризис. Рабовладельческая система повсюду изжила себя, рабство переставало быть господствующим способом производства. Нарождались новые производственные отношения — феодальные. Однако арабы в массе были кочевниками-скотоводами, и лишь меньшинство жило в городах, занимаясь земледелием, ремёслами и торговлей. Кочевники в общественно-политической жизни играли огромную роль. В кочевой обстановке кризис рабовладельческой системы приобретал специфический характер. Феодальные отношения здесь нарождались чрезвычайно медленно, так как примитивные первобытные формы патриархальных отношений здесь очень задерживались и мешали нормальному росту феодализма. В начале VII века в Аравии происходил процесс сложения арабской народности из разрозненных племен северной и южной Аравии.

    Государственной формой объединения последних и было арабское государство, основанное в 20-х годах VII века Мухаммедом. Идеологическим орудием этого последнего был ислам — новая религия, которую насаждал Мухаммед и его последователи. После смерти Мухаммеда (632) государство арабов получило наименование халифата. Господствующим классом в халифате были представители арабской военно-кочевой знати, которые еще оставались рабовладельцами, поскольку новые формы феодальной эксплуатации только нарождались и развивались к тому же медленно. Ясно, что при таких условиях большая часть кочевников (бедуинов) оставалась свободной.

    На завоевания арабов толкало главным образом стремление к богатой добыче. Не случайно одна из сур Корана[23] — «сура о добыче» — узаконила грабёж покорённого населения, буде оно не принадлежало к мусульманам, а такими тогда были все страны за пределами собственно Аравин.

    Военно-кочевая знать арабов широко пропагандировала среди бедуинов походы против неверных, обещая им в этом мире богатую добычу, а в загробном — райскую жизнь. Известно, что арабы завоевали в 30–50-х годах Сирию, Палестину, Египет, Иран. Победы арабов объясняются не столько их силой, сколько слабостью Византии и Ирана, тем кризисом, который они переживали в связи с обострённой классовой борьбой, происходившей на почве развития в этих странах феодальных форм эксплуатации. Иран, как известно, окончательно перешёл в руки арабов только после 651 года, когда взят был Мерв — главный город на востоке сасанидского иранского государства. Только после захвата Мерва и укрепления власти в Иране арабы получили возможность дальнейшего наступления на восток, на культурные оазисы Средней Азии. Арабы свои походы в области среднеазиатского Междуречья начали ещё в 70-х годах VIII века, в период, когда уже сложился Омеядский халифат с центром в Дамаске. Походы эти первоначально носили чисто грабительский характер. Таковы были походы Убейдуллаха-ибн-Зияда в 674 году и Саида-ибн-Османа в 676 году. Арабы своей штаб-квартирой имели Мерв; отсюда они выходили ранней весной в поход, переходили через Аму-Дарью, нападали на Пейкенд, Бухару и Самарканд, захватывали большую добычу и уходили к зиме обратно на южный берег Аму-Дарьи. Добыча в Средней Азии была всегда богатой — в неё входили скот, пленники, пленницы, обращаемые в рабов, ткани, оружие, золотые и серебряные сосуды, зерно, хлопок, шёлк-сырец и т. д. Согдийцы и другие народности оседлой Средней Азии первоначально не придавали особенно большого значения арабским набегам, считали их временным бедствием и поэтому не прилагали больших стараний к объединению своих сил для борьбы с ними. Правда, арабоязычный историк начала X века ат-Табари привадит указание, что среднеазиатские владетели иногда пытались найти общие для всех мероприятия против врагов на съездах, имевших место зимой вблизи Хорезма, однако действенной роли эти попытки не играли.

    В начале VIII века, когда в самом Омейядском халифате в среде господствующего класса арабов закончились смуты, а также подавлены были народные движения и арабская кочевая знать в Сирии вновь укрепилась у власти, арабские военачальники по приказу Хаджаджа — наместника Ирака, которому подчинены были все области на Востоке, начали систематическое завоевание областей Средней Азии, лежащих на север от Аму-Дарьи, по-арабски — Мавераннахра, т. е. того, что лежит за рекой (Аму-Дарьей). Военные операции были поручены Кутейбе-ибн-Мус-лиму, одному из военачальников, вышедших из школы Хаджаджа.

    Походы Кутейбы-ибн-Муслима начались в 704 году и закончились его смертью в 715 году. За эти 11–12 лет Кугейба захватил почти все главные города, лежавшие в долинах Аму-Дарьи, Катка-Дарьи, Зеравшана, Ангрена и Чирчика. Кутейба был жестоким полководцем и хитрым политиком. Он стремился раздуть разногласия между отдельными среднеазиатскими владетелями, привлечь обещаниями на свою сторону одних и использовать их против других владетелей. Однако победы Кутейбы-иба-Муслима, занятие им главных городов среднеазиатского Междуречья, выражение покорности со стороны отдельных среднеазиатских владетелей не обозначали еще фактического подчинения страны арабам. Свободолюбивое земледельческое население — жители Согда, Усрушаны, Бухарского оазиса, владений в долине Кашка-Дарьи (Кеш, Нахшеб) — не мирилось с арабской властью и использовало любой подходящий случай, чтобы выгнать непрошенных завоевателей.

    Вместе с завоеваниями арабы всеми способами распространяли ислам. Последнему они придавали исключительное значение, так как тот, кто его принимал, тем самым признавал себя сторонником арабской власти и обязывался её активно поддерживать. Естественно, что в то время все, кто любил свою родную землю, родной дом, кому дороги были с детства родной язык, родные обычаи, праздники, старые песни и т. д. не могли мириться с завоевателями и крепко цеплялись за все свое родное, вплоть до старой привычной религии. Известно, что народные массы во все эпохи классового общества в годы потрясений и бедствий более, чем господствующие классы, являются патриотами своей страны. Такими и были в VII–VIII веках согдийские земледельцы. Было бы неверным утверждать, что все согдийские дехкане и купцы быстро перешли на сторону завоевателей под влиянием три или иной с их стороны подачки. И среди них находились люди, которые проявляли себя как любящие свою страну и непримиримые борцы за ее независимость. Однако таких людей в наиболее ответственные моменты было в господствующем классе меньшинство. В целом же в среде титулованных владетелей, крупных землевладельцев и купцов были большие колебания. Когда согдийская знать была уверена в своей победе, она оказывала сопротивление арабским войскам; напротив, когда считала, что проигрывает, то стремилась договориться с врагами и выговорить себе не только свои земли и имущество, но и некоторую долю власти, хотя бы в качестве покорных слуг арабов в своих владениях. Были и такие представители среднеазиатской землевладельческой знати, которые прямо переходили на службу к арабам, принимали ислам, становились под покровительство того или иного арабского племени и делались иногда послушным орудием в руках арабских военачальников.

    После смерти халифа Сулеймана в 717 году в молодом арабском халифате наступили трудные дни: недовольство арабскими насилиями в покоренных странах было настолько велико, что народные восстания могли смести арабскую власть, в силу чего новый халиф Омар II (717–720) сделал было попытку облегчить положение в завоеванных странах, в том числе и в Средней Азия, однако его наместник ал-Джаррах-ибн-Абдаллах этого намерения не выполнил и продолжал насильственную политику Кутейбы-ибн-Муслима. Из миролюбивой попытки Омара II ничего не вышло, да и сам он скоро скончался.

    Назначенный вскоре наместником Хорасана и Мавераннахра Сайд ал-Хараши целиком вернулся в политике насилия, считая, что только суровыми наказаниями можно будет держать согдийцев в покорности арабской власти. Согдийцы по всей долине Зеравшана были возмущены первыми мероприятиями нового арабского наместника. Однако соотношение сил тогда было неблагоприятно для согдийцев, в силу чего они не могли выступить открыто с оружием в руках. Вот почему, не желая подчиняться арабам и не имея сил к сопротивлению, жители Самарканда в 721 году решили покинуть родной город а уйти в Фергану, в Ходжент, царь которого обещал предоставить им временное убежище.

    Самаркандским афшином и согдийским нхшидом тогда был Гурек (710–737). Это был человек, который всё время метался в своей политике. Чтобы сохранить власть в своих руках, он всячески подчеркивал свою верность арабам, однако, когда видел, что почва у арабских военачальников колеблется и народ может в своей борьбе за независимость победить, он (Гурек) с опаской переходил на сторону народа.

    Гурек не сочувствовал намерению самаркандцев покинуть город и всячески их отговаривал от этого, однако последние не послушали своего афшина и покинули Самарканд. К жителям Самарканда присоединились и жители соседних согдийских владений, расположенных ниже Самарканда, в долине Зеравшана. Среди этих мелких владетелей был Карзандж, ставший во главе «самаркандского выхода», а также Сабас с людьми Иштихана, Джаландж с людьми Фая (канал Нарпай), дехкане Бузмаджана и др. Все эти отряды, численность которых трудно было определить, направились к Ходженту. Ходжентский царь, которого звали ат-Тар, обещал предоставить ущелье Исама в рустаке (волости) Асфары. На самом деле ходжентский царь оказался предателем и послал своего сына к арабскому наместнику ал-Хараши с предложением захватать самаркандцев и других согдийцев и Ходжента. Даже осторожный Карзандж не подозревал о подлом предательстве ходжентского царя. Ал-Хараши между тем действовал быстро и решительно. Он прошёл Усрушану, договорился с её владетельными фамилиями о покорности и вассалитете и начал энергичную осаду Ходжента, где укрылась большая часть согдийцев. Конечно, ат-Тар не оказал им никакой помощи. Только теперь они поняли, что были преданы. Борьба для них была безнадежна, и они решились запросить мира. Ал-Хараши предложил, казалось, приемлемые условия. Однако и это был обман. Вскоре после того как они сдали оружие, их подвергли почти полному избиению. Остались в живых только 400 согдийских купцов, незадолго перед этим вернувшихся с товарами из Китая.

    Арабоязычный историк ат-Табари, приведший этот рассказ, указывает, что одновременно с выходом согдийцев в Ходжент имел место также уход в горы жителей Пянджикента во главе с владетелем Дивашгичем вверх по Зеравщану, Диваштич вместе с жителями Пянджикента вышел к селению Урмитан, а оттуда к замку Абгар, точнее Абаргар, развалины которого и по сей день находятся высоко в горах, в том месте, где горная речка Кум впадает в Зеравшан.

    Трудно сказать, каковы были намерения у Диваштича и пянджикентцев. Намеревались ли они также пройти к Ходженту через Шахристанский перевал, каковая дорога была для них короче, чем через Самарканд, или они собирались выждать временно в горах? Фактом остаётся, что арабы их преследовали и заставили укрыться под защиту указанного выше замка Абаргар, известного ныне под названием «Замка на горе Муг».

    Уход Диваштича и его людей имел для них такие же печальные последствия, как и для самаркандцев, Ал-Хараши отправил против Диваштича отряд во главе с Сулейманом-ибн-Абу-с-Сари, человеком местного, повидимому мервского, происхождения, принявшим ислам и целиком перешедшим на службу к арабам. При халифе Омаре II (717–720) он служил крупным чиновником в должности начальника почтовой службы. Верность его халифату и жестокость к согдийцам были достаточно испытаны, почему Сайд ал-Хараши к доверил ему дело ликвидации Диваштича и его отряда. Характерно, что в составе арабского войска, отправленного в горы против последнего, были также отряды хорезмшаха Шаукара-ибн-Хамука, одного из членов дома бухар-худатов, и, наконец, Гурама — царя Ахаруна и Шумана. Фактические операции против Диваштича вел арабский военачальник ал-Мусейяб.

    Пянджикентды сделали вылазку из замка на горе Муг (Абаргара). Встреча с отрядом ал-Мусейяба произошла в 5 километрах от замка, в теснине у селения Кум, Здесь Диваштич и его отряд были разбиты, остатки пянджикентцев вернулись в замок, который и осадили арабы. Положение пянджикентцев оказалось очень трудным. Диваштич, увидев бесполезность борьбы, решил лично сдаться при условии, если его отправят в руки самого ал-Хараши. Последний принял Диваштича с почётом, обещал сохранить ему жизнь, а через некоторое время коварно убил его, распяв на наружной стене науса, и согласно зверскому обычаю голову отослал в Ирак, а левую руку Сулейману-ибн-Абу-с-Сари в Тохаристан, на юг Таджикистана.

    После сдачи Диваштича в плен, пянджккентцам ничего не оставалось, как открыть ворота замка, прося лишь сохранить жизнь ста семьям. В замке Абаргар было много всякого добра, которое при уходе из Пянджнкента его жители захватили с собой. Узнав об этом, ал-Хараши отправил специально уполномоченных людей для приёма и раздела добычи. Характерна одна деталь рассказа ат-Табари. По его словам, была устроена распродажа захваченной добычи. Одну пятую часть добычи Сулейман-ибн-Абу-с-Сари, согласно обычаю, взял как долю халифа, а остальное разделил между воинами.

    Развалины древнего Пянджикента

    В 68 километрах от Самарканда, вверх по Зеравшану, у входа в горные ущелья Магиан-Дарьи и Кштута, лежит районный центр Пянджикент.

    Расположенный на левом берегу Зеравшана, он, если окинуть его взглядом с высоты любого холма, которых много вокруг Пянджикента, радует глаз густой зеленью своих полей и садов.

    В настоящее время он славится своими рисовыми полями, орехами, урюковыми рощами и виноградниками. Трудолюбивые таджикские колхозники возделывают здесь каждый клочок земли. Колхозы Пянджикента с каждым годом становятся богаче и культурнее. Колхозники строят школы, клубы, кино, колхозная молодежь кончает школу, учится в техникумах, а некоторые поступают в вузы.

    Как и многие другие селения и города Таджикистана, Пянджикент — древнее поселение, возникшее, по всей вероятности, ещё до нашей эры. Археологическое обследование Пянджикента и его ближайших окрестностей, а также изучение древних письменных памятников показало, что долгая историческая жизнь его протекала в трех местах, отделенных друг от друга значительным расстоянием.

    Древний Пянджикент, прекративший свое существование после разгрома, учиненного ему арабами еще в первой половике VIII века, находился в полутора километрах от современного Пянджикента, на юго-восток от него, по дороге в селение Кош-Тепе. От древнего Пянджикента в настоящее время осталось прекрасное городище. Оно является одним из самых важных объектов изучения Согдийско-таджикской археологической экспедиции, которая проводится силами Института истории материальной культуры Академии наук СССР, Института истории, языка и литературы Таджикского филиала Академии наук СССР и Государственного Эрмитажа.

    Средневековый Пяндждкент, описанный вкратце арабоязычными географами X века, был расположен в 4 километрах выше от современного Пянджикента на том же левом берегу реки Зеравшан. Это городище также представляет собой большой интерес в археологическом отношении, хотя и не является таким цельным памятником, как городище древнего Пянджикента. Пока, при современном уровне наших знаний, трудно сказать, когда прекратилась в нем жизнь и, следовательно, когда перешла она на территорию современного города, точнее, районного центра, каким является современный Пянджикент.

    У подножья северного склона городища протекает арык, берущий воду в Магиан-Дарье и носящий тюркское название «сТоксан-Кариз:», что значит «девяносто каризов».

    Сухое русло сая, который знает только дождевые воды, и тянущаяся параллельно руслу современная дорога делят большое городище на две неравные части. Направо, т. е. на запад, находится холм, на котором расположены остатки древнего замка-крепости (кала, диз, кухендиз, арк-цитадель), налево, т. е. на восток, раскинут сам город, или, как говорят письменные источники на таджикском и персидском языках о подобных поселениях, шахристан.

    Вблизи подножья северного склока цитадели, через дорогу от неё, бьёт замечательный источник Кайнар-су, далеко за пределами Пянджикента известный своей вкусной водой и красивым тенистым местом.

    Шахристан лежит на естественной возвышенности. До настоящего времени сохранились остатки его стен и башен, сильно оплывших за долгие века, прошедшие с того времени, когда они служили защитой городу. В окружности шахристан древнего Пянджикента имеет 1750 метров. Площадь его равна 19 гектарам. В плане шахристан не представляет прямоугольника. Только северная его сторона даёт почти прямую линию. Приближается к прямой линии и восточная сторона; здесь прямолинейность нарушается поставленной стеной, которая в чисто фортификационных целях выведена кривой линией с острыми углами для помещения на них оборонительных фланкирующих башен. Что касается южной и западной стороны, то здесь линия стен повторяет изгиб естественной возвышенности, на которой был расположен небольшой древний город.


    Здание III. Помещение № 13. Вид внутри. Часть рухнувшего священного очага


    Шахристан древнего Пянджикента. Водопровод из обожжённых глиняных труб. Первая половина VIII века


    Указанные развалины и представляют собою то, что осталось от древнего города Пянджикента, прекратившего жизнь ещё в половине VIII века. Письменные источники очень скупо рассказывают нам о древнем Пянджикенте и ни слова не говорят о том, когда же прекратилась в нем жизнь. На этот вопрос нам отвечают только материалы, добытые археологическим путем. Городище шахристана все покрыто буграми, особенностью которых является их необычайная однотипность. Бугры лежат близко один к другому. Опытный глаз археолога сразу определит, что все они искусственного происхождения, Согдийско-таджикская археологическая экспедиция, проработавшая на городище уже четыре летних раскоп очных сезона, имела возможности убедиться, что каждый из этих бугров представляет большое одноэтажное или двухэтажное здание, выложенное из сырцового кирпича. Значительно реже встречаются стены или нижние части стен, выложенные из пахсы[24], надрезанной под блоки. Зданий, выложенных только из пахсы, мы пока не встречали.

    Однородность и однотипность бугров сама по себе уже ставит вопрос об одновременности гибели поселения, которое располагалось на городище. Характерно, что ни находки подземного керамического материала, ни заложенные нами шурфы с целью выяснения культурных слоев, ни раскопки бугров, когда открывались большие многокомнатные здания, ни другие виды раскопок на городище не дали нам археологического материала, который позволил бы сказать, что на городище древнего шахристана Пянджикента была жизнь после VIII века, т. е. в IX, X и более поздних веках.

    Монеты на городище встречаются в подавляющем количестве согдийские, всех известных нам видов, включая и новые, прежде не известные типы, с квадратными отверстиями и без них, относящиеся преимущественно ко второй половине VII и началу VIII века. Имеются экземпляры и более ранние. Встречаются на городище и арабские монеты, но все они омейядские или раннеаббасидские, не старше 60-х годов VIII века. В шахристане до настоящего времени не встречено поливной посуды хотя бы в самых незначительных фрагментах, которые можно было бы отнести к IX–X векам, т, е. ко времени господства таджикских династий Тахиридов и Саманидов. Характерно, что ни в самом шахристане, ни за пределами его, в ближайших его окрестностях не находится мусульманского кладбища или по крайней мере мусульманских могил. Все находимое нами, напротив того, указывало и указывает, что полнокровная жизнь здесь была в VI, VII, VIII веках, причем в VIII веке только в первой его половине.

    Характерной особенностью городища древнего Пянджикента нужно признать также, что подавляющее большинство его построек было монументальными зданиями, чего никак нельзя сказать про города феодальные. В настоящее время феодальный город Средней Азии с точки зрения всего внешнего историко-топографического облика выявлен достаточно четко и ясно. Феодальные города в Средней Азии в основном сложились уже к концу X века и закончили процесс своего оформления в XI веке. Как правило, в центре такого города находится базар, состоящий из совокупности ремесленных кварталов (махалла), в каждом из которых помещаются ремесленники одного какого-нибудь производства (медники, ножовщики, керамисты, деревообделочники, золотых и серебряных дел мастера, портные и т. д.), а также кварталы торговцев. В центре такого базара, который является не только местом производства, но и торговли, находится, как правило, крытый рынок (чорсу)[25].

    Главные улицы на базаре покрыты крышами, которые летом предохраняют от палящих лучей солнца, а осенью и зимой от дождя и снега. В центральных местах феодального города помещались также мечети, медрессе, дворцы правителей, здания диванов и т. д. Большинство построек феодального города принадлежит к постройкам легкого типа, чаще всего к каркасным строениям. Монументальных зданий в феодальных городах немного, к ним относятся дворцы правителей, мечети, медрессе, здания диванов к т. д. Древний Пянджикент таким феодальным городом не был никогда, он до победы феодализма и не дожил. Его расцвет приходится главным образом на дофеодальный период истории Средней Азии, что, естественно, и отразилось на топографии города и характере его построек. На основании письменных источников (сочинения на арабском и таджикском языках, составленные преимущественно в IX–X веках) мы знаем, что в городах Средней Азии до арабского завоевания, т. е, до VII — начала VIII века, подавляющее число зданий было крупными строениями. Дома в дофеодальном городе (шахристане) принадлежали местным дехканам. Семьи были тогда патриархальными, т. е. включали не только отца, мать, детей, деда, но и дядей, племянников и т. д. В некоторых шахристанах, как, например, в домусульманской Бухаре, около таких крупных дехканских домов имелись небольшие усадьбы с садом, цветником, В шахристанах, кроме таких дехканских жилищ, находились культовые постройки, т. е. храмы огня, храмы в честь местных божеств, маиихейские храмы, несторианские церкви, буддийские и др. Храмы были крупными зданиями. В дофеодальных городах Средней Азии, кроме дехкан и членов их семей, а также служителей домусульмайских культов, жили ещё купцы, среди которых имелись и иноземцы. Свободных ремесленников в городах того времени было мало, и их мастерские-лавки стаяли на окраинах городов у городских стен или сейчас же за их пределами, на территории городского предместья, которое в арабо- и персоязычных источниках IX–X веков именуется термином «рабад».

    Однако небольшое число свободных ремесленников не исчерпывает всего ремесленного производства в дофеодальном городе, так как в каждой дехканской семье имелись ремесленники-рабы, которые своими изделиями и удовлетворяли многие нужды своих господ-рабовладельцев.

    Вернёмся, однако, к развалинам древнего Пянджикента. Итак, самой характерной чертой его шахристана является отмеченная выше монументальность его построек.

    Согдийско-таджикская археологическая экспедиция за четыре года полевых раскопочных работ имела возможность убедиться в том, что каждый из раскопанных и раскапываемых ее сотрудниками бугров представляет собой крупное здание не меньше чем в десять комнатных помещений.

    У шахристана древнего Пянджикента имеется ещё одна особенность, которую также необходимо отметить. Бугры — остатки зданий — стоят близко один к другому. Между ними небольшие полосы свободной земли, что исключает возможность видеть в зданиях строения усадебного типа. О садах и цветниках в шахристане древнего Пянджикента не может быть и речи. Повидимому, подобные усадьбы лежали за пределами городища древнего Пянджикента непосредственно на восток, где и сейчас видны бугры от зданий, лежащие друг от друга на расстоянии 200–300 метров.

    Выше указывалось, что арык Токсан-Кариз проходит у подножья северного склона городища, значительно ниже его поверхности, и, следовательно, не мог в условиях техники VI–VIII веков орошать древний Пянджикент и его предместья. Однако город не мог жить без воды, которая питала бы его дома. Откуда же поступала вода? Ответ на этот вопрос дать нетрудно. В настоящее время узбекский кишлак Кош-Тепе, лежащий в 2 километрах на юго-восток от городища древнего Пянджикента, получает воду для своих полей и садов из горного сая[26].

    Кош-Тепе не является единственным кишлаком, который питается за счет воды из горных саев; на юг от городища имеется еще несколько мелких поселений подобного рода. В древности, когда в районе города еще не было мощной оросительной сети в виде арыков, выведенных из крупных рек, вода из горных саев играла большую роль. В связи с саями и сами поселения прижимались к горам.

    Древний Пянджикент получал воду, несомненно, из тех саев, которые питают в настоящее время упомянутые выше селения и Кош-Тепе в первую очередь. Как же поступала вода на территорию городища, в шахристан Пянджикента? Следов арыков внутри стен в шахристаке нет. Перед экспедицией уже с самого начала раскопок встал вопрос о возможности нахождения водопроводных труб на глубине 1,5–2 метров внутри городских стен. Специальных поисков мы не вели, почему к открыли их с некоторым опозданием, поводя, раскапывая одно из зданий только на четвертый год раскопочных работ.

    Водопроводные трубы, или кубуры, известны в городах Средней Азии не только при феодализме, но и в древности, в рабовладельческую эпоху. Делались они из обожженной глины. Водопровод вскрыт нами почти в самом центре города во время раскопок здания I (домусульманский храм) на участке, примыкающем к углу северной ограды двора.

    На вскрытом участке оказались две линии водопроводных труб из обожженной глины. Одна — главная — линия в направлении с востока на запад, другая — ее ответвление — в направлении с юго-востока на северо-запад. Линии оказались сложенными из отдельных труб, у которых один конец широкий, другой узкий. Узкий конец каждой предыдущей трубы вставлен в широкий — последующей. Диаметр труб главной линии в широком конце 24 сантиметра, а боковой 14 сантиметров. Уже само направление главной линии кубуров с востока на запад указывает, что вода из арыков, берущих начало в горных саях, поступала на территорию города Пянджикента с востока. Войдя в генеральную линию кубуров, она затем расходилась по боковым ответвлениям. Надо думать, что главных линий, по которым вода входила в древний Пянджикент, было несколько. Пока нами открыт небольшой пучок кубуров; конечно, это только начало; по мере расширения раскопочных работ откроются и новые участки водопроводной сети.

    Были ли в древнем Пянджикенте хаузы — бассейны, где хранилась вода? Ответить на этот вопрос пока невозможно.

    Существовал ли, однако, Токсан-Кариз, протекающий ныне у подножья северного склона городища, в период существования древнего Пянджикента? Нам приходилось уже указывать, что название Токсан-Кариз по первой часта — узбекское, повидимому, оно сменило древнее его согдийское наименование, что часто происходило в местностях, где вместе с появлением тюркрязычного земледельческого населения сменялись древние восточнонранские наименования на новые тюркские.

    Мы уже говорили, что «Токсан-Кариз» значит «девяносто каризов». Слово «кариз» указывает, что мы здесь имеем дело с подземным каналом. Под каризами обыкновенно подразумевают каналы, вырытые под землей с таким расчётом, чтобы они выводили подпочвенные воды на поверхность земли. Однако имеется ещё один тип каризов, который встречается в горных или предгорных местностях.

    Задача этих каризов — передать воду из реки, преодолевая какую-нибудь возвышенность, которую нельзя по каким-либо причинам обойти. В Пянджикентском районе подобные каризы в древности и средние века, как в районе предгорном, были обычным явлением. Токсан-Кариз и относится к этому горному или предгорному типу. Воду Токсан-Кариз берёт в Магиан-Дарье, впадающей в Зеравшан приблизительно в 10 километрах от Пянджикента, на восток от него.

    Теперь Токсан-Кариз на всем своем протяжении обычный большой арык, текущий по поверхности земли, но еще недавно, в 20-х годах, подземная, т. е, каризная, его часть действовала. Кдризов, как и следует из самого названия «Токсан-Кариз», было 90. Собственно говоря, не каризов, а каризных колодцев, которые их соединяли. Несколько слов о последних. Колодцы являются неотъемлемой частью кариза. Их роль чисто подсобная: они вырыты для того, чтобы через них выбрасывать землю при проведении подземного канала или при его очистке. Итак, кариз — подземный канал — пересекает возвышенность протяжением приблизительно в 2 километра; на этом участке и расположены 90 колодцев. Экспедиции удалось обмерить 20 первых колодцев. Здесь нет надобности приводить таблицу проделанных измерений. Приведём только несколько обобщающих данных. Кариз начинается вблизи выхода канала из Магиан-Дарьи. Расстояние между колодцами от 22 до 46 метров при средней цифре 31–32 метра. Глубина колодцев достигает иногда 30 метров, хотя имеются колодцы и в 5 метров. Диаметр входного отверстия колодца от 1 до 1,8 метра.

    Нечего и говорить, сколь трудоемка была работа по проведению таких каризов. В древности и раннем средневековье проведение каналов осуществлялось всегда при помощи рабского труда. Трудоёмкой была, конечно, и работа по очистке Токсан-Кариза. Куда же шла вода по Токсан-Каризу? Она тогда, как и сейчас, орошала земли, лежащие ниже города древнего Пянджикента и тянущиеся непосредственно на север и северо-запад от него. Здесь находились ближайшие дехи — селения, входившие в Пянджикентское владение.

    Пянджикентский Шахристан

    Вернёмся к шахристану. Город, как указывалось выше, имел стены и башни. На северной стороне сейчас нельзя усмотреть остатков этих стен. Здесь наиболее недоступная часть города, так как северный склон возвышенности, на которой расположен шахристан, весьма крутой и подниматься по нему под ударами осажденных в условиях военной техники VI–VIII веков было трудно.

    Всё же было бы опрометчиво сейчас, до проверки раскопками, сказать, что здесь не было никаких укреплений и прежде всего, конечно, стен. В первые годы работ экспедиция ещё не ставила перед собой задачи раскопочным путём исследовать стены и башни древнего Пянджикента. Только в 1950 году был поставлен вопрос, пока ещё в малом масштабе, о характере укреплений города.

    Древний Пянджикент принадлежит к тем городам, у которых цитадель (диз, кухендиз, арк) лежит вне стен шахристана. Пянджикентская цитадель, на что указывалось выше, находилась направо от дороги в Кош-Тепе, сейчас же на запад от шахристана, и была отделена от него лишь ложем сая.

    В настоящее время развалины пянджикентской цитадели возвышаются в виде внушительного тепе (холма), у которого чётко выделяются оплывшие от времени остатки стен. Тепе это двухъярусное. Первый ярус покоится на естественном холме и образует большую площадку, на которой когда-то был выстроен огромный укрепленный дом — жилище правителя, его кремль.

    Площадка эта окружена в настоящее время валом, который представляет собой оплывшие остатки стен. Пространство между стенами и постройками возвышающегося кремля было двором. Кремль образует как бы второй, или верхний, ярус. От кремля на поверхности ничего оформленного не осталось, до наших раскопок в 1947 году торчал только бугор в юго-восточном углу площадки второго яруса.

    Последняя имеет по каждой стороне +46 метров. Крутые склоны холма, поднимающиеся под углом 30–35 градусов, представляли весьма удобное для обороны место. Цитадель была как бы укрепленной резиденцией пянджикентского владетеля. Местонахождение ее чрезвычайно выгодно в смысле обороны, С юга к цитадели подступают холмы, которые уже в древности были включены в систему пянджикентского укрепления.

    Северный склон цитадели крутой и оборонять его легко. Единственно уязвимое место — это подступы с запада, где подъем хотя и имеется, однако настолько незначительный, что опереться на него было нельзя. Поэтому-то с западной стороны была дополнительно устроена оборонительная стена.

    Древние фортификаторы, укреплявшие Пянджикент, прекрасно учли, что цитадель может стать мощной силой лишь тогда, когда будет включена как важный элемент, но все же только элемент более сложной обороны. Роль цитадели значительно возрастает, когда она образует одно оборонительное целое с шахристаном, его стенами и башнями. В этом отношении очень выразительны два факта. По восточному склону холма, на котором лежат развалины кухендиза-кремля, и сейчас еще видны следы стены, спускавшейся сверху к сухому руслу сая; характерно, что навстречу этой стене спускалась такая же стена по западному каменистому склону шахристана. Обе эти стены сходились внизу, на левом берегу упомянутого сая, где, повидимому, и были первые ворота города.

    Аналогичную картину мы увидим ещё раз, если пройдём по параллельной саго современной дороге на Кош-Тепе, Там, где шахрнстан образует свой первый, юго-западный, угол, там в древности сверху также спускалась стена, следы которой видны и сейчас. Стоит только повернуться на запад, как мы увидим встречную стену, спускающуюся со стоящего у дороги холма, включенного в оборонительную линию городских укреплений.

    Спускаясь навстречу друг другу, обе стены должны были сомкнуться также на берегу сая, где были, повидимому, вторые ворога в город, понимая под ним не только шахристан, но и цитадель. Теснейшим образом с укреплениями города связаны были и ворота шахристана. Главные ворота находились на юге; сохранившиеся остатки их говорят за то, что ворота были хорошо укреплены. Особое внимание было обращено на две фланкирующие башни. Наиболее мощной из них была западная башня, которая, повидимому, сохранилась лучше, чем какая-либо другая из башен шахристана.

    Судя по тому, что основная улица в шахристане проходила с востока на запад (она хорошо просматривается, как проложенная между крупными зданиями), были ворота еще на востоке, вблизи северо-восточного угла шахристана, однако без раскопок трудно точно выявить место ворот.

    Что же касается западных ворот, то они, судя по рельефу местности, открывали вход только пешим или конным людям. Въехать на арбе сюда было невозможно. К воротам этим вела не дорога, а тропа. Никаких следов от других ворот в шахристане древнего Пянджикента не имеется.

    В 1950 году перед нами встал, как выше сказано, вопрос: из какого-материала выложены стены и башни пянджикентского шахристана? Проведённые раскопки показали на двух участках — в юго-восточном углу городища и в одном из отрезков его восточной стены, — что стена сложена из пахсы без надрезов под блоки, так же сложена и башня в юго-восточном углу шахристана. Стены города были предметом внимательных забот со стороны правителей древнего Пянджикента, На участке вблизи юго-восточного угла шахристана стены с наружной стороны имеют нечто вроде контр-форса, выложенного из сырцового кирпича меньшего размера, чем кирпич, из которого сложены здания города.

    Весьма интересным фактом, вскрытым раскопками 1950 года, является обнаружение в юго-восточной части шахристана ступеней, которые вели на стену изнутри города, что облегчало обслуживание укреплений во время осады. Впрочем, ступени эти обнаружены пока только на указав ном участке, причем вблизи от здания, где жила, повидимому, охрана городских стен или по крайней мере начальник такой охраны. Не менее интересным является другой обнаруженный факт. По восточной стене шахристана, в месте упомянутых раскопок, раскрыто примыкающее почти вплотную к стене узкое помещение коридорного типа, сложенное из сырцовых кирпичей обычного для древнего Пянджикента образца — 50 X 25 X 12 сантиметров. Судя по всему, помещение это перекрыто было коробовым сводом из того же сырцового кирпича, что и его стены. Помещение это далеко ещё не докопано. В южном своем участке наружная: стена его образует угол с перпендикулярно поставленной к ней стеной. Повидимому, здесь начинается какое-то новое строение, Едва ли можно сомневаться, что строение это связано с охраной крепостной стены, да и вообще с обслуживанием городских укреплений. Тема о городских укреплениях в древнем Пянджикенте только поставлена, — знаем мы пока ещё очень мало, и все же одно сейчас ясно: охране города от внешнего врага придавалось большое значение.

    Храмы древних согдийцев

    Раскопки в шахристане древнего Пянджикента начаты были летом 1947 года и систематически продолжались каждый год в августе и сентябре. Всего, таким образом, проведено четыре раскопочных сезона, не считая кратковременной разведки 1946 года, когда Пянджикент был осмотрен и намечен как главный объект полевого изучения Согдийско-таджикской археологической экспедиции.

    Внимание экспедиции привлек бугор, лежащий на западной стороне небольшой городской площади, почти в центре шахристана, правда, несколько ближе к его восточной стеке. Бугор этот условно отмечен на плане наших раскопок как здание I. По форме своей он напоминал подкову, стороны которой вогнуты несколько внутрь. Поверхность бугра отличалась обратившей на себя внимание особенностью: в центре она была несколько приплюснута. Это последнее обстоятельство вызвало у нас мысль, что здесь мы можем найти центральное помещение здания. Руководствуясь этим разумным предположением, мы и приступили к вскрытию первого бугра наверху, в центре вогнутой его поверхности. Раскопки начаты были А. М. Беленицким, который и проводил их систематически в течение четырёх лет. Очень быстро А. М. Беленицкий и его сотрудники имели возможность убедиться в правильности выбора начальной точки раскопа. Перед участниками работ стало раскрываться большое помещение, квадратное в плане. Чем глубже уходили в землю заступ и кетмень раскопщиков, тем больше было следов от бывшего в здании в древности пожара. Древесный уголь с раскопа уносили в огромном количестве. Когда раскрылась южная половина западной стены и полностью южная стена помещения, появились следы обгорелой красочной стенной росписи.


    Головы согдиицев.

    Фрагмент стенной росписи. Храм I. Древний Пянджнкент


    Начало работ сулило интересные перспективы раскопок намеченного бугра. И действительно, постепенно перед нами раскрылось огромное квадратное помещение — зал площадью 64 квадратных метра. Зал оказался четырёхколонным. В центре лежали каменные базы от колонн. Базы оказались составными: в основе была квадратная каменная плита из известняка, сторона которой равнялась 82 сантиметрам при высоте 16 сантиметров. На плите положена круглая каменная подушка, имеющая в диаметре 60 сантиметров. Все четыре базы сохранились полностью, однако подушки двух из них от огня раскололись. Пока не были вскрыты все четыре базы, трудно было ответить на вопрос, из какого материала были колонны: из камня, известняка или дерева? Однако, когда открылась база в северо-восточной части четырёхколонного зала, стало ясно, что колонны были деревянные. На базе стояла охваченная обгорелой землей нижняя часть деревянной обуглившейся колонны в форме яблока. Следы обуглившейся деревянной колонны оказались и на северо-западной базе. Вблизи баз находилось также большое количество угля со следами резьбы по дереву. Ясно, что колонны из дерева имели резной орнамент. Угля в раскопках этого большого помещения оказалось так много, что становилось ясным, что в нем было огромное количество деревянных частей; ими могли быть, кроме колонн, прежде всего деревянные перекрытия. Большое помещение площадью 8?8 метров не могло иметь другого перекрытия, кроме деревянного, так как купол из сырцового кирпича, да еще очень большого размера, в VI I–VIII веках выкладывать в Согде не умели.

    Большой интерес представляли и стены этого зала. Они все хорошо оштукатурены, но все подверглись действию пожара и имеют обгорелый вид. Уже в первый год раскопок, т. е. в 1947 году, было ясно по найденным в завалах кускам обгорелой росписи, по следам красок на стенах, что зал был покрыт стенной живописью. В центре западной стены открылся входной проем в замкнутую комнату, лежащую на запад от центрального зала. Комната эта площадью 6,5?3,5 метра была вытянута с юга на север. Направо и налево от входа по западной стене были расчищены большие ниши, не очень, правда, глубокие.




    Общий план раскопок шахристана Пянджакента (1947–1950 гг.)


    Восточной стены у четырёхколонного зала не имеется совсем. С востока зал переходил в широкий айван, длина которого равна почти 21 метру; перекрытия айвана покоились на шести деревянных колоннах. От них сохранились только прямоугольные клетки с перегнившим деревом — остатками покоящихся здесь деревянных баз. Дальнейшие раскопки бугра № 1 вскрыли помещения, находящиеся на юге от четырехколесного зала, который мы обозначили цифрой № 1, и замкнутого помещения, обозначенного № 3. Это были две, вытянутые с востока на запад, комнаты — № 2 и № 4 — площадью: № 2 = 6,75?2,55 метра и № 4 = 3,75?2,92 метра. Толщина стен вскрытых четырех помещений колеблется от 1,3 до 2 метров. Стены выложены из сырцового кирпича размером 48?24?12 сантиметров. Как мы увидим ниже, все раскопанные нами за четыре года здания сложены из сырцового кирпича этого размера. Помещения № 2 и № 4 дали уже в первый год раскопок весьма ценные предметы. Обнаружились они при вскрытии полов, главным образом в помещении № 2 и затем № 4. Мы говорим «полов», так как в помещении № 2 их оказалось три: верхний пол в виде плотного земляного настила; следующий пол выстлан из сырцового кирпича того же размера, что и стены здания I; под этим вторым полом оказался третий, также из сырцового кирпича. Главные находки сделаны на земляном верхнем полу. Среди находок следует прежде всего отметить огромное количество бус из самого разнообразного материала: кораллов, янтаря, сердолика, горного хрусталя, лазурита, нефрита, бирюзы, речного жемчуга, альмандина, агата, оникса, змеевика и специальной пасты. Характерной чертой всех этих бус является их необычная величина. Позволим себе привести несколько цифр. Бусы из горного хрусталя имеют в длину по оси 1,5, 2 и 3 сантиметра. Величина большинства бус почти исключает предположение, что они служили украшением пянджикентских женщин. Возникла мысль, не являлись ли они предметами украшений, употребляемых в языческих храмах? Обилие бус, определенно указывало, что если не Пянджикент, то во всяком случае Согд, находился в VII–VIII веках в непосредственных торговых сношениях с отдельными странами, что, впрочем, известно и из письменных источников.

    Вернёмся, однако, к дальнейшему описанию раскопочных работ в здании I.

    Шаг за шагом оно стало раскрываться, как здание с многочисленными помещениями, с определенным, строго выраженным планом, характерным для построек культового назначения. Раскопки 1948, 1949 и 1950 годов, когда и было в основных чертах закончено раскрытие здания I, дали следующий его план. Комнаты № 2 и № 4 оказались в основе единым длинным помещением коридорного типа, перестроенным впоследствии в две вышеотмеченные комнаты, что хорошо видно по поперечным стенкам. Первоначально южный коридор был частью большого обходного коридора, с трёх сторон — южной, западной и северной — охватывающего центральный зал (№ 1) и западную замкнутую комнату (№ 3). Западный и северный коридоры (№ 7 и № 2а) перестроены не, были и были раскрыты в своем цельном и нетронутом виде. Выше указывалось, что у центрального четырёхколонного зала (№ 1) восточной стены не было и он непосредственно переходил в айван (см. план.), а дальше во двор, откуда и открывался вид на восходящее солнце. Двор у здания I оказался большим, охваченным только с южной стороны стеной, а с северной и восточной — рядом небольших, вытянутых как бы линией ограды помещений. Наиболее интересным оказалось первое из помещений по северной ограде двора, расположенное ближе других к центральной части здания. Это помещение, обозначенное на плане № 10 и № 10а, представляет собой как бы повторение в миниатюре центрального зала и примыкающей к нему замкнутой с запада комнаты (см. план.). Разница только в том, что ось помещения № 10 смотрит по линии ЮС, а не по линии ВЗ, как у центрального зала. Из других помещений по северной ограде следует выделить ещё комнату № 11. Её отличительной особенностью является то обстоятельство, что вход в неё не со стороны двора, как в помещение № 10, а снаружи здания, с севера (см. план). По западной и восточной стенам комнаты № 11 расположены суфы, выложенные из глины-пахсы. По южной стене возвышается в центре высокая, но короткая суфа в виде какого-то постамента. В восточной ограде двора в центре находятся широкие ворота, от которых сохранилась лишь площадка, вымощенная камнем-булыжником, да прогнившие деревянные остатки порога. Войти в ворота можно, лишь пройдя помещение типа айвана № 15, обращенное открытой стороной на восток. Направо от ворот, т. е. в северной части восточной ограды, имеется помещение № 14, вход в которое был также не со двора, а снаружи, с востока, В южной ограде не было совсем помещений. Там находится лишь стена, выложенная из того же сырцового кирпича, что и все помещения в здании I.

    На юг от центрального зала и комнат № 2 и № 4 имеются пристройки, сделанные ещё в древности (VII–VIII века). Это помещения № 5, № 6 и № 8–9. Помещение № 5 имело вход с юга; оно вытянуто с востока на запад, в северной стене имеет две сводчатые ниши в форме полукруглой арки.

    Помещение № 6 квадратное и сохранило гнёзда от баз четырёх колонн, повидимому, деревянных.

    Здание I дало много весьма ценных находок. О бусах, которых найдено было свыше 300, мы уже говорили. Характерной особенностью раскопок этого здания является обилие монет, которые позволяют точно датировать здание I. Можно сказать, что монеты найдены в подавляющем количестве помещений, причём в некоторых из них найдено по нескольку монет. Основная масса монет согдийские, относящиеся к VII и первой половине VIII века. Однако имеется небольшое количество монет раннеарабских — омейядских и несколько аббасидских не позже 60-х годов VIII века. Большая часть согдийских монет относится ко времени ихшида Вахшумани (конец VII века), ихшида Гурека (710–737) и ихшида Тургака (после 737 года) — сына Гурека. Все согдийские монеты медные. Как правило, они имеют в центре квадратные отверстия по китайскому образцу. Научная ценность найденных согдийских монет не только в том, что они точно датируют вскрытые раскопками помещения, но и дают нам титулатуру согдийских правителей, а также материал для выявления культурных связей с Китаем и другими областями и странами, о чем ещё будет сказано ниже.

    Что касается арабских монет, то они встречаются редко, и, как сказано, не позже 60-х годов VIII века. Более поздних арабских монет на городище древнего Пянджикеита нет, что определённо указывает на прекращение жизни в нём. Найденные в здании I несколько арабских монет говорят лишь о том, что это монеты того поколения арабов, которые и разрушили небольшой, но цветущий и культурный согдийский город. Среди находок в здании I следует отметить изделия из кости в виде рукояток от большие ножей. Одна из рукояток почти цилиндрической формы, другая более овальная; обе украшены резным геометрическим орнаментом.

    Найдены две бронзовые ручки с изображением скульптурно исполненных головок, одна — коней, другая львов[27]. Ручка представляет стержень на ножках, концы которого оформлены в головки. Весьма интересны фрагменты небольшого сосуда из какого-то, ещё не определённого, драгоценного дерева. Фрагменты имеют резной орнамент и украшены двумя золотыми гвоздиками. В составе находок имеются и три небольших золотых украшения в форме подвесок тонкой художественной работы. Некоторые гнёзда у подвесок утеряли свои полудрагоценные или драгоценные камни. Особое внимание обращает на себя цилиндрической формы резная печать из зеленоватого камня, которая при развороте даёт изображение лежащего льва с повернутой назад головой.

    В историко-культурном отношении представляет также большой интерес найденный в помещении № 2 большой железный ключ в виде стержня, отогнутого под прямым углом, с тремя высокими зубцами. Ключ этот хорошо знаком востоковедам, археологам и историкам культуры по изображениям на кушанских монетах, бианейманских оссуариях и т. д., следовательно, бытовал в Средней Алин и Иране в первые восемь веков нашей эры, во всяком случае вплоть до ислама. Повиднмому, он имел, кроме практического, ещё и какое-то культовое значение.

    Наибольшее значение имеет находка в здании I, в помещении № 2а (?), скульптуры из гянча (гипса), изображающей голову юноши без усов и бороды в 2/3 натуральной величины. Лицо явно не портретное, а идеализированное, носит следы окраски чёрными и красными линиями в очертании глаз, носа, рта и т. д. Скульптура в виде заполненной маски, причём сзади в плоскости среза имеются следы прикрепления. Нельзя сомневаться, что голода юноши представляет часть статуи в одной из ниш здания I, повидимому, в центральном четырёхколонном зале. Можно даже с уверенностью сказать, что статуя была сидячей, так как в нише по западной стене здания II (ближе к северо-западному углу) сохранились следы сидящей фигуры. Кого изображает голова юноши? На этот вопрос пока ещё невозможно ответить.

    Живопись согдийских храмов

    Предположение работников экспедиции о том, что стены многих помещений здания I были покрыты росписями, высказанное ещё в первый год раскопок, целиком оправдалось. Каждый последующий год работ приносил в этом отношении что-нибудь чрезвычайно интересное. В помещении № 5 по северной стене, в которой находятся две ниши, в некоторых местах видны следы красочных росписей. Ценный фрагмент росписи сохранился лишь в западном отрезке стены. Здесь была изображена сцена какого-то ритуального шествия. Видны головы и плечи трёх мужских фигур, лица которых повёрнуты вправо. Первая голова сохранилась хорошо, вторая фрагментирована, уничтожена большая часть носа, зато видны полностью шея и часть плеч, кисть приподнятой кверху правой руки с тонко очерченными пальцами (жест почтения). Третья голова сохранилась полностью, хорошо видны шея и плечи, а также очертания верхнего платья. Лица у всех трёх фигур молодые, с чуть проступающими усами; характерен длинный разрез глаз, прямые носы и чётко прорисованные брови. Густые длинные чёрные волосы гладко причёсанны. Слева, чуть выше третьей фигуры, видел какой-то предмет, напоминающий факел (?). Ещё правее сохранилось изображение мужской головы в лучистом нимбе. Верхняя часть лица от линии глаз уничтожена. По-видимому, здесь мы имеем какое-то местное мужское божество. Весьма вероятнее что три мужские фигуры движутся со знаками поклонения к этому божеству. К сожалению, сильная фрагментированность росписи не позволяет высказать никаких более конкретных предположений о содержании изображенных когда-то здесь сцен. Не вызывает сомнений только их культовый характер.

    У живописи этой имеется более важное значение, чем быть материалом для истории местных культов Согда в определённое время. Художники Пянджикента, а их было, как увидим ниже, много, брали типы лиц из окружающей их среды. Таким образом, в головах и лицах этих мы с полным правом можем видеть согдийцев VII–VIII веков, что само по себе является чрезвычайно важным и ценным для истории культуры таджикского и отчасти узбекского народов.

    Несколько слов о красках, которыми написаны эти фрагменты. Контуры носа, глаз, губ, ушей, шеи, киста рук, пальцев и т. д. сделаны кирпично-красным цветом. Волосы, усы, частично брови и веки — чёрным цветом. Контуры платья выполнены красными и частично чёрными линиями. Такое же приблизительно соотношение красок имеется и в изображении головы мужского божества с нимбом.

    Следы живописи имеются и на штукатурке в двух нишах по той же северной стене в помещении № 5. Как указывалось выше, в центральном четырёхколонном зале здания I не сохранилось таких кусков стенной росписи, чтобы можно было судить о её характере. Зато в помещениях № 10 и 10а по северной ограде сохранились настолько большие куски этой живописи, что можно хорошо представить технику, краски, рисунок, сюжет и стиль древнетаджикской живописи. В помещении № 10 на северной стене, налево от входа, можно увидеть следующее. На кирпично-красном фоне две мужские фигуры, поджав под себя ноги, сидят по одной линии на желтом ковре, украшенном четырёхлепестковыми тёмными цветами. На обеих фигурах одинакового покроя кафтаны, узкие талии перетянуты золотыми поясами, с которых на ремнях приспущены длинные мечи с рукоятками в золотой оправе. У сидящей фигуры слева кафтан чёрного цвета, такого же цвета и ножны меча, у фигуры справа, которая сохранилась хуже, кафтан розовато-красного цвета. Лица у сидящих фигур уничтожены, сохранились только чёрные вьющиеся кудри да белые головные уборы, увитые ветками и цветами, повиднмому, миндаля. У левой фигуры правая рука чуть ниже плеча уничтожена, левая опущена вниз и до кисти уцелела. Рука поддерживает лежащую на плече такую же ветку с листьями. У правой фигуры руки сохранились хуже, однако видно, что в левой руке она держит золотую чашу. Справа на уровне пояса у этой фигуры виднеется блюдо с фруктами. Сверху, чуть выше голов, сохранились изображения фантастических зверей с мордой льва, крыльями птиц и хвостом змеи. Привлекают к себе внимание какие-то знаки, процарапанные острым предметом. При внимательном рассмотрении они оказываются арабским словом «ла», что значит «нет». Не подлежит сомнению, что фанатики арабы-мусульмане, которые уничтожили изображения лиц согдийцев, не могли преодолеть в себе ненависти к кафирам, поклонникам огня, и написали несколько раз «нет» в смысле непризнания и резкого отрицания всей чуждой им согдийской культуры.

    Кто же эти две сидящие фигуры? Едва ли можно усомниться, что это представители согдийской дехканской знати. Об этом говорят их одеяние, золотые пояса и мечи. Китайские и арабские источники VII–IX веков как главный внешний признак дехкан отмечают золотые пояса.

    Что же означает поза, золотая чаша в руке, цветы миндаля на голодных уборах у этих сидящих фигур?

    Ответить на этот вопрос мы попытаемся ниже, после описания других участков стенных росписей в помещении № 10.

    Перенесём теперь внимание на восточную стену помещения № 10. Здесь роспись сохранилась лучше, чем на вышеописанной северной стене. На ковре с тёмной каймой, покрытом пяти лепестковыми цветами, расположены три сидящие мужские фигуры, также представители согдийской дехканской знати. Все они сидят, поджав под себя ноги. Каждый из них одет в парадный шёлковый кафтан, по рисунку и краскам отличающийся от кафтана соседа. У всех тонкие талии. Наиболее яркий кафтан у первой фигуры слева. На белесовато-красном фоне плотного шёлка нарисованы часто посаженные крупные цветы, точнее, пучки цветов, красных и жёлтых. Тонкая талия перехвачена золотым поясом. К поясу подвешен большой нож типа кортика, в золотой оправе. Ниже талии на ремнях спускается длинный меч, похожий на шпагу, в чёрных ножнах и с позолоченной рукоятью. Правая рука полностью не сохранилась. Повидимому, она лежала чуть выше пояса и держала ветку с цветами миндаля, положенную на плечо. В левой приподнятой руке дехкан держит золотую чашу. Чаша, по всей вероятности, с ароматами для курения, которые и должны быть брошены в жертвенник с пламенем. Лицо у первого дехкана не сохранилось, надо думать, что оно сознательно уничтожено воинствующими мусульманами — тогда арабами. Хорошо видна задняя часть головы с ниспадающими кудрями черных волос, над которыми возвышается головной убор, увитый цветами на высоких стеблях.

    Цветы такие же, как и на рассмотренных выше двух сидящих мужских фигурах на северной стене того же помещения № 10. На высоте талии и золотого пояса направо от первой фигуры стоит небольшой столик с фруктами, повидимому, гранатами. Направо на той же стене изображена вторая такая же фигура. К сожалению, голова её уничтожена, виден только пучок чёрных кудрей. Кафтан у этого дехкана по краскам строже, он также из узорчатого шёлка пурпурного цвета, по тону напоминающего один из кусочков ткани, найденной в замке на горе Myг. Ткань на кафтане украшена шестилепестковыми цветами, оконтуренными тёмными, почти чёрными линиями. Узкая талия также перехвачена золотым поясом, на котором висит большой нож типа кортика, в золотых ножнах и также на ремнях приспущен длинный меч. В правой руке второй дехкан держит золотую чашу, а в левой руке две ветки с цветами миндаля, положенные на левое плечо. Ещё правее видна третья мужская фигура; все у нее такое же, как у двух остальных: тот же покрой кафтана, сделанного также из плотного шёлка, но с другими, весьма характерными для VI–VIII веков узорами в виде кругов с перлами и ромбиками.


    Две сидящие фигуры — представители согдийской знати.

    Стенная роспись. Храм I. Древний Пянджикент


    Перейдём, наконец, к северной стене помещения № 10, к участку, находящемуся направо от входа. Здесь изображена сцена, которая поможет нам разгадать, если не полностью, то все же в существенном содержание описанных изображений. На стене слева изображён высокий металлический жертвенник в форме лампы с абажуром, увенчанной чашей на ножке. На чаше лежат ароматические смолы, охваченные пламенем, языки которого тянутся вверх. Справа на коленях стоит на коврике мужская фигура, повидимому, жреца в кафтане, с ножом типа кортика на поясе. В левой руке он держит золотую чашу, правая рука у него приподнята и он что-то бросает в чашу с пламенем. Сзади него изображены пять мужских фигур. Фигуры расположены в два ряда. В верхнем ряду первая фигура изображена на коленях, вторая стоя и в несколько склонённом положении с золотой чашей в левой руке. В нижнем ряду нарисованы три фигуры; все они стоят на коленях, лицами к жертвеннику; третья из них держит в правой руке кувшин. К сожалению, не все линии в рисунке хорошо просматриваются. В целом сцена представляет обряд жертвоприношения.

    Вернёмся, однако, к вопросу, что же представляют сидящие дехкане в парадных кафтанах с золотыми чашами в руках и цветами? Едва ли можно переоценить историко-культурное значение этого памятника стенной живописи VII–VIII веков. Во-первых, мы наконец-то увидели, как выглядели мелкие владетели Согда — дехкане, о которых так много говорятся в письменных источниках — согдийских, китайских, арабских и таджикских!

    Во-вторых, вместе с жрецом они образуют один и тот же культовый сюжет, повидимому, связанный с праздником весны, праздником возрождения сил природы. У всех участников этого праздника, начиная с жреца, в золотых чашах ароматные курения, которые и должны быть брошены в пылающее пламя жертвенника.

    К сожалению, фрагментарность дошедших до нас стенных росписей, а также малое количество сохранившихся в источниках сведений о до-мусульманских культах Средней Азии, и в частности в Согде, лишают нас пока возможности категорически утверждать высказываемые нами соображения, тем более излагать их подробно.

    Перейдём теперь к помещению № 10а, которое, как указывалось выше, представляет замкнутое с трех сторон помещение, образующее одно целое с комнатой № 10. Здесь сохранились фрагменты стенной росписи с изображением культовых, ритуальных танцев. Лучше других сохранилась фигура молодого танцовщика с музыкальным инструментом. Он одет только в короткие штаны типа изар (эзор). Танцовщик изображён в момент быстрого, но пластичного движения: корпус у него делает поворот вправо, а рука с инструментом влево. Как и у остальных фигур в помещениях № 10 и № 10а, у танцовщика не сохранилось головы.

    Стенные росписи были и в других помещениях здания I. Больше всего их, конечно, было в центральном четырёхколонном зале. И сейчас ещё хорошо видны целые полосы орнаментальной росписи в сводчатых нишах по западной стене этого зала. Имеются следы росписи, местами дающие возможность даже восстановить орнамент, в нишах в помещении № 5. Однако наиболее ценным участком в этом отношении является юго-западный угол помещения № 14, по восточной ограде двора. Здесь находится в завале большое количество кусков росписи, хорошо сохранивших своп краски. Краски эти достаточно закреплены и засыпаны до 1951 года, когда предполагается их все вскрыть, закрепить и взять для лабораторной обработки.

    Вернёмся к зданию I. Здание это дошло до нас не в нетронутом виде: на нём имеются следы перестроек и ремонтов. Выше уже отмечалось, что помещения № 2 и № 4 первоначально были одним длинным коридором, который переходил в западный, а затем северный коридоры, охватывая с трех сторон центральный зал (№ 1) я помещение № 3. Характерно, что простенок, отделяющий помещение № 2 от помещения № 4, по толщине равен 0,55 сантиметра, причем кирпич другого размера, чем тот, из которого сложены основные стены. Из другого кирпича сложена и стена, отделяющая помещение № 4 от западного коридора. Самый факт кладки из другого, к тому же меньшего по размерам, кирпича указывает на перестройку, исказившую первоначальный план здания.

    Вторым интересным моментом, касающимся ремонта, является пристройка к стенам центрального зала, а также айвана дополнительных кусков. Так, фундаментальные стены — южная и северная — центрального зала своими концами выходят на восток. Стоит внимательно присмотреться к ним, чтобы убедиться, что здесь имеется наращенная дополнительная стена, выложенная из пахсы, в то время как основная стена из сырцового кирпича. Весьма ценным является, что наращенная стена закрыла прежнюю роспись, которая благодаря этому и смогла избежать разрушительных последствий пожара. Старые росписи по всей вероятности отпечатались на плоскости наращенной стены — так, по крайней мере, можно заключить по некоторым кусочкам. Перед экспедицией в ближайшее время встанет практическая задача расчистить эту живопись. Как видно по плану, основная стена айвака, глядящая на восток, в сторону двора, также имеет наращенные стены, под которыми на поверхности старых стен можно ожидать живописи.

    Что же представляет здание I в целом? Уже изложенного вкратце и в общих чертах материала достаточно, чтобы заключить, что экспедиция раскопала не светскую постройку, а здание культового назначения. Что же заставляет нас сделать такое заключение? Доказательства могут быть сведены к следующему. Все известные нам древние храмы Ирана и других областей Передней Азии; а также Хорезма, храмы, так или иначе связанные с культом огня, зороастрийские храмы персов и другие имеют в центре, кроме большого помещения, ещё и замкнутое с трех сторон, не доступное никому, кроме жрецов, «святая святых», а также с трех сторон охватывающий эти помещения обходный коридор. Таким образом, уже наличие в плане здания I именно этих признаков заставляет нас отнести здание к постройкам храмового характера. В советской научной литературе мы найдём ещё один довод в пользу мнения о культовом назначении здания I. По мнению некоторых исследователей, изображения на фасадных стенках среднеазиатских оссуариев (гробики из обожжённой глины с костями умерших) представляют шестиколонный айван (портик), через который в центре имеется проход в центральное помещение храма. Как мы видели выше, такой шестиколондый айван имеет и здание I.

    Весьма важное значение в качестве аргумента в пользу храмового истолкования настоящего здания имеет описанная выше стенная живопись. Вспомним прежде всего жертвенник для огня, жреца я дехкан, участвующих в жертвоприношении, а также цветы в их головных уборах и ветви с листьями и цветами в их руках на стенных росписях в помещении № 10, наконец, божество с нимбом в помещении № 5, и мы тогда поймем, что сцены эти более уместны в храме, чем в светской постройке. При описании находок в здании I мы уже обращали внимание на то, что изделия из полудрагоценных камней не могли относиться к украшениям частных лиц, и в первую очередь женщин, как ввиду величины бус, так и их количества. Такое обилие украшений могло принадлежать лишь храмам.

    Какой же это был храм? Ответ на этот вопрос мы постараемся дать при описании раскопок здания II.

    Ожила легенда о Сиявуше

    Раскопки здания I проводил в течение четырёх лет, с 1947 по 1950 год, A. М. Беленицкий. В настоящее время можно считать их почти законченными, остались только доделки: зачистка некоторых помещений, снятие фрагментов живописи со стен и в завалах.

    В 1948 году под руководством А. И. Тереножкина экспедиция начала производить раскопки на бугре, лежавшем сейчас же на север от бугра № 1. Этот бугор по форме напоминает тот, который копал А. М. Беленицкий. Опираясь на опыт последнего, А. И. Тереножкин начал раскоп на верхней, чуть приплюснутой площадке в центре бугра. В своём расчёте он не ошибся. Через неделю было ясно, что перед участниками работ открывается такое же центральное четырёхколонное помещение, которое имелось в здании I. Шаг за шагом в результате двухлетних раскопок экспедиция получила здание, в своей центральной части целиком повторяющее план предшествующей постройки.

    Итак, первым был раскрыт центральный четырёхколонный зал, по площади своей несколько больший, чем зал в здании I, равный 10?8 метров, т. е. 80 квадратным метрам. Выложен он из того же сырцового кирпича, что и первое здание. Стены также толщиной от 1,3 до 2 метров, Базы от колонн у него оказались по форме другие; две из них были каменные, а две деревянные. У одной из колонных баз — юго-западной — не сохранилось четырехугольной толстой плиты (в гнезде лежала только неполная каменная подушка), у другой — северо-западной — нижняя часть оказалась двухступенчатой, а верхняя, т. e. каменная подушка, уцелела лишь частично.

    Юго-восточная и северо-восточная базы были деревянные, но они настолько сгнили, что судить о их форме в настоящее время невозможно. Естественна, что базы, деревянные или каменные, были поставлены во время какого-то ремонта, так как нельзя предположить нелепость, чтобы строитель две базы сделал каменные, а две — деревянные. Колонны и здесь были резные из дерева.

    Признаков пожара в здании II обнаружено не было. В западной стене, в центре, так же как в четырёхколонном помещении здания I, был дверной проём в замкнутое с трёх сторон помещение размером 7?3,7 метра. По западной стене центрального помещения здания II также имеются две сводчатые ниши, расположенные направо и налево от входного проёма в замкнутое помещение, которое можно назвать «святая святых» здания П. У четырёхколесного зала восточной стены не имеется, и большое помещение это непосредственно переходит в обширный айван, длина которого по фасаду равна 21 метру. Айван и центральный зал смотрят прямо на восток, на восходящее солнце. Вокруг центрального зала и помещения «святая святых», точнее, с трёх сторон — южной, западной к северной, — тянется обходный коридор, у которого, однако, не сохранилось наружных стен. Одним словом, здание II в основной своей части целиком повторяет план здания I.

    Уже в 1948 году обнаружилось, что все стены дивана и нейтрального помещения, или зала, были покрыты красочными росписями; следы росписи буквально повсюду, имеются они и в нишах по западной стене центрального зала. К счастью для историй культуры таджикского парода, следы росписей оказались настолько велики, что можно разглядеть целые сцены, дающие представление не только о рисунке, технике, стиле росписей, но и их сюжете. Ниже мы ещё остановимся на архитектуре самого здания, а пока попробуем описать дошедшие до нас фрагменты. Конечно, они, несмотря на их большие размеры, настолько отрывочны, что разгадать их содержание подчас является делом очень трудным. На южной стене айвана изображены четыре всадника, едущие на конях вправо. Фон изображений кирпично-красный. Правые руки у всадников с приподнятым указательным пальцем вытянуты вперёд, что является выражением почтения к месту, куда они подъезжают. Подобный жест почтения нам известен по одновременным стенным росписям в буддийских монастырях, расположенных в долинах Тарима и Ак-Су в Синьцзяне. У трёх из всадников на головах видны золотые короны, украшение жемчугом; двое из всадников одеты в чёрные кафтаны, двое — в красные. У первого из всадников голова и шея коня чёрной масти, у остальных красной. Лицо крайнего правого всадника повернуто назад, к следующей за ним группе людей. По всему видно, что перед зрителем — сцена торжественного приезда согдийских владетелей на какой-то праздник. Правая часть изображения на южной стене алвана сохранилась очень плохо, вследствие чего можно лишь утверждать, что на ней в красках были нарисованы такие же конные всадники в коронах, как только что описанные. К сожалению, невозможно ввиду крайне плохой сохранности расшифровать сцену, которая была изображена на восточной стене айвана. Тем не менее и она представляет для истории живописи большой интерес, так как здесь имеются отдельные куски, ценные как по краскам, так и по рисунку.

    Наибольший интерес в здании II представляет живопись по южной стене центрального четырёхколонного зала. Почти в середине этой стены можно увидеть композицию, которую мы назвали «сценой оплакивания». Композиция является центром, около которого объединяются все остальные сцены, изображенные на стенных росписях здания II. Наше внимание прежде всего привлекает несколько необычное архитектурное сооружение типа павильона из дерева и тканей. На горизонтальном круге покоится ребристый красного цвета купол, в свою очередь круг лежит на полукруглых арках, три из которых обращены в сторону смотрящего.

    Сквозь просвет арок видно тело умершего отрока с длинными волосами, в головном уборе и с вытянутыми руками. Под телом умершего стоят плакальщицы — в каждой арке по плакальщице; в знак глубокой скорби они рвут на себе волосы. Две из них рвут волосы левой рукой, стоящая у головы отрока — правой. Ниже, у самого павильона, расположена группа людей, одиннадцать фигур. Шесть из них согдийцы, женщины и мужчины, пять — тюрки. Две верхние фигуры из этой группы поддерживают за витые палки самый павильон; по середине между ними одна из фигур несёт в руках кувшин, наполненный, повидимому, благовониями (?). Ниже семь фигур, из которых пять тюрков в шапках-малахаях и два согдийца, выражают свою скорбь: кто тем, что рвёт волосы, а кто ножом: надрезывает уши, точнее, мочки ушей. Поражает высокое мастерство художника в изображении скорби, которая охватила всю группу людей, собравшуюся у тела умершего отрока. Кроме того, художник замечательно отметил и различие в типе лиц — согдийских и тюркских. «Сцена оплакивания» исполнена красками — тёмнокрасной, коричневой, чёрной, белой и др.

    Налево от центральной композиции изображены местные богини, принимающие участие в сцене оплакивания умершего отрока. Богини — с распущенными волосами, две из них в лучистых нимбах, голова одной не имеет следов от нимба совсем.

    Лицо у богини, стоящей направо, сохранилось лишь наполовину, бросается в глаза одна её особенность — у неё из правого плеча выступают две руки, одна опущена вниз и согнута в локте, другая также согнута в локте, но поднята вверх. У двух других богинь лица сохранились, лучше. Богиня без нимба изображена также стоя, правая рука у нее на груди, левая приподнята. Однако кисть руки не сохранилась. Повидимому, этой рукой богиня рвала в знак скорби на себе волосы. Третья богиня изображена в склонённом положении; в правой руке она держит какой-то предмет, напоминающий опахало. В целом композиция имеет прямое отношение к «сцене оплакивания». Ясно, что богини принимают участие в выражении скорби, которой охвачена группа людей, стоящая у тела умершего отрока. Характерны краски, которыми исполнены богини, — они тёмнокоричневые с введением красного цвета. Сравнивая между собой обе композиции, нельзя не отметить, что выполнены они разными художниками и в разном стиле, быть может они даже разновременны. Не исключена возможность, что сцена с оплакиванием переписана, в то время как изображение богинь оставлено в прежнем виде. Направо от центральной композиции также была изображена какая-то интересная сцена. К сожалению, она очень фрагментирована. Сохранились лишь яркие обрывки, которые дают право высказать предположение, что здесь были в красках нарисованы мужские божества, также принимавшие участие в оплакивании.

    Описанные вкратце сцены не могут не вызвать ряда вопросов. Кто умерший отрок? Почему в его оплакивании принимают участие не только люди, но и божества, мужские и женские? Ответить, хотя бы предположительно, на этот вопрос можно, лишь уяснив себе, каковы были религиозные верования согдийцев до прихода арабов и победы ислама. Наиболее распространенной религией в Средней Азии в доисламское время принято считать зороастризм с его учением о борьбе двух начал — доброй и злой воли, пронизывающей все явления мира, — и культом огня. Однако уже давно по поводу среднеазиатского зороастризма крупнейший русский востоковед-историк, больше других сделавший своими работами по истории средневековой Средней Азии, академик В. В. Бартольд высказал следующую ценную мысль в частном письме к Н. П. Остроумову от 13 февраля 1900 года: «Если и в Мавераннахре был распространен зороастризм, то, во всяком случае, особая секта, обряды которой существенно отличались от обрядов правоверных последователей Зороастра».

    Теперь, через 50 лет, мы это замечание покойного историка можем полностью оценить. Как увидим ниже, действительно, если сейчас и можно говорить о среднеазиатском зороастризме, то с большими оговорками. До начала VII века в городах Согда большую роль играл буддизм, но уже в середине того же века мы видим буддизм в большом упадке, так что говорить в начале VIII века о нем как о крупкой культурной силе нельзя. Кроме зороастризма и буддизма, в Средней Азии (в первую очередь, в Согде) было распространено манихейство. Последнее, как и зороастризм, придерживалось дуалистического мировоззрения о борьбе двух начал — добра и зла, однако включало и некоторые элементы христианства. Характерной особенностью манихейства было запрещение пролития крови не только людей, но и животных. Основателем манихейства был Мани, не только известный вероучитель III века нашей эры, но и гениальный художник, с именем которого связываются успехи иранской и среднеазиатской живописи.

    Манихейство было широко распространено в городах Средней Азии, и в частности в Согде, в среде ремесленников, особенно мастеров живописи, а также среди земледельческого населения. Однако, повидимому, в сельской среде под маской манихейцев скрывались маздакиты, боровшиеся против установления феодальной зависимости крестьян и проповедывавшие отнятие земель у землевладельческой знати и уравнение частной земельной собственности. Христианство в несторианском толке также имело в Средней Азии своих последователей, однако несториан было немного, и главным образом в среде иноземных купцов, преимущественно сирийцев.

    Эти четыре религии — зороастризм в среднеазиатском варианте, манихейство, несторианетво и буддизм — не заполняли собой религиозных верований согдийцев. В стране было много местных культов, В городах были храмы идолов, храмы луны, духа неба, духа Дэси, храмы, посвященные отдельным светилам, храмы предков и т. д. Религиозная жизнь народов Средней Азии создавалась и протекала не изолированно, а во взаимодействии с Ираном и даже более западными областями Азии. Стоит всмотреться в согдийский, а также хорезмийский календарь и обратить внимание на названия дней недели и дней месяца.

    А. А. Фрейман, лучший знаток согдийского языка, работающий над расшифровкой согдийских документов из замка на горе Муг, опубликовал интересный документ Диваштича, содержащий данные календарно астрономического характера. Согласно этому документу, мы имеем следующие названия дней недели у согдийцев: воскресенье «день Митры, Солнца», понедельник «день Луны», вторник «день Варахрана, Марса», среда «день Меркурия», четверг «день Ормузда», пятница «день Анахиты, Венеры», названия субботы в документе нет, но А. А. Фрейман считает, что это «день Сатурна», как и у персов в Иране. Интересно, что с планетами и местными божествами, мужскими и женскими, связаны и дни месяца. Конечно, названия дней недели и месяца в согдийском календаре отражают в VII–VIII веках далёкое прошлое, уже пройденный согдийцами этап их истории, однако это прошлое жило в Согде не только в языческой среде, но и в среде зороастрийской, манихейской, буддийской и несторианской.

    Если взять историю Согда, Бухары и других мест Средней Азии, то можно заметить небезынтересный для нас факт, что на месте храмов, посвящённых светилам, например на месте храма Луны («Мох»)[28] впоследствии возникли храмы огня. Об этих храмах нельзя не сказать хотя бы несколько слов. Ранние арабские историки ал-Мадаини, ал-Балазури, писавшие о завоевании арабами Средней Азии, говоря о языческих храмах, часто отмечают храмы огня. В научной литературе по истории Средней Азии эти храмы огня и трактуются обыкновенно, как храмы зороастрийцев.

    Среди среднеазиатских местных культов необходимо также отметить культ умирающих и воскресающих сил природы в образе Сиявуша, которого, по словам С. П. Толстова, можно поставить как среднеазиатскую параллель культам Озириса, Аттиса и Адониса. Культ Сиявуша распространён был больше всего в Хорезме, Бухаре, Согде и, повидимому, в северной Бактрии, т. е. в южном Таджикистане. Представления о Сиявуше в народном сознании пережили большую эволюцию. В начале XI века, когда закончена была знаменитая эпическая поэма Фердоуси «Шах-намэ», Сиявуш — одно из действующих лиц поэмы — выступает уже в образе человека-героя, хотя и отражает в себе не умершие ещё черты божества. На более ранней ступени развития культурной жизни народов Средней Азии Сиявуш был богом, который олицетворял в себе силы ежегодно умирающей и воскресающей природы. Образ Сиявуша прочно связан с Согдом; не случайно и Фердоуси и автор «Истории Бухары» Нершахи, писавший в X веке, связывают его (Сиявуша) в Средней Азии с Согдом и Бухарой. Согласно Нершахи жители Бухары даже в X веке, т. е. уже спустя несколько веков после победы ислама, в день нового года, который у них совпадал с приходом весны, приносили Сиявушу в жертву петуха и пели скорбные песни в связи с воспоминанием об его убиении. Если в X веке, при исламе, память о культе Сиявуша была так сильна, то что же сказать о VII–VIII веках, в доисламское время? Культ Сиявуша, повидимому, был распространён среди местных зороастрийцев и манихеян, не говоря о последователях местных языческих культов, которые существовали не только обособленно, но и в качестве пережитков у среднеазиатских зороастрийцев и манихеян. О культе воскресающих и умирающих сил природы в Самарканде и других местах Согда рассказывает и китайская летопись, приводящая свидетельство китайца Вей-цзе, посетившего в VII веке Самарканд.

    По словам Вей-цзе, у жителей Самарканда распространён культ небесного отрока, который умер в седьмой месяц, причём тело его было утеряно. Поэтому всякий раз, когда приходит этот месяц, служители культа надевают чёрные одежды и с причитаниями и слезами, ударяя себя в грудь, босиком, в числе от трёхсот до пятисот человек, мужчины и женщины, разбегаются в разные стороны в поисках тела умершего.

    Не подлежит сомнению, что здесь мы имеем китайский рассказ о культе умирающих и воскресающих сил природы, олицетворённых в образе Сиявуша. В связи с этим культом в Согде, в частности в Самарканде, строились специальные «храмы предков», куда в особые дни съезжались согдийские владетели, о чем также упоминают китайские хроники. По словам величайшего ученого Средней Азии, хорезмийца Бируни, жившего в XI веке, согдийцы в доисламское время в месяц хшум оплакивали своих покойников, в том числе и далёких предков, рыдали над ними и даже надрезывали себе лица, а также ставили для них питьё и пищу.

    Всего изложенного достаточно, чтобы правильно истолковать стенные росписи не только на южной стене центрального зала в здании II, но и стенные росписи в здании I. Нам представляется, что «сцена оплакивания», изображённая на южной стене главного зала, имеет прямое отношение к Сиявушу, который и был олицетворением умирающих и воскресающих сил природы. Вот почему его оплакивают не только люди, но даже местные согдийские божества, женские и мужские. Небезынтересно отметить, что в составе оплакивающих «небесного отрока» были не только согдийцы, но и тюрки, судя по шапкам-малахаям — тюрки-кочевники. Их совместное участие в культе показывает, что тюрки принимали активное участие в культурной жизни Согда. Будучи кочевниками, они, однако, настолько сблизились с согдийским земледельческим населением, что наиболее распространённые культы последнего (общие зороастрийцам и манихейцам) вошли и в сознание тюрков-кочевников. Нужно ли особо подчёркивать, как важен этот факт для понимания истории культурной жизни не только таджиков, но и узбеков.

    Нельзя не остановить ещё внимания на согдийских богинях, приникающих участие в «сцене оплакивания» Сиявуша.

    Наиболее почитаемой у согдийцев, бактрийцев и хорезмийцев богиней была богиня плодородия — Анахит. Надо думать, что в числе трёх описанных богинь одна и должна изображать Анахит, но которая? Ответить в настоящее время на этот вопрос почти невозможно.


    Оплакивание Сиавуша. Стенная роспись. Здание II. Древний Пянджикент


    Стенная роспись. Орнаментальная панель. Здание II. Древний Пянджикент. Начало VIII века


    Деревянный щит, обтянутый кожей, с изображением согдийского всадника. Замок на горе Муг. Начало VIII века


    Согдийские владетели едут для жертвоприношений в «храм предков»

    Стенная роспись. Храм II. Древний Пяндшнкент


    Вернёмся, однако, к южной стене. В правом её участке, вблизи юго-западного угла, развёрнута сцена, правда, сильно фрагментированная, из загробного мира в духе зороастрийскнх представлений, распространённых тогда в Согде. В росписи на этом участке стены изображены грешники, летящие вниз головой с Кинвадского (Чинвадского) моста, с рассыпавшимися волосами и опущенными вниз руками. Согласно зороастрийским представлениям, души умерших на четвёртый день после смерти должны держать ответ за пройденный жизненный путь; душа благочестивая вступает на Кинвадский мост шириной в 9 копий и свободно проходит в рай, а грешная вступает на мост, который сужается до острия ножа, пока душа не низвергается.

    Большой интерес представляет с точки зрения стенных росписей и западная стена в здании II. Выше указывалось, что по бокам входного проёма в замкнутое западное помещение расположены ниши; росписи размещены между ними. Имелись росписи и в нишах, которые были заполнены, как увидим ниже, сидящими статуями. Налево от ниши, находящейся в южном участке западной стены, сохранились лишь небольшие фрагменты росписи: кусок верхнего платья чьей-то фигуры, лук и, повидимому, колчан. Направо от этой ниши, между нею и входным проемом, дано изображение трёх воинов. У правого не сохранилась голова, у центрального воина уничтожена голова и плечи, наконец, третий воин, нарисованный в значительно уменьшенном виде, не имеет нижней части ног.

    Воины одеты в боевые, повидимому кожаные, панцыри с вертикальным разрезом по бокам, от бедра и ниже, чтобы движения не были стеснены. У пояса подвешены знакомые нам уже согдийские мечи. Ноги у двух воинов, нарисованных в крупном масштабе, широко расставлены, как это можно увидеть на изображениях воинов на стенных росписях из буддийских монастырей в Синьцзяне. Из трёх воинов только у одного, изображённого в значительно уменьшенном размере, сохранилось лицо и головной убор в виде чёрной шапки. Нельзя не поставить вопросов: что это за воины, какое отношение они имеют к центральной «сцене оплакивания», и, наконец, почему фигура третьего воина изображена по крайней мере в три раза уменьшенной?

    Если действительно в центре мы имеем умершего Сиявуша, то воины могли быть из его свиты, так как вероятнее всего, что все сцены здесь связаны между собой в какое-то единое целое.

    Что же касается третьего вопроса, то, повидимому, воин меньших размеров принадлежал к группе воинов-рабов, которых в древности для подчёркивания классового неравенства принято было изображать в значительно уменьшенном виде по сравнению с людьми свободного состояния. Направо от входного проёма, по той же западной стене, изображён в красках отдельно стоящий воин, почти в таком же одеянии, как и у только что описанных. Узкая талия воина перехвачена поясом, к которому подвешен меч. В правой руке он держит жертвенник, очень похожий на тот, что изображен в помещении № 10 здания I. От жертвенника уцелела лишь нижняя часть. Голова у воина не сохранилась. Кожаный панцырь воина отличается несколько иной отделкой, чем у воинов, стоящих налево от него: у него с плеч на грудь спускаются две полоски, повидимому ремни.

    Северная стена в смысле росписей пострадала от времени значительно больше, чем остальные стены зала. Здесь сохранилось, и то не полностью, изображение коня красной масти со следами полного снаряжения, а именно седла, сбруи и т. д. Всадника на коне не видно, зато позади коня видны следы фигур, повидимому слуг. Не конь ли это Сиявуша? Росписи на стенах айвана, за исключением южной, описанной выше, дошли до нас в таких мелких кусках, что можно говорить лишь о красках да о тонкости и мастерстве рисунка художника. Нам представляется, что сейчас мы имеем возможность истолковать и сцену по южной стене айвана в зданий II. Мы едва ли ошибёмся, если выскажем предположение, что изображённые здесь всадники в коронах и с приподнятыми указательными пальцами вытянутой правой руки (знак почтения) и являются теми самыми согдийскими владетелями, которые в определённый день приезжают для жертвоприношения в «храм предков», о чём рассказывает упомянутая выше китайская летопись. Таким образом, и их приезд имеет прямое отношение к тематике центральной «сцены оплакивания», которая объединяет около себя все темы и сцены стенных росписей в здании II, которое, быть может, и является таким «храмам предков».

    В 1950 году во время расчистки центрального четырёхколодного зала в здании II решено было очистить западную стену от суфы, примыкающей к ней и частично к южной стене. Очистка дала совершенно неожиданный результат. За суфой оказалась прекрасная роспись в виде панели вдоль стены, по её низу. Панель прекрасно сохранила свои краски и оказалась двойной росписью. Поверх более старого красочного орнаментального слоя художник нарисовал новый. Сквозь второй слой проступает первоначальный. Вся орнаментальная полоса представляет чисто растительный узор, сохраняющий изображения стеблей и листьев. В нижнем (старом) своём слое та же панель даёт развитие геометрического орнамента в виде образующих углы гранёных плоскостей.

    Выше нам приходилось не раз уже упоминать о нишах в здании II, как и о нишах в здании I. Характерно, что все ниши имеют одну ступень, как бы постамент. В правой нише по западной стене здания II хорошо сохранилась часть верхнего платья от сидящей в ней статуи. Если вспомнить находку скульптурно выполненного в глине лица юноши, найденного в здании I, то станет ясным, что в нишах в том и другом здании находились сидящие фигуры.

    Если здание II было, как нам представляется, «храмом предков», то чем же являлось здание I? Теперь никто не сомневается, что оно являлось храмом. Однако каким? К сожалению, настенная живопись дошла лишь в незначительном по сравнению с тем, что было, количестве. Однако и то, что дошло до нас, говорит, в противовес сценам в здании II, не о скорби, а о радости. Все сцены в помещениях № 10 и № 10а в здании I говорят о весне, о воскрешении творческих сил природы. Такой же радостный характер носят и сцены, связанные с жертвоприношением, в котором принимает участие дехканская знать с золотыми чашами в руках. Трудно ответить, было ли здание I самостоятельным храмом. Не исключена возможность, что эти два здания-храмы между собой тесно связаны. Ответить на этот вопрос без дальнейших раскопок на территории, лежащей сейчас на север от северной ограды двора здания I, нельзя. В истолковании храмов I и II в настоящее время ещё много неясного. Только дальнейшие раскопки помогут нам разрешить трудности.

    Выше указывалось, что раскопками здания II в 1948 году, когда в нем произведены были главные работы, руководил А. Н. Тереножкин. В 1949 и 1950 годах раскопки здесь продолжались под непосредственным руководством А. М. Беленицкого.

    Дворец Диваштича

    В 1949 году экспедиция начала раскопки на большом бугре, лежащем на восточной стороне площади шахристана, напротив зданий I и II. За два летних растопочных сезона в 1949 и 1950 годах на бугре этом почти наполовину раскрыто огромное здание, которое по плану и по своему назначению резко отличается от зданий I к II. По всем признакам здание это светское, дворцового типа. Сложено оно из характерного для древнего Пянджикента сырцового кирпича размером 48?24?12 сантиметров или 50?25?12 сантиметров. Здание это мы обозначили III. Руководил его раскопками в 1949 году М. М. Дьяконов, а в 1950 году сначала М. М. Дьяконов, а затем А. М. Беленицкий. В настоящее время в здании III вскрыто уже 26 помещений, или комнат. Раскопки в основном направлялись с севера на юг — бугор вытянут именно в этом направлении. Фасад у здания глядит на восток, хотя первоначально мы предполагали, что он должен быть повёрнут в сторону площади на запад. Несмотря на то, что вскрыто уже 26 комнат, мы, как сказано выше, не выявили даже половины здания. Пока мы раскопали только южную половину здания, да и то не полностью, так как помещения, примыкающие непосредственно к фасаду, ещё не тронуты. Как мы увидим ниже, в здании III в противоположность зданию I очень мало деревянных частей; преобладающим перекрытием являются коробовые своды из обычного пянджикентского кирпича размером 48?24?12 сантиметров или 50?25?12 сантиметров. Характерно, что подавляющая часть помещений была двухэтажная, а там, где имели место одноэтажные помещения, были возведены высокие стены в уровень с двухэтажными частями здания. Раскопанные помещения получили наименования по номерам, причём номера идут не подряд, а с некоторым перебоем, что обусловлено порядком раскопок. Первым вскрыто было помещение, которое получило номер первый (№ 1); оно оказалось продолговатой комнатой, которая была перекрыта коробовым сводом, выложенным из упомянутого сырцового кирпича. В восточной стене комнаты свод перекрытия сохранился, но ввиду того, что он грозил полным обвалом, его пришлось убрать. Характерно, что его контуры прекрасно отпечатались на западной стене, что даёт возможность полностью получить его очертания. Между прочим, по этой стене мы можем хорошо восстановить высоту первого этажа, так как высота западной стены около 5 метров. В восточной части комнаты можно хорошо проследить начало второго этажа, пол которого покоился на коробовом своде первого этажа. Как выше было упомянуто, раскопочные работы на бугре III двигались от помещения № 1 по направлению на юг. Здесь первым был раскрыт небольшой, связанный между собой комплекс комнат. Длинное коридорного типа помещение № 2, вытянутое с севера на юг, объединяет остальные. По восточной стене этого коридора шириной 1,8 метра имеются входные проемы в узкие сводчатые комнаты, тянущиеся по оси с запада на восток. Вход в них идет пандусом, т. е. спускающейся вниз дорожкой в ширину пала, Комнаты эти почти полностью сохранили свои своды. Их было жаль разрушать, вследствие чего раскопки здесь временно были прекращены.

    Вернёмся к коридору. Он имеет высокие стены, выше 5 метров, прекрасно оштукатуренные, со следами сплошной красочной росписи. Коридор этот, упираясь в глухую стену, под прямым углом поворачивает на запад[29] и выходит на упомянутую выше площадь. Весь этот небольшой комплекс производит монументальное впечатление. Можно только пожалеть, что навсегда утеряна имевшая здесь место богатая стенная живопись, следы которой видны, особенно в местах около прямого угла стен, где сходятся два коридора: один по оси СВ, другой — ВЗ.

    Большой интерес в здании III представляет помещение № 7. Квадратное в плане, оно по сторонам имеет 9?9=81 квадратный метр. Высота его стен в сохранившейся их части 6 метров. Выложено помещение из сырцового кирпича, обычного для древнего Пянджикента размера. Внутри помещения по четырем сторонам находятся суфы шириной 1?1,15 метра. Вход в помещение в южной стене, что видно по забитому в настоящее время завалом полукруглом арочном входе. Северная стена помещения была по всей вероятности парадной частью здания. В экспедиции помещение № 7 получило даже наименование «тронного зала Диваштича», а само здание III — «дворца Днваштича», что не лишено, как увидим ниже, некоторого основания. Высокие стены зала хорошо оштукатурены. Северная стена помещения № 7 была вся покрыта красочной росписью, от которой до нас дошло несколько крупных кусков, представляющих огромную научную и художественную ценность. О живописи этой мы подробно скажем в конце раздела, посвященного зданию III. Как же было перекрыто это большое помещение? Не имеется никаких следов деревянного перекрытия, подобного тому, какое было у центрального четырёхколонного зала в здании I. В помещении № 7 нет никаких следов от баз для колонн, а без последних невозможно и деревянное плоское перекрытие. Квадратное в плане огромное помещение не могло иметь коробового свода. Нет никаких следов и купола из сырцового кирпича; таких размеров купола и такого кирпича не знала Средняя Азия VII и начала VIII века. Не исключена возможность, что зал этот не имел даже полного перекрытая, а по четырём сторонам от стен у него нависали козырьки (узкие навесы), которые упирались на выведенные из стен внутрь балки. Таким образом, в центре «перекрытия» был широкий, ничем не закрытый выход наружу. Характерно, что в центре зала пол выглядит иначе, чем по сторонам, что является результатом проникновения на этот участок дождя и снега. Через этот проём в «крыше» и проходил свет в зал, иначе трудно представить, как можно было рассматривать росписи на северной стене парадного зала.

    К залу с запада примыкает помещение № 13, представляющее как с архитектурной, так и историко-культурной точек зрения большой интерес. Попасть в это помещение можно только с юга, из помещения № 19, а в это последнее — из помещения № 8, которое поставлено к нему перпендикулярно (см. план). На этих трех помещениях мы и остановимся.

    Комната № 13, сложенная, как и подавляющее большинство помещений в здании III, из упомянутого выше сырцового кирпича, вытянута с востока на запад, площадь её 6?4 метра, высота около 3 метров. Привлекает прежде всего внимание южная стена и юго-восточный угол помещения. В углу выстроена небольшая камера с арочным входом с западной стороны; вход и выход в помещения возможен был только через эту камеру. По южной стене, если смотреть от камеры вправо, помещается арочная ниша, по форме своей близкая к тому, что мы видели в зданиях I и II, но значительно меньшего размера.

    Ещё правее, в центре южной стены, находится своеобразное, наполовину рухнувшее сооружение, напоминающее мусульманский михраб, в виде рельефной полукруглой арки, в технике налепа, заканчивающейся в основании маленькой площадкой для огня, типа очага. Слева от этого «сооружения» была расчищена поставленная впритык к стене колонка из необожженной глины с капителью в виде раструба. Характерно, что колонна оказалась полая внутри. Когда колонка была расчищена в нижней части, то у нее оказалось яблокообразное основание. С правой стороны «сооружения» стояла такая же колонка, но от неё остались только следы на стене. Что же это за помещение? Для ответа на этот вопрос надо учесть не только всё, что находится на южной стене, но и то обстоятельство, что все стены помещений сильно почернели от копоти.

    Нам представляется, что помещение № 13 было местом, где горел священный огонь. Сюда был один только вход, и помещение это посещалось для поддержания огня и поклонения ему. Нечего и говорить, что комната эта играла во дворце большую роль. Помещение № 13 интересно и с точки зрения своей, так сказать, «двухэтажности». Когда в нём, в его западной части, был вскрыт угол, то под ним оказалась комната первого этажа. В настоящей статье нет места для описания всех раскопанных помещений. Выше указывалось, что попасть в помещение № 13 можно было лишь с юга, со стороны помещения № 19 с высокими, хорошо оштукатуренными стенами. Пол этого помещения лежит ниже пола в помещении № 13, вследствие чего в него можно попасть, спускаясь по хорошо сохранившимся ступенькам. К помещению № 19 под прямым углом примыкает помещение № 8, которое вплотную примыкает к южной стене «тронного зала Диваштича» (помещение № 7). Здесь и находится вход в него.

    Всего за два года раскопочных работ в здании III вскрыто 26 помещений. Несмотря на такое, казалось бы, большое число комнат, мы всё ещё далеки от конца раскопок. Перенося подробное описание всех помещений в специальное издание, нам хотелось бы остановиться только на тех комнатах, которые помогут охарактеризовать здание в общих чертах, конечно, в пределах того, что уже раскопано.

    Остановимся сначала на некоторых особенностях его архитектуры. Здание не имеет пахсовых стен или даже пахсовых частей стен. Выложено оно целиком из сырцового кирпича размером 48?24?12 или 50?25?12 сантиметров, имеет небольшое количество дерева, служащего для покрытия полов в помещениях второго этажа. В подавляющей своей части здание было, как выше сказано, двухэтажным. Характерно, что, за исключением парадного зала с живописью на северной стене («тронный зал Диваштича», или помещение № 7), квадратного в плане, все остальные комнаты вытянуты с севера на юг или с востока на запад в целях возможности их перекрытия коробовыми сводами. Кирпич для сводов употреблен тот же, что и для кладки стен. Искусство кладки сводчатых перекрытий из сырца доведено было согдийцами (древними таджиками) до большой высоты, что видно из самого факта их сохранения до нашего времени, хотя бы и в засыпанном завалами состоянии.

    Нельзя пройти мимо одного примечательного архитектурного приёма согдийских зодчих в древнем Пявджикенте в VI–VIII веках. Мы имеем в виду конструкцию пандусов (бесступенчатых спускных и подъёмных дорожек). Небольшая, квадратная в плане, комната имеет в центре четырёхсторонний, точнее квадратный (в среднем 1,5?1,5 метра) столб, на который с трёх или четырёх сторон упираются пяты коробовых сводов, протянутых со стен. Вокруг этого столба и тянется вниз пандус из второго этажа в первый.

    Из числа 26 раскопанных комнат две являются помещениями, в центре которых находятся спускные (они же подъемные) дорожки, т. е. пандусы.

    Характерно также, что строители в древнем Пянджикенте хорошо знали обожженный кирпич. Помещение № 24 в этом отношении особенно интересно: оно небольшое по размерам, вытянутое с востока на запад, и все четыре стены его обложены обожжёнными квадратными плитками.

    Помещение № 24 было по всей вероятности какой-то особо важной кладовой, к сожалению, в ней ничего не было найдено. В помещении № 18 пол также был вымощен обожженным кирпичом. Здание III с точки зрения истории среднеазиатской и, в частности, таджикской монументальной архитектуры представляет исключительный материал и будет предметом специального исследования. Здание III находится ещё в стадии раскопочного изучения; до сих пор мы не можем представить его плана в целом, не можем даже сказать, как выглядел его фасад, который был обращен на восток, как и у зданий I и II.

    Перейдём теперь к красочной росписи на северной: стене помещения № 7. Сохранившаяся роспись, хотя и занимает несколько квадратных метров и имеет бесценные куски, однако представляет лишь очень небольшую часть большой композиции. В уцелевшем куске стенная роспись делится проведённой полоской по горизонтали на верхнюю и нижнюю части. В верхнем ряду главное внимание привлекает большая круглая плотная ткань в виде ковра или паласа: на красном фоне «ковра» вытканы четырёхлепестковые синие цветы, образующие узорчатую сетку, и белые четырёхлепестковые розетки. Ткань по кругу имеет сравнительно широкий бордюр с вписанным в него полукругами, заполненными перлами; внутренность полукругов заполнена коричневатым фоном, а промежутки между ними синим цветом. В центре этого паласа, или ковра, на красочном фоне выступает ступня ноги крупной мужской несохранившейся фигуры.

    Налево от красочного ковра стоит золотой жертвенник, подобный тому, что изображен в сцене с жертвоприношением на северной стене помещения № 10 в здании I. У жертвенника не сохранилось только самой верхней части, где помещена чаша с пламенем. Перед жертвенником на коленях на ковре стоит мужская фигура в праздничном кафтане из узорчатой шёлковой ткани. Ковёр белый с синей каймой и золотистыми цветами. Голова и шея у фигуры, стоящей на коленях, не сохранились в левой руке у неё золотая чаша. Поражает тонкость художественного изображения пальцев, поддерживающих чащу. Перед жертвенником справа нарисовано огромное солнце, перед которым, повидимому, и горели пламя ароматических смол в чаше жертвенника. Вся сохранившаяся в фрагментах сцена — ковёр, солнце (?), жертвенник и коленопреклонённая фигура с золотой чашей в руке — всё дано на синем фоне, который в начале раскрытия в процессе раскопок был яркосиним, а через некоторое время приобрел небесно-голубой цвет.

    В нижнем ряду изображены сцены иного характера, по-видимому, не связанные с культом и носящие светский характер. Сцены эти исполнены в более Мелком масштабе; здесь нарисовано немало фигур, причём некоторые из них, как мы увидим ниже, сохранились полностью, включая и лица. К сожалению, не все в этих сценах ясно. В левом участке нижнего рада, отделенном от остальных изображений вертикальной полоской, нарисована лежащая на ложе молодая женщина, манящая к себе кого-то рукой; голова у женщины не сохранилась. У другого конца ложа виднеется бегущий юноша, который резким поворотом опрокинул высокий светильник. М. М. Дьяконов, руководивший раскопками в здании III, высказал предположение, что здесь дана сцена соблазнения молодого Сиявуша его мачехой Судабэ, женой Кей-Кавуса. Направо от этой сцены изображён осёдланный конь с двумя сидящими на нём фигурами, одна из которых мужская, а другая, повидимому, женская. Конь напоминает коня под согдийским всадником, изображённого на деревянном щите из замка на горе Муг. Дальше направо можно увидеть ряд сидящих мужских фигур. Первая из них сидит, поджав под себя ноги; стройная фигура в кафтане перетянута поясом; у фигуры не сохранилось головы и даже части правого плеча, обращена она лицом влево от смотрящего. Судя по всему, она держала в руках какой-то предмет.

    Ещё далее направо в таких же позах виднеется несколько сильно фрагментированных фигур, только лицом повёрнутых вправо. Наиболее ценным и интересным ввиду своей большей сохранности является участок росписи в правой части сохранившейся композиции. Здесь прежде всего останавливает внимание следующая небольшая сцена. В головном уборе типа короны сидит какой-то мелкий владетель-дехкан, справа от него перед ним стоит почтительно на коленях фигура в головном уборе, напоминающем колпак, в простом одеянии и держит в руках высокий кувшин из обожжённой глины. Кафтан, скорее халат, у лица, несущего какие-то дары, подпоясан длинным кушаком со спускающимися вниз концами; лицо неплохо сохранилось. Слева к тому же дехкану обращена ещё одна фигура, также держащая в руках кувшин с дарами. Далее в композиции пропуск, так как роспись почти совсем разрушена, и, наконец, — последний фрагмент. Изображены в движении две мужские фигуры, обе они идут влево. Их одеяния и головные уборы весьма близки к тому, что мы описали выше. Сохранились и их лица. Характерно, что в руках у второй фигуры птица, быть может хищник, которую он несёт «в дар». Справа на уровне головы второй фигуры нарисована утка. Что это за люди? Ясно, что это не представители землевладельческой знати, а люди, по костюму своему значительно более простые. Не земледельцы ля это соседних сельских общин? Что они несут в руках в виде даров? Не подати ли это, которые они в форме «даров» приносят своим дехканам? Не надо забывать, что VI–VIII века — время, переходное от рабовладельческого общества к феодальному, и земледельцы, если и не были ещё крепостными, однако несли некоторые подати дехканам.

    Таковы росписи на северной стене «зала Днваштича» в здании III.

    * * *

    Описанная выше живопись древнего Пянджикента является крупным вкладом в историю среднеазиатской живописи.

    Автор настоящих строк в своей работе «Живопись древнего Пянджикента»[30] коснулся вопроса истории открытии древней живописи в Средней Азии. Первые серьёзные находки в этой области связаны с раскопками В. А. Шишкина в Варахше (развалины дворца бухар-худагов V–VIII веков) в 1938–1939 и 1947–1950 годах. Затем памятники живописи найдены были при расчистке завалов во дворце хорезмшахов в Топрак-Кала (Ш век) в 1945–1950 годах. Вся эта живопись может быть объединена одним внешним признаком. Во всех трёх случаях мы имеем дело со стенными росписями. По существу же живопись эта очень различна. Прежде всего она относится к разным временам, а следовательно, и к разным уровням общественного развития.

    Живопись из Топрак-Кала в Хорезме есть живопись III века — периода расцвета рабовладельческого общества. Стенные росписи в Варахше, относящиеся преимущественно к V–VI векам, являются искусством периода кризиса рабовладельческого общества. Что же касается пянджикентской живописи VII–VIII веков, то она является продуктом дофеодального общества, о характерных признаках которого мы говорили в начале настоящей работы. Живопись первых двух пер йодов, т. е. живопись Топрак-Кала, которая сохранилась пока лишь в небольших фрагментах, и живопись Варахши, может быть охарактеризована одной общей чертой — наличием у её творцов-художников реалистического восприятия окружающей действительности.

    Искусство этих мастеров жизнерадостное, уверенное в рисунке и яркое по краскам. Это бросается в глаза при рассмотрении фрагмента с изображением арфистки из Топрак-Кала, Характерно, что даже в Варахше, где в стенных росписях преобладают сцены мифологического характера с участием фантастических существ, изображение слонов и людей проникнуто чертами отмеченного выше реалистического восприятия. Если же мы теперь перейдем к пянджикентской живописи, то она не представляет в этом отношении единства. Если мы возьмем такие сюжеты, как «сцена оплакивания», «согдийские богини» в здании II или из помещения № 5 в здании I «три согдийские головки», то мы и здесь найдём наличие черт реалистического изображения.

    В меньшей мере можно говорить об этих чертах в изображениях дехкан с золотыми чашами в руках на стенных росписях помещения № 10 в здании I, хотя рисунок танцовщика в помещении № 10a выполнен явно реалистически. Иное впечатление производит живописная композиция на северной стене помещения № 7 в здании III. Обратим внимание на нижний ряд, где даны фигуры сидящих мужчин. Здесь нельзя не усмотреть элементов условности и стилизации, которые получили такое широкое распространение в Иране и Средней Азии в произведениях таджикской и персидской миниатюры в эпоху феодализма. Характерно, что в культовых сценах, где каноничность изображений является обязательной, реалистические черты держатся дольше, даже в то время, как художник уже по-новому начинает изображать светские сцены.

    Известно, что искусство, в частности живопись, является надстройкой, следовательно, с переменами в базисе и прежде всего в производственных отношениях должны произойти изменения и в идеологии, в сознаний людей, правда, не сразу и не без борьбы. Вместе с падением рабовладельческого общества изменяется и соответствующее всему строю этого общества мировоззрение. Черты реалистического восприятия жизни были характерны для античности, в том числе и для среднеазиатской античности.

    При феодализме сознание людей резко меняется, реализм восприятия окружающего мира сменяется восприятием весьма ограниченным, резко определённым на Западе догмами христианства, на Востоке — ислама. Мир, природа, человек уходят из поля зрения, само стремление к знанию страшно ослабляется, богословская догматика вытесняет научное мышление, и место реальной природы, подлинного человека занимает их тень, их условный знак. Вот почему и в изобразительном искусстве расцветает такой стиль изображения, который окружающую действительность (людей, животных, птиц и т. д.) передаёт в условном, искаженном виде. Конечно, весь этот процесс изменений в самом характере изображений у художников происходит медленно, так же как иногда очень медленно происходит и переход от одного общественного строя к другому, например от рабовладельческого к феодальному. Переход этот тянется иногда несколько столетий. Пянджикент VII–VIII веков как раз и переживал это переходное время.

    Естественно, что в сознании людей не все, чем жило старое: рабовладельческое общество, ушло, так же как и новые черты феодального мировоззрения не везде и не во всем победили. Это переходное состояние сказалось и на пянджикентской живописи, в частности на светских сценах нижнего ряда в росписях на северной стене помещения № 7 в здании III. Здесь, конечно, мы не встретим ярко выраженной стилизации и условности в изображении окружающего мира, как в таджикской или персидской миниатюре XIV–XVII веков.

    Однако элементы этой условности в стилизации бросаются в глаза в изображении позы, поворота тела, движения, жеста сидящих и стоящих фигур нижнего ряда на северной стене помещения № 7. Вглядываясь в эти фигуры, нельзя не вспомнить средневековой «персидской» миниатюры, так как трудно отрешиться от впечатления, что в пянджикентских стенных росписях на светские темы мы имеем истоки этой миниатюры.

    Эти пянджикентские росписи VII–VIII веков и «персидская» миниатюра XIV–XVII веков по сути дела представляют разные звенья одной и той же линии развития. Корней «персидской» миниатюры незачем искать в Иране, в изобразительном искусстве персов, когда факты указывают с предельной ясностью, что происхождение её связано со Средней Азией и, в частности, с Согдом — родиной таджикского и узбекского народов.

    В течение долгого времени буржуазная наука Запада и Америки отстаивала, да и сейчас отстаивает, тезис, горячо поддерживаемый националистическими кругами Ирана и Афганистана, что архитектура и изобразительное искусства Средней Азии в лучших своих произведениях есть искусство завозное. Они утверждают, что архитектурные памятники Самарканда, Бухары, Ургенча, Шахрисябаа и других городов созданы мастерами, вывезенными по преимуществу из Ирана, и что сами народы Средней Азии — таджики и узбеки — ничего, кроме подражания, в культуру Востока не внесли.

    Это утверждение является не чем иным, как вопиющей исторической неправдой, клеветой на богатое прошлое народов Средней Азии, в частности таджиков. Чем больше работают советские археологи над изучением памятников прошлого, чем больше раскапывают они развалины давно погибших поселений и городов Средней Азии, тем больше попадает в их руки документов, говорящих о высокой и самобытной культуре её народов. Теперь нельзя уже так беззастенчиво уверять, что в Средней Азии нет своей самобытной культуры: факты не только опровергают это, но в некоторых случаях переворачивают вопрос о приоритете в пользу среднеазиатских народов.

    Памятниками живописи античной) и дофеодальной эпохи оказался богат не Иран, а Средняя Азия. Естественно, что и при решении вопроса о происхождения «персидской» миниатюры все аргументы складываются в пользу Средней Азии, как ее родины. В свете этих фактов нельзя не пересмотреть и самого термина «персидская» миниатюра. Нисколько не умаляя дарований и достижений персидского народа, мы все же должны говорить не только о персидской миниатюре, но и о таджикской и частично об узбекской, гак как огромное количество памятников миниатюры XV–XVII веков явно среднеазиатского происхождения.

    Так же, как с живописью, стоит вопрос и с домусульманской архитектурой в Средней Азии. Сейчас благодаря раскопкам в Пянджикенте мы имеем новые, не известные до сего времени архитектурные памятники из сырцового кирпича, созданные руками древнетаджикских мастеров. Пянджикентская архитектура VII–VIII веков носит монументальный характер, и если ее можно считать ещё несколько примитивной с точки зрения техники, то с точки зрения художественных форм её нужно признать проявлением высокого мастерства, причём по своим конструкциям, плану и формам она не только не подражание, а совершенно самобытное явление, причем явление, заключающее в себе не только общие среднеазиатские черты, но и местные особенности.

    Пянджикентский некрополь

    Пянджикентское кладбище можно назвать уникальным. Ни один из древних городов Средней Азии не сохранил в такой целости домусульманское кладбище, как Пянджикент. Выше не раз указывалось, что за пределами пянджикентского шахристана не лежит ни одной мусульманской могилы. Все находящиеся там могилы по характеру своего захоронения должны быть признаны зороастрийскими.

    Согласно древним зороастрийским воззрениям тело умершего не подлежит захоронению, так как оно представляет собой скверну, от которой нужно как можно скорей освободиться, Поэтому зороастрийцы тела своих умерших отдавали на съедение хищным зверям и птицам; в Согде содержали даже особых собак, которых приучали питаться только трупами. В домусульманское время в Иране, например, были специальные помещения — дахмы — в виде открытых площадок, куда складывались трупы умерших и где их пожирали шакалы, хищные птицы или специальные собаки. Кости умерших не считались, однако, скверной, в силу чего тщательно собирались и хоронились в особых склепах, которые в арабских источниках именовались наусами, терминал: греческого происхождения. Трудно сказать, применяли ли сами согдийцы и зороастрийцы этот термин.

    Особенностью среднеазиатского и, в частности, согдийского зороастризма был свой способ захоронения костей умерших. В Средней Азии согдийцы и близкие им древние народности искусственно отделяли мясо от костей. Мясо выбрасывали хищникам или собакам, а кости складывали в особые гробики — остаданы, или оссуарии. Термин «оссуарий» никогда нигде не бытовал, он искусственно введён русским ученым археологом Н. И. Веселовским и обозначает «костехранилище». Оссуарии от латинского слова «os» что значит «кость».

    В Средней Азии археологи часто находят оссуарии. Прекрасные оссуарии найдены на Афрасиабе — городище древнего Самарканда, лежащем сейчас же на север от старого города, в окрестностях Самарканда, в районе города Катта-Курган, точнее, в местечке Биянайман, в Хорезме и других местах, в том числе, как увидим ниже, и в Пянджикенте. Оссуарии отличаются друг от друга формой и декорировкой фасадной стенки. У иранских зороастрийцев не было, повидимому, обычая складывать кости умерших в оссуарии, так как те немногие оссуарии, которые там найдены, быть может, принадлежат не им.

    Пянджикент давно был известен находками на его территории оссуариев; производились на его кладбище и раскопки, однако только в 1948 году началось систематическое его изучение путём тщательного вскрытия склепов, так называемых наусов, где хоронились небольшие гробики с костями умерших, или оссуария. В течение трёх лет — с 1948 по 1950 год — на пянджикентском некрополе производились раскопки наусов. В 1948–1949 годах раскопки были проведены Б. Я. Стависким и О. Большаковым, а в 1950 году Е. А. Мончадской.

    Пянджнкентский некрополь лежит на юг от городских стен, на расстоянии 300–400 метров от них, занимая значительную территорию, хотя само количество наусов не так-то уж велико. Большая часть наусов вытянута цепочками, т. е. наусы, или могильные склепы, один за другим расположены в определённом направлении. Прежде всего хочется задать вопрос: почему подавляющее большинство наусов вытянуто в цепочку? Что означает такая цепочка? Нам представляется, что «цепочка наусов» — явление не случайное. Пянджикент VII–VIII веков был ещё дофеодальным обществом и не изжил ещё совсем родовых связей, которые в качестве пережитка играли в общественных отношениях, большую роль. Пянджикентцы тогда жили патриархальными семьями, очень считались с родственными отношениями и подчёркивали их не только в жизни, но и после смерти своих ближайших и дальних родственников. Вот почему они хоронили кости своих умерших в наусах, расположенных цепочками. Каждая такая цепочка и являлась совокупностью наутов, принадлежащих одной родственной линии.

    За три года раскопочных работ в пянджикентском некрополе был раскрыт 31 наус, из них 15 раскопали в разных местах кладбища, а 16 — в восточной части последнего, придерживаясь порядка вскрытия «цепочки» и связанных с ней наусов, лежащих кругом у западного её («цепочки») конца.

    Развалины наусов в настоящее время представляют небольшие холмики от 1,5 до 2 метров вышины.

    Все наусы являются однокомнатными постройками. Стены у них сложены из пахсы или сырцового кирпича, толщина стен в среднем 1 метр. Стены внутри помещения сохранились на высоту несколько больше 1,5 метра, хотя имеются наусы, стены которых ниже 1 метра. Внутри помещёния, почти всегда квадратного в плане, стены имеют в длину, как правило, 2 метра, реже около 3 метров. Вдоль стен обыкновенно протянуты суфы, выложенные из сырцового кирпича, высотой обыкновенно чуть больше 20 сантиметров.

    Входной проём помещения находится в восточной, южной и северной стенах. Вход оформлен чаще всего сводчатым перекрытием, сложенным из сырцового кирпича. Ширина входного проёма до 1 метра. Высота от пола до пяты свода от 70 до 90 сантиметров.

    Остановимся несколько на группе наусов, раскопанной полностью. Возьмём три из них: № 18, № 19, № 23. Описанные в сравнении друг с другом, они дадут нам интересные варианты. Наус № 18 имеет типичный входной проём высотой 0,89 сантиметра. Вход глядит на север и выложен из большого сырцового кирпича, типичного для древнего Пянджнтанта. Вход имеет свод из того же кирпича. Кладка проведена с двух сторон кирпичами, поставленными наискось. Камера науса по размерам своим невелика, в плане квадратная, по сторонам у неё ±2,08–2,10 метра. Стены выложены из того же сырцового кирпича. Где же помещались в наусах глиняные гробики с костями умерших? Как правило, все наусы были ограблены ещё в древности, повидимому в период арабского завоевания и вскоре после него. Надо думать, что не только дели грабежа толкали арабов на проникновение в камеры наусов. Кроме ограбления, было и желание осквернить могилы неверных, столь ненавистных тогда воинствующим мусульманам. Проникали грабители и осквернители через входные проёмы или через отверстия, выбитые в перекрытии. Итак, все раскопанные наусы оказались ограбленными. Вот почему оссуарни повсюду были разбиты, а кости разбросаны. Оссуарии складывались, повидимому, на суфы, где они и ставились рядам. В среднем, по наблюдению Б. Я. Ставиского, который специализировался на раскопках наусов, в камере науса покоились кости не более десяти умерших. Отсюда ясно, что наус является склепом семьи, причём семьи не патриархальной, а индивидуальной, а если это было так, то цепочка наусов могла включать одну или несколько патриархальных семей, т. е. целый клан.

    Как же выглядел пянджнкентскин оссуарий? В подавляющем своем большинстве оссуарии сделаны из обожжённой глины. Обжиг у них нормальный, однако в ряде случаев слабый. Вылеплены они из хорошо просеянной, или, как говорят археологи, хорошо отмоченной глины и накрыты красноватым ангобом[31]. По форме пянджикентские оссуарии представляют прямоугольные ящики с закруглёнными углами. Степень закругления иногда бывает столь значительной, что оссуарии приближаются к овальной форме. Парадная стенка этих оссуариев декорирована колёсиками в четыре — шесть спиц или крестами типа мальтийского. Вообще в отношении орнаментации пянджикентские оссуарии ниже самаркандских и особенно биянайманских, о которых уже упоминалось выше. Почти все оссуарии имеют крышки. Одни из них цельные с ручкой посредине и отверстием для прохода воздуха, другие составлены из двух половинок, неплотно складывающихся, в силу чего в щель также проходит воздух. Цельные крышки с ручкой встречаются на оссуариях овального типа. Иногда ручки на этих крышках оформлялись в виде человеческих фигурок.

    Особо нужно отметить фрагмент крышки с ручкой в виде обнажённой женщины (наус № 4). Овальные крышки, как правило, орнаментированы стилизованными ветками. Составные крышки всегда делаются для прямоугольных оссуариев.

    В камерах, где хранились оссуарии, обыкновенно находятся обломки сосудов из обожжённой неполивной глины, по формам своим такие же, как и те, что встречаются в раскопках на шахристане и кухендизе. Они, как правило, относятся к VII–VIII векам, Повидимому, сосуды эти (по большей части кувшины с удлинённым туловом и широким горлом) служили для культовых целей. В определённые дни года родственники приносили в них пищу своим умершим предкам. В наусах встречаются и жертвенные бараньи кости и согдийские монеты, относящиеся к тому времени, что и монеты в зданиях I, II и III.

    В камеры наусов клались и золотые монеты. Во всяком случае в № 23, раскопанном в 1950 году, — самом большом в описанной выше «цепочке» наусов — найден золотой брактеат (золотой односторонний оттиск с монеты) с изображением согдийского воина с копьём. Воин повёрнут влево, если считать со стороны смотрящего, правая нога у него вытянута; на нём боевой кафтан, на голове шлем (?); лицо согдийского типа, копьё воин держит двумя руками, причём оно как бы направлено для удара, на конце копья флажок типа стандарта. Изображение воина заключено в круг из перлов. Смотря на это изображение, нельзя не вспомнить серебряного блюда из деревни Кулагаш бывшей Пермской губернии с изображением двух воинов. Правый из них точно так же держит копьё, так же повёрнут влево, у него иной только шлем[32].

    Находимые в камерах наусов различные предметы, обычно характеризующие быт живых людей, указывают на загробные представления пянджнкентцев VII и начала VIII века. Разобраться в них нам помогут слова замечательного учёного XI века, хорезмийца ал-Бируни, прекрасно знавшего религии и обычаи древних народов Средней Азии. «Жители Согда, — пишет ал-Бируни, — в конце месяца хшум оплакивали своих древних умерших, рыдали над ними, надрезали себе лица и ставили для них (перед их могилами, — Л. Я.) пищу и питье подобно персам»[33]. Слова эти не нуждаются в комментариях, они полностью разъясняют наличие в камерах наусов кувшинов и чаш.

    Вернёмся теперь к наусам как архитектурным памятникам. Если принять во внимание их центрическое строение, квадратное в плане, то мы сможем с достаточным основанием видеть в них прототип мусульманских мавзолеев. Едва ли можно согласиться с рассуждением, что исторически невозможно представить, чтобы мусульмане при своей ненависти к зороастризму и другим религиям использовали формы их культовой архитектуры для целей ислама. В противовес этому можно указать на такие факты, как использование христианских храмов, храмов огня, языческих храмов под мечети, что имело место в Бухаре, Самарканде и других городах в VIII веке.


    Примечания:



    1

    Маркс К. Капитал. Т. I, М., 1949, стр. 187.



    2

    И. В. Сталин. Национальный вопрос и ленинизм. Соч, том 11. стр. 344.



    3

    Акад. Л. С. Берг. Открытие Камчатки и экспедиции Беринга. М.-Л., 1946. стр. 28.



    19

    Вакф — имущество, движимое и недвижимое, принадлежащее номинально мусульманским духовным учреждениям (мечети, медрессе и др.), а фактически представителям высшего духовенства.



    20

    Без этой гипотезы мы не сможем также решить вопрос, каков был язык, на котором говорили древние бактрийцы, так как этот язык нам неизвестен.



    21

    Эфталиты — союз кочевых племён, язык которых нам неизвестен. Эфталитская военно-кочевая знать захватила власть в Средней Азии в V веке.



    22

    Самое имя Маннах говорит, что этот согдийский купец принадлежал к последователям религии манихейцев.



    23

    Сура корана, т. е. глава корана.



    24

    Пахсы — лёссовая глина, специально приготовленная для кладки стен.



    25

    Иногда таких чорсу бывает несколько.



    26

    Сай — небольшая горная речка.



    27

    Не исключено, что и здесь мы имеем морду не льва, а коня, так как изображение очень схематична.



    28

    «Мох» по-согдийски и таджикски «луна».



    29

    Этот участок на плане обозначен № 2а.



    30

    «Известия АН СССР». Серия истории и философии,1950, № 5 (сентябрь — октябрь), стр. 472–491.



    31

    Разведённая в воде красноватая глина.



    32

    Я. И. Смирнов. Восточное серебро, табл. XXIII.



    33

    Хшум — 12-й месяц согдийского календаря. Ал-Бируии, изд. Захау, араб. текст. стр. 285.









    Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

    Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.