Онлайн библиотека PLAM.RU

Загрузка...



  • Глава первая Походы викингов до 863 года
  • Глава вторая Норманны составляют более многочисленные флоты и думают о завоеваниях. Они сильнее нападают на Англию и Францию
  • Глава третья Поселение норманнов в Нормандии и краткая история этого герцогства до 987 года
  • Глава четвертая Вторжение норманнов в Британию в X — начале XI столетий
  • Глава пятая Покорение нижней Италии, Сицилии и Англии нормандскими поселенцами
  • Глава шестая Сказание о населении древних областей Швейцарии шведскими выходцами
  • Глава седьмая Поселения скандинавов на острове Исландия
  • Глава восьмая Поселения скандинавов в Гренландии
  • Глава девятая Поездки скандинавов в Северную Америку (Winland)
  • Глава десятая Поездки скандинавов в Бьярмию
  • Глава одиннадцатая Набеги и торговые отношения скандинавов, особенно шведов, в восточные страны и основание Русского государства варягами
  • Глава двенадцатая Варяги в Константинополе
  • Глава тринадцатая Вообще о походах викингов
  • Книга первая. Походы викингов

    Глава первая

    Походы викингов до 863 года

    В первых веках нашей эры все народы гото-германского племени, в их военных предприятиях, имели одну общую цель — разрушение Римской империи. Эта великая война с обширным владычеством Рима, продолжавшаяся непрерывно многие столетия, обращала внимание всего известного тогда света, возбуждала общую деятельность, была воинской школой храбрых людей. На ее поприще, вероятно, являлись и со скандинавского севера все, искавшие войны, военной славы и добьии в богатых римских провинциях. В те времена готское племя занимало все пространство от Скандинавии до Черного моря.[1] Тем удобнее были походы северных народов к их землякам на юге. Тесную связь между северными и южными племенами доказывают воспоминания, сохранившиеся от тех времен в сагах и героических песнях, не менее того известия, рассеянные в сочинениях итальянских и византийских писателей о странствованиях народов на скандинавский север и оттуда.[2]

    Мы можем принять с полною достоверностью, что походы северных жителей в первой половине тысячелетия нашего счисления сначала направлялись в родовые земли их южных соплеменников, к славным местам их великих войн с римскими императорами. Но вскоре ства переменились: западная Римская империя пала; вестготы переселились в Испанию; не стало в Италии и царства остготов; все народы готского и германского племени, жившие прежде на берегах Балтийского моря, удалились в завоеванные внутренние области империи; многочисленнее толпы других племен — славянского и вендского — вторглись в покинутые прибалтийские страны и завладели ими, гоня и покоряя еще оставшиеся там гото-германские племена.

    Только после того начинаются собственно набеги северных викингов. Северные народы, может быть, и ранее, с первых веков нашего счисления, предпринимали такие походы и приносили войну на отдаленные от них берега. Уже Тацит[3] упоминает о свеонах, как о народе, сильном оружием и военными судами, которые описывает так, словно бы сам видел флоты этого народа.

    Большая поэма «Фингал» каледонского барда Оссиана воспевает прибытие в Ирландию Сварана, короля Лохлина,[4] — так называют скандинавы в ирландских летописях его войну с Кухулином. Этот побежденный король (Кухулин) искал помощи у храброго шотланското вождя и короля Фингала, деда храброго Оскара, сына Оссианова: Фингал явился, победил Сварана, «короля моря», даже взял его в плен, но поступил с ним великодушно и позволил ему возвратиться в отечество; Фингал не хотел убивать брата Лгандекки, нежно любимой им прежде дочери лохлинского короля Старно и сестры Сварана. В других местах песен Оссиана говорится также о неприятельских вторжениях лохлинцев и скандинавов в Эрин и Морвену (Ирландию и Шотландию) задолго до времен этого поэта. «В прежние годы сыны великого моря пришли в Эрин. Тысячи кораблей плыли по волнам к прекрасным долинам Уллина. Дети Инисфайльса встали навстречу племени темноцветных щитов». Часто сражался с ними Каннайль: «Явился морской флот. Каннайль пал. Мореплаватель видит могильный курган его с северных волн».

    В 210 году римский император Север предпринимал поход против каледонян, древних обитателей Шотландии. Его сопровождал сын Каракалла. Север умер в этом походе: «Каракул (Каракалла), сын всемирного царя, отступил. Тогда барды пели: „Вперед мы будем искать мира в морской войне. Наши руки обагрятся кровью Лохлина"», Новейшие археологи по многим причинам полагали вероятным, что в древнейшее время скандинавы поселились на Шотландских и Оркадских островах и что пикты, славный древний народ Шотландии, также скандинавского происхождения. На это намекали уже древнейшие историки. В языке, которым говорят теперь в низменной Шотландии, обнаруживается очень близкое родство со скандинавскими наречиями. Кроме того, живое изображение древних северных обычаев и обрядов в песнях Оссиана, где так часто воспевается «лесистый Лохлин»[5] и многие битвы лохлинских и каледонских героев, служит подтверждением, что между Скандинавией и Британскими островами существовали отношения миролюбивые и враждебные с самого давнего времени. Это делают вероятным также и другие причины.

    Франки и саксы, по мнению древних историков, — народы северного происхождения, обитали по берегам Немецкого моря, где и застает их история, также по обеим сторонам Эльбы и между этой рекой и Рейном; в III и IV столетиях они являются смелыми и искусными мореплавателями и бесстрашными искателями приключений: на своих кораблях они подъезжали к самым берегам, разбивали станы в устье всякой большой реки, оттуда делали набеги в глубину страны, подобно горным орлам, нападали на те места, где не ожидали сильного сопротивления, так же быстро исчезали, если их преследовали, потом обращались в другую сторону и были свирепее всякого иного врага Доказательством их смелости и искусства плавать служит замечательное морское путешествие, предпринятое некоторыми франкскими пленными с Черного моря: они отыскали себе путь по Греческому архипелагу, проехали Средиземное море, по дороге ограбили Сиракузы, переплыли Гибралтарский пролив и по обширному Атлантическому океану добрались до своей отчизны на берегах его. Евмений, римский панегирист, живший в конце III или в начале IV века, говорит, что франки вышли из самых крайних пределов Барбарии, куда римляне никогда не заносили оружие. Фрекульфус, живший в первой половине IX века, епископ в Lisieux в Нормандии, пишет в своей хронике, что франков считали выходцами с острова Сканции, где, как рассказывают, была страна, называемая и ныне Францией. Основываясь на том, Лагербринк полагает родиною франков херад Фрекне в Бохуслене. Один древний поэт, Эрмольд Нигеллус, живший также в первой половине IX века или во время Людовика Благочестивого, говорит, что между франками ходит старинное сказание, что они из племени датчан или норманнов.[6]

    Караузий, в 284 году самовольно провозгласивший себя императором в Британии, должен был остановиться в Булони, для защиты берегов между Луарой и Рейном, от частых нападений саксонских и франкских викингов. Для той же цели в IV и V вв. римляне вынуждены были принять особенные оборонительные меры и поставить особенного наместника на Саксонском берегу, как называли тогда северо-западный берег Галлии, по причине частых нападений и поселений на нем саксов. Очень вероятно, что в числе этих франкских и саксонских викингов находилось много скандинавских: до времен Карла Великого северные страны составляли почти совершенно замкнутый мир, о котором только немногие отрывочные известия и сказания доходили до сведения римлян; потому-то и смешивали неизвестных еще на юге скандинавских викингов и понимали под одним именем с франкскими и саксонскими, тем более что они принадлежали к одному главному племени, говорили одинаковым языком, имели одни и те же нравы, образ жизни и занятия, кроме того, приходили из стран, также далеко лежащих на неизвестном севере.

    Но потом, когда племена, больше отделились, каждое стало известнее; когда аксы направили главное нападение на Британию, франки устремились к югу и овладели Галлией; тогда начинают упоминаться и Dani (Damrane) в числе северных викингов, тревоживших галльские берега. В 512 году они вошли на военных судах в реку Маас, под начальством короля Кохилайка,[7] и прибыли в землю аттуариев, нынешний Гельдерн. Вся страна была ограблена, уведено множество пленников. Но на обратном пути они были настигнуты Теодебертом, внуком Холдвика и сыном короля франков Теодориха, в землю которого они вторглись. Он разбил викингов, возвращавшихся на свои суда, убил их короля, овладел их флотом и отнял добычу[8].[9]

    В 429 году римляне совсем покинули Британию: они вызвали стоявшие там легионы, в которых имели надобность для обороны Галлии и Италии от натиска, готских и германских народов. Тогда, скотты и пикты, отброшенные в северную Шотландию и Ирландию, опять вооружились и жестоко потеснили покинутых бриттов: эти последние, утратив всякое мужество и отвыкнув от войны под владычеством Рима, призвали на помощь храбрый народ, живший на датских и саксонских берегах Немецкого моря. Два вождя, Хенгист и Хорса, отправились в Британию с 4 кораблями и 300 людьми. Их родным городом был Шлезвиг, а земля, где жили они, называлась Англия.[10]

    В Британии они нашли плодоносную и возделанную землю и трусливых жителей. Это сказали им оставшиеся поселяне. Ободренные тем, новые полчища англов и ютов переехали на 18 кораблях в землю бриттов. За ними следовали другие толпы. Секирами и большими мечами они отразили пиктов и скоттов, сражавшихся только дротиками и копьями. Потом обратили они оружие против самих бриттов. Эти последние очнулись из состояния неги и слабости, в которое погрузили их скромные занятия и наслаждение долгим миром; доведенные до крайности друзьями и врагами, они узнали, что поступили необдуманно, призвав на помощь иноземцев; но, видя одно спасение в собственном мужестве, ободрились, получили уверенность в себе и взялись за оружие. Так между бриттами и их союзниками началась кровопролитная война: одни отчаянно сражались за свой кров и родину и изучали войну на войне; а другие считали возделанную страну своей прекрасной добычей и, по понятиям того времени, думали, что мир принадлежит тому, кто храбрее. Эта война на жизнь и смерть продолжалась целые двести лет и с обеих сторон велась с ужасной жестокостью.

    Многочисленные толпы храбрых людей из земли саксов, Англии, Ютландии и, без сомнения, из Скандинавии[11] приходили на это новое поприще за. воинскими подвигами, за славой и добычей. Бритты были побеждены из-за недостатка между ними взаимного согласия. Главные силы оставшихся бежали в горы Уэльса (который в северных сагах называется Бретланд), где живут еще их потомки, называющие себя Kymreig и говорящие особенным языком — кимрским;[12] другие удалились в Корнуолл и Камберленд; иные искали спасение за морем и поселились на противоположном берегу Галлии, получившем от них название Бретани.

    Новые завоеватели получили общее имя англосаксов, потому что самые многочисленные полчища состояли из англов и саксов. За исключением Уэльса, Корнуолла и Камберленда, они покорили всю остальную землю, сколько находилось ее во владении бриттов. Каждый вождь отряда завоевателей сделался государем некоторого участка земли; оттого-то в покоренной стране мало-помалу образовалось семь королевств: Кент, Нортумберленд (обширнее всех других), Восточная Англия и Мерсия, Уэссекс, Эссекс и Суссекс (западная, восточная и южная Саксония).

    Эти королевства вели потом частые войны между собой за право верховной власти до тех пор, пока Эгберт, король Уэссекский, в первой половине IX столетия не сделался их общим государем; однако ж Восточная Англия, Нортумберленд и Мерсия, будучи зависимыми королевствами, управлялись и после того собственными королями. Тогда, вся страна получила общее название Англии,[13] потому что первые вожди, Хенгист и Хорса, были из англов, распространившихся по всей Нортумберлендии, Восточной Англии и Мерсии, отчего их собственная родина, Англия (на Ютландском полуострове), до того обеднела жителями, что спустя долгое время после того была пустыней.

    Непрестанные поездки в Британию во время долгой войны англосаксов с бриттами и счастье, с каким завоевана была такая обширная страна, как Англия, еще более ознакомили скандинавов с водным путем в эти страны и обратили их стремление к югу. Туда еще более подстрекало их грозное оружие Карла Великого, сильного государя франков: он воевал с саксонцами и покорил их, распространил господство франков до реки Эльбы, притом угнетал древнюю религию асов и проповедовал мечом христианскую веру: все это внушило страх и чувство мести северным народам и обратило их внимание на усиливающееся могущество франков.

    На самом севере в то же время совершились великие перемены по поводу низложения малых королей, сначала в Швеции, а потом в Дании и Норвегии. Эти перемены как бы пробудили и потрясли все силы народа — обыкновенное последствие всякого государственного переворота — и изгнали множество малых королей и их принцев на море; тогда морские набеги викингов прежнего времени совсем исчезают в сагах и летописях, как незаметные в сравнении с великими походами, которые начинаются в то время на севере и, подобно грозной буре, более двух столетий наводят ужас на всю Европу.[14]

    Два моря, окружающие Скандинавию, необозримый берег, шхеры с широкими проливами и бесчисленными бухтами, островами разной величины и утесами; притом велиукая водная система, множество больших озер, рек и речек, пересекавших страну по всем направлениям, — такая местность в старину разлучала жителей Скандинавии гораздо больше, нежели в наше время, так что водою они лучше могли вести взаимные сношения, нежели сухим путем. Притом скандинавы должны были доставать немаловажную долю своей пищи из обильной житницы моря. Все эти причины принуждали их разделять свою жизнь, с небольшим различием от амфибий, между водой и сушей. Итог был тот, что они с детства дружили с морем и вырастали моряками. Великая населенность в отношении к малому количеству возделанной земли заставляла их искать чужих берегов для добывания мечом способов жизни, которых было недостаточно дома. Море стало их летней родиною, поход — рабочей порою, военная добыта и грабеж — их жатвою, потому и один из праздников, великое весеннее жертвоприношение, посвящался победе. В это время скандинавы редко обращали оружие друг на друга в долгих и гибельных войнах, хотя и случались, вероятно, кровопролитные ссоры между ними. У них у всех была одинаково бедная земля; сверх того, полярная страна казалась слишком ограниченным поприщем для пылкой воинственности скандинавов и переполнявшей их дикой крепости, которой едва ли не тесна была целая Европа. Оттого-то везде, по всему обширному свету, они искали добычи и славы и в кровопролитных играх пытали свои силы почти со всем человеческим родом.[15]

    Долгая война гото-германских народов с римским владычеством кончилась: англосаксы одержали верх в кровопролитном споре с бриттами за землю и власть; прекратилось и переселение народов; звуки оружия смолкли на прежней сцене войны. Тогда, скандинавы начинают искать новое поприще, новых видов на воинскую добычу и славу и место для лишнею количества народа, которого не могли прокормить. Они обращают свое оружие против всех стран и народов, на своих кораблях посещают все берега и разъезжают по морям, после того как франки и саксы сошли со сцены и поселились в покоренных землях, делаются известными везде под общим именем датчан и норманнов (Dani, Nordmanni). Под таким именем в летописях того времени подразумеваются люди со скандинавскою севера., из Швеции, Дании и Норвегии.[16]

    У берегов Англии они появились в середине VIII века (около 753 г.) и тогда ограбили остров Танет, или Тинет. Около 30 лет после того в Англии замечали странные явления в атмосфере: видели огромные полосы, драконов, ужасные молнии и другие чудесные явления, которые, по верованиям того времени, толковались как знамения, предрекавшие великие бедствия и гибель множества, людей. В том же году, при Биртрике, короле Уэссекса, прибыла в Англию толпа северных викингов. Фогт короля пошел им навстречу. Он был убит, «погиб, — рассказывают английские хроники, — в числе первых жертв из тысячи, тысяч павших потом от меча норманнов».

    В то же время пристали 3 корабля и к берегам Мерсии. В этом королевстве царствовал тогда, король Оффа. Викинги высадились и стали грабить. Собрали войско против них, принудили их кинуть добычу и бежать на корабли. Некоторые были взяты в плен и приведены к королю. Они казались неустрашимыми и объясняли, что посланы только для разведки и что большая часть норманнского войска готовится в поход для вторжения в землю англов и бриттов. Король возвратил свободу пленникам с такими словами: «Скажите норманнам, что, пока царствует Оффа, всем пришельцам будет такой же прием, как и вам». Эта черта бесстрашия вместе с благородностью характера приобрела для Мерсии пощаду от норманнских разорений при жизни Оффы. Но все другие берега Британии были посещены и опустошены в следующих годах.

    Викинги разделились и, по выражению летописей, «свирепствовали, как лютые волки». Они уводили скот, неистовствовали в грабежах и убийствах, никогда не щадили ни священников, ни монахов, ни монахинь. Тогда опустошены были церковь и монастырь св. Кутберта на острове Линдисфарне в Нортумберлендии; тамошние сокровища расхищены. Одни из монахов были убиты, другие брошены в море.[17] Но св. Кутберт призвал небесную кару на викингов: в следующем году их суда разбило ужасной бурей; большая часть войска, погибла в волнах; все успевшие выплыть на берег без милосердия истреблены вместе с их вождем, который поплатился за свои разбои мучительной смертью.[18] Это случилось в 794 году.

    На другой год явились новые викинги, опустошившие Ирландию с окрестными островами. Для ирландцев они были незнакомым народом, почему и назывались Gal — чужеземцы, и разделялись на белых (Fion-Gal), черных (Dubb-Gal) и островитян (Innis-Gal);[19] ирландцы называли их также Lochlanach — мореходы, северные пираты; но, следуя обычаю того времени давать имя народу по положению его страны, их обычно называют в ирландских летописях восточными людьми (Ostmanni). Морское войско этих «восточных людей» уже в 818 году стало твердою ногой в Ирландии и заняло области Лейнстер и Meath.

    Во Фрисландию в 810 году прибыл датский король Готфрид, с флотом из 200 судов, ограбил все прибрежные острова, сжег Гронинген, разбил фризов в трех сухопутных битвах и обложил их данью в 100 фунтов серебра. Это случилось еще при жизни Карла Великого. Он отправился из Аахена к морю, объехал и осмотрел весь берег до Руана, велел везде закладывать укрепления, распорядился постройкой кораблей во всех гаванях, потому что в одном только сильном и хорошо снаряженном флоте он видел безопасность и защиту страны от частых нападений северных неприятелей.[20] Однажды, в каком-то приморском городе южной Франции, император сидел за обедом, когда показались в гавани иноземные корабли. Одни считали их жидовскими, другие — африканскими, некоторые — английскими; все полагали, что это купеческие корабли. Но Карл по способу постройки и быстроты движений угадал их назначение и сказал: «Эти суда не с товарами, а с ратными людьми». Все тотчас схватили оружие и поспешили к гавани встречать этих гостей. Однако ж викинги, заметив, что тут сам Карл, быстро повернули в море и исчезли, как молния. Тогда Карл задумчиво покачал головою: некогда Фингал, под влиянием мрачного предчувствия, глубоко скорбел о войне со скандинавским князем Аррагоном (Свараном) и так высказал свои сетования: «Плачевная война, предстоит нам с суровым королем Соры. Вижу твои бури, Морвена! Они низвергнут мои замки, когда мои сыновья падут в бою, и не останется никого для обитания в Сельме». Подобно Фингалу, могущественный французский император сожалел о судьбе своих преемников, видя возрастающую смелость этих пиратов и предчувствуя от того много бедствий для своей страны. «Предвижу, — с горестью сказал он, — сколько зла наделают они моим преемникам и их подданным».[21]

    Немного времени спустя по кончине Карла флот викингов из 13 кораблей посетил берега Фландрии и потом въехал в Сену. Отраженные там, они отправились в Аквитанию (в западной Франции), ограбили местечко Медок между Гаронною и морем и возвратились потом с богатою добычею на север.

    Но в 827 году явились они опять и на этот раз дошли до берегов Испании. Они пристали к Галисии, показались при Гвионе и грабили по всему протяжению страны. Леонский король Рамиро пошел им навстречу, разбил их и, по сказанию испанских историков, сжег у них 70 кораблей. Спустя три года норманны показались опять на западном берегу Франции. Они высадились на острове Нуармутье близ берегов Вандеи, ограбили монастырь св. Филиберта, построенный Карлом Великим, разорили монастырь Богородицы на острове Ре и также посетили ближний берег твердой земли.

    В том же году другие викинги прибыли в Ирландию, три раза в один месяц занимали город Армаг, прежде никогда никем не покоренный, долго держались в нем, выгнали архиепископа (по имени Фарнан) и увели с собою в плен аббата… Спустя немного времени, в 832 году, прибыло войско викингов на остров Shepey в Кентском графстве, на юго-восточном берегу Англии. Ограбив остров, они вошли с 35 кораблями в устье реки Карра, в Дорсетском графстве, высадились, свирепствовали ужасно и обогатились значительною добычей. Тогда Эгберт, король Уэссекский, собрал войско и дал им великую битву при Каргаме. Она продолжалась весь день; потеря была велика с обеих сторон; викинги удержали поле сражения.

    В следующих годах, с 833 до 837, посещены были берега Фрисландии, Голландии, Фландрии и Франции, между тем как другие отряды тревожили Англию и Ирландию. Тогда три раза в три года был ограблен Дорестад,[22] опустошены города. Антверпен и Витта (Геер-Флит при устье Мааса в Голландии), земля обложена данью,[23] Викинги плавали вверх по Шельде, заняли город Доорник, сожтда тамошний монастырь, сравняли с землею все здания, перебили множество жителей, остальных взяли в плен. В Мехельне разломали они церковь св. Румольда, ограбили город и ушли с богатою добычею.

    Флот из 9 кораблей прибыл и на остров Нуармутье, на юго-западном берегу Франции. Другой флот, направляясь мимо Корнуолла, пристал в южном Уэльсе, где викинги высадились и в союзе с валлийцами вторглись в королевство Уэссекского короля Эгберта, опустошая все на пути огнем и мечом. Эгберт сразился с ними на горе Хенгистодуне (Хенстонгилле), между Saltash и Launceston, недалеко от реки Тамара, впадающей у Плимута. Викинги были разбиты; большая часть их пала, остальные убежали на корабли. Но, подкрепленные другим флотом из Скандинавии, они еще ужаснее напали на Ирландию. Плывя вверх по рекам Бойне и Лиффи (последняя протекает при Дублине), они ограбили Муйридгл, сделали значительную добычу в Унхайле, разорили множество монастырей и сожгли монахов, разбили в кровопролитной битве все войско, какое собрали жители Лейнстера, ограбили Армаг и Лиммерик, также Лисмор в графстве Ватерфорд, похитили в церквях и монастырях священные сосуды и все драгоценности и так свирепствовали, что Конквовар, верховный ирландский король, умер с горя о таком бедствии страны. Счастью норманнов в Ирландии больше всего помогало то обстоятельство, что ирландцы, разделенные на многие небольшие государства, которым мало было нужды до общего, верховною короля, непрерывно вели междоусобные войны; даже во время опустошительных нашествий викингов они не переставали воевать друг с другом. Острова, в великом множестве окружающие Шотландию: на западе — Гебриды (Soederoear северных саг), на севере — Оркадские и Оркнейские, — были истинным гнездилищем и сборным местом викингов. Впрочем, где бы ни приставали эти пираты, если только находились поблизости островов, на них лучше всего переносили они свой стан; там были в безопасности в заливах и бухтах, окруженные со всех сторон морем, легко могли находить удобный случай для нечаянного нападения; туда под сохранение приводили пленных и сносили награбленное добро с твердой земли, а при наступавшей опасности окружающее море всегда было им открыто для убежища. Ни один из западных народов еще не имел флотов; норманны владели всем океаном или, лучше, по словам одного древнего поэта: «Они населяли море и на нем искали себе пищи».

    До сих пор одни небольшие и отдельные флоты вигов показывались в южных водах, как бы для осмотра берегов и речных устьев; оттого-то одни прибрежные места подвергались их нападениям. Но в 836 году, сказывают английские летописи, «послал всемогущий Бог толпы свирепых язычников, датчан, норвежцев, готов и шведов, вандалов (венедов) и фризов, целые 230 лет они опустошали грешную Англию от одного морского берега до другого, убивали народ и скот, не щадили ни женщин, ни детей». Храбрый Эгберт, верховный король Англии, умер в начале 837 года; ему наследовал сын его, Этельвульф, человек благочестивый, но слабый, любитель мира и тишины. В начальном году его царствования флот викингов, из 33 кораблей, вошел в гавань Гамтуна (теперь Саутгемптон в Хэмпшире). Здесь встретили они сильное сопротивление со стороны альтерманна Вульфгирда,[24] который принудил их отступить, не сделав ничего. Потом они удалились в Портсмут, где одержали верх в большом сражении с альтерманном Этельгельмом, притянувшим к себе войска из Дорсетского графства. Они разбили также альтерманна Геребрита, в области Mersewaram (Rumney Marsh), южной части Кентского графства; ограбили Линкольн, столицу Линдсея, нанесли великие поражения англичанам в Восточной Англии, так же как и в Кенте, и опустошали везде, куда ни приходили.

    До сих пор, после внезапных нападений и грабежей, они с добычею возвращались на зиму домой на север; теперь начали укрепляться на Танете, зимовать на Shepey и других островах. С наступлением весны они немедленно приближались к берегам и приставали то здесь, то там.[25] «Не приносила никакой пользы победа над ними в одном месте; спустя несколько времени показывались их войска и флоты еще многочисленнее в других местах. Если английские короли выступали в поход для защиты восточной стороны королевства, то еще прежде встречи с врагом нагоняли их поспешные гонцы и говорили: „Куда идешь, король? С бесчисленным флотом язычники пристали к южным берегам, разоряют города и деревни, истребляют на пути все огнем и мечом". В то же время приходили такие вести с запада и севера: оттого-то выигранная битва не приносила радости — знали, что впереди было их много и гораздо кровопролитнее». «Смелость и беспощадность викингов наводили такой страх на англичан, что отнимали у них силы к сопротивлению». «Викинги не щадят никого, пока не дадут слова щадить. Один из них часто обращает в бегство десятерых и даже больше. Бедность внушает им смелость; непостоянный образ жизни не дает возможность сражаться с ними; а отчаяние делает их непобедимыми». Так английские летописцы описывают великую опасность и бедствие страны в то время от страшных северных полчищ.

    Англосаксы, спустя немного времени по их поселении в Англии, обратились в христианскую веру: уже до исхода VII века языческая религия искоренилась там совершенно, распространившаяся монашеская жизнь, изобилие плодоносной страны ослабили в них воинское мужество и изнежили их. К тому же власть верховного короля была ничтожна, а многоначалие привело к бессилию. Напротив, норманны были еще язычниками и видели в христианах народ, чуждый и неприязненный религии асов.[26]

    Они умели также благоразумно извлекать выгоду из народных междоусобий. Они, как мы видели, соединились с валлийцами, природными врагами англичан, и сделали общеe с ними вторжение в государство Уэссекского короля Эгберта. Безопасные на родине под защитою моря, они на нee отваживались и ничего не боялись. Недеятельная жизнь нe имела для них никакой цены, счастье усиливало их смелость и оживляло охоту к предприятиям еще отважнее На небольших судах они везде могли приставать к берегу, и неприятельские флоты нигде не мешали их высадке. Разбитые на суше, они всегда имели верное убежище на своих хорошо охраняемых судах в открытом море. Больших запасов не могли брать с собою, да и не имели в них надобности: если направляли путь далее, нежели на сколько взято продовольствия, то приставали к ближнему берегу и отправлялись на промысел (Strandbugg). Куда ни являлись, везде были страшными гостями; ни одной приморской стране не было от них пощады: Ирландия терпела не меньше Англии. Два флота, каждый не менее 60 судов, входили в реки Бойне и Лиффи, один в Дрогеду, другой в Дублин. Эти пришлые восточные суда приставали к находившимся прежде в Ирландии и общими силами воевали с ирландцами. Викинги высадились и в Шотландии, дали пиктам великую битву, одержали победу и ограбили шотландские берега.

    Между тем как это происходило в Шотландии, Англии и Ирландии, другие полчища викингов бросились на Фрисландию, Голландию и Бельгию, тревожили Францию и Испанию, проникли в Средиземное море и посещали берега Италии и Африки. Людовик Благочестивый, сын Карла Великого, в 840 году умер на одном острове реки Рейна, после 26-летнего печального и тревожного царствования; снедаемый горем о неблагодарных детях, он пал под бременем правления, к которому был неспособен, по его добродушному и слабому характеру. Он разделил великую франкскую империю между сыновьями. Поднимая оружие на отца при его жизни, они стали воевать между собою, когда Людовик нашел покой в могиле. В битве братьев при Фонтене, в Бургундии, 25 июня 841 года, одной из самых кровопролитных, о каких только рассказывают летописи того времени, пали лучшие воины Франции.

    Спустя два года, в 843 году, братья заключили взаимный, дружеский договор в Вердене. Людовик, имевший пребывание в Баварии и прозванный Немецким, получил немецкие земли на восток от Рейна, вместе со Шпейером, Вормсом и Майнцем и частью Пфальца. Карл, по прозванию Лысый, получил большую часть теперешней Франции, или страну на запад от Роны, Соны, Мааса и Шельды. Лотарь, старший из сыновей Людовика, наследовал отцу в достоинстве Римского императора и, вместе с Италией, получил страну, лежащую между королевствами братьев и простиравшуюся от Альп до берегов Немецкого моря: по имени одного из наследников Лотаря потом дано ей название Лотарингия. Пипин, племянник этих королей,[27] получил Аквитанию. С таким раздроблением сильной империи Карла Великого распалось страшное владычество франков. Великие вассалы, сделавшиеся еще сильнее при внутренних волнениях и междоусобной войне братьев, управляли под именем герцогов и графов, подобно независимым государям, в своих ленах, так что королевская власть имела или малое значение, или никакого. Притом Верденский договор не прекратил навсегда войну в семействе Каролингов, а за пределами Испании грозило могущество аравитян.

    Когда Франция находилась в таком бедственном положении, весною того года, в котором дано сражение при Фонтене, один флот викингов вошел в реку Сену, другой — в Луару. Город Руан был разорен, Сент-Уэнский монастырь взят, множество монахов убито или уведено в плен, все места, лежащие между Руаном и морем и на прибрежье Сены ограблены или обложены данью; монастырь Жюмьеж, основанный св. Филибертом в VII столетии на маленьком полуострове Сены, целые тридцать лет с того времени стоял пустой; монастырь Фонтенель откупился шестью фунтами золота и серебра от грабежа и пожара; Сен-Дениские монахи заплатили 26 фунтов за выкуп 68 пленников.

    На Луаре викинги опустошили всю страну между этой рекой и Шером, выжгли город Амбуаз и явились перед Туром. Ужас предупредил их так, что жители Тура наскоро исправили стены и встречали метательными копьями приближавшихся викингов. Норманны осадили город, заняли все выходы, построили бастионы, делали на город сильные нападения, следовавшие быстро одно за другим, и держали жителей в крепкой осаде. Тур находился в крайней опасности: ему угрожало взятие приступом. Тогда жители взяли из церкви мощи св. Мартина и носили их по городским стенам. Вид святых останков покровителя Тура оживил надежду и мужество его защитников. Не искусные в осадном деле и не привыкшие встречать такое храброе сопротивление викинги отступили. В Туре приписали чудесное спасение города св. Мартину; построили во имя его церковь (Saint Martin de la guerre) на том месте, куда были принесены мощи; там, где находилась стена, на которой целую ночь стояла рака, также воздвигнута огромная и великолепная церковь, называемая базиликою св. Мартина; с пением носимы были вокруг святые мощи; на торжественном собрании местного духовенства постановлено ежегодно праздновать во всем епископстве день 12 мая, в который норманны сняли осаду. Викинги, воротившись на север, рассказывали, что в земле франков надобно больше бояться мертвых, нежели живых.

    Но едва только оправились во Франции от этого первого страха, как появились новые флоты викингов. По рассказу норманнских писателей, старый король Лодброк[28] хотел, чтобы его сыновья и северное юношество пошли в поход искать счастья на чужбине. Во времена переселения народа существовал следующий обычай: в неурожайные годы или в случае такого размножения народа, что земля не могла прокормить всех жителей, избиралась по жребию большая или меньшая часть молодых людей, или таких, «которые еще не могли сами располагать собою и не обзавелись собственным хозяйством», и высылались за пределы страны искать себе в другом месте пищу и родину. Рассчитывали на то, что храбрый человек везде найдет себе отечество. С тех пор морские походы вошли в обыкновение: поселянин отправлял взрослых сыновей на море, чтобы они сами заботились о своих нуждах и наживали богатство. Это случалось особенно при чрезмерном народонаселении и угрожающем голоде, когда неудачная жатва или совершенный неурожай делали способы жизни для многолюдства гораздо недостаточнее против обыкновенного. Тогда, по старинному обычаю, все храброе юношество страны, добровольно или по принуждению, покидало свою родину и, составив сильные полки, выходило на многочисленных флотах в море добывать оружием содержание и богатство в краях, более изобильных.

    С тех пор как начали обращать больше внимания на древние скандинавские источники северной истории и подвергать их критике, век Рагнара Лодброка и его сыновей представлял величайшие затруднения для историка и археолога, по причине встретившихся противоречий в известиях. Скандинавские саги говорят о дальних походах Рагнарa и его сыновей в Англию, землю саксов, Нидерланды, Валланд (Францию) и даже Ломбардию в Италии, где викинги взяли город Луну и сожгли ее за Рим. В том согласны с сагами древние хроники Франции и Англии.

    Во французских летописях Бьерн Иернсида оставил страшное имя, и отец его называется Лодброком (Lotbbrocus или Lothroc), датским королем. Английские летописи сохраняют не менее страшную память об Ингваре и Уббе с их братьями и называют их сыновьями Лодброка, датчанина из королевского рода. И в том согласны древние английские источники с северными, что Лодброк погиб в Англии и его сыновья приходили туда для отмщения за отца: имена сыновей почти одни и те же; другие согласные показания доказывают неоспоримо, что здесь идет речь об одних и тех же лицах и событиях.

    Французские и английские хроники ведут рассказ в хронологическом порядке и обозначают время замечательных событий, случившихся в их земле. По известиям первых, Бьерн Иернсида, сын Лодброка, прибыл во Францию около 840 или 850 года с великим войском северных пиратов-язычников. Но опустошительное нашествие на Англию датчан, норманнов, шведов и готов под начальством Ингвара и Уббе, сыновей Лодброка, с их братьями и знатными людьми, случилось б 867 году, когда были разбиты нортумберлендские короли Осбрит и Элла; св. Эдмунд, король Восточной Англии, убит в 870 году, Бургред, король Мерсии, изгнан в 874 году; в том же году враги наводнили и Уэссекское королевство великого Альфреда.

    По этим известиям, Рагнар Лодброк жил в первой половине IX века, и его сыновья Бьерн Иернсида, Сигурд Ормега (Змеиный) и Ивар, разделившие королевство после смерти отца, царствовали во второй половине того же столетия. Но в это время, по скандинавским летописям, на севере совсем другие короли: Эйрик, сын Эдмунда, был тогда королем в Швеции, Горм Старый — в Дании, Харальд Харфагр (Прекрасноволосый) — в Норвегии; первый, в Швеции, был четвертым королем после Бьерна Иернсиды, Горм Старый, также четвертый король, в прямой линии от Лодброка, а Харальд Харфагр, единовластный государь Норвегии около 874 года, происходил по матери Рагнхильд в 5-м колене от Рагнара Лодброка.

    Итак, по скандинавским летописям, около половины, и в конце VIII столетия жили те самые лица и случились те самые происшествия, которые в известиях иностранных хроник встречаются во второй половине IX века — следовательно, позднее почти целым столетием. Вдобавок к тому исландские летописцы, Ари Фроди и его последователи, желавшие, подобно летописцам других стран, подвести события под точные хронологические числа, поместили Рагнара Лодброка и его сыновей в IX столетие, соображаясь в этом случае с английскими легендами и не замечая противоречия, в какое впадали через то в хронологии северных королей и с генеалогическими таблицами. Оттого-то северные исторические сочинения противоречили одни другим, и события того времени стали еще запутаннее.

    Для соглашения таких противоречивых известий многие скандинавские историки, например Торфей и другие, принимали двух королей с именем Рагнара Лодброка, из которых ранее живший — верховный северный король — принадлежал VIII столетию, а позднейшего Лодброка иностранных летописей полагали одним из малых королей Ютландии в IX веке.

    Некоторые, например Виладе, признают одного только Рагнара Лодброка, но дают сыновьям его слишком долгую жизнь; другие, например славный исследователь Миллер, считают этих сыновей внуками Лодброка. Во французских летописях встречаются два норманнских вождя под одним именем: один, ранее живший, в 836 году, ввел свой флот в Вельду, а позднейший, в 845 году, доходил до Парижа.

    Адам Бременский, в своей «Датской истории», упоминает о датском короле Регинфреде, который жил в первой половине IX века, но, будучи изгнан своим соправителем, Харильдом, вел потом жизнь пирата. Кажется, что этого Регинфреда, упоминаемого и во французских летописях, исландские летописцы смешивают с Рагнаром Лодброком или принимают их за одно и то же лицо;

    Имена «Бьерн» и «Ивар» были в таком общем употребит на севере, что лица, являющиеся под этими именами в французских и английских летописях, могли быть совсем другие, а не сыновья Лодброка.

    Есть не только следы, но отчасти точные свидетельства, данные голландским летописцам и позднейшим переписчикам стали равно знакомы как церковная история Адама Бременского, так и другие французские и английские хроники. Известно, как любят саги соединять в одно многие значительные события и навязывать одному славному лицу множество подвигов, вовсе не заботясь о хронологии. По этим причинам Гейер считал вероятным, что все, повествуемое летописями других стран об Иваре, Бьерне и их братьях, исландцы прибавили к рассказам, древнейших саг про Рагнара и его сыновей. Это остается единственным средством понять и объяснить сколько-нибудь эту запутанность в событиях и годах относительно Рагнара Лодброка и его сыновей.

    Хотя французские летописи ничего не говорят собственно о делах Лодброка, но только мимоходом называют его имя, английские же передают лишь сказание о его смерти, то кажется, до них доходили слухи о нем как о страшном человеке, и многие обстоятельства заставляли их считать сыновьями его тех викингов, которые явились столь ужасными в этих странах в последней половине IX века и, может быть, были его внуками или родственниками. То же самое отчасти относится и к походам, приписанным скандинавскими сагами Ивару Видфаме, Харальду Хильдетанну и Сигурду Хрингу, которые покорили весь Нортумберленд, или пятую часть Англии, и владели ею.

    По английским же летописям, опустошительные вторжения норманнов в Англию начались только в конце VIII века, но потом продолжались долго; однако ж особенно страшными они сделались с 837 года до самого покорения ими Нортумберленда в последней половине этого столетия (IX). По всей вероятности, в северных сагах перепутаны время и лица, тем скорее, что в числе датских королей встречается много «Хрингов» и «Харальдов», а имя «Ивар» носили многие датские вожди, отчего и произошло, что позднейшие события отнесены к славным именам Ивара Видфаме, Харальда Хильдетанна и Сигурда Хринга. В исчислении шведских королей от Рагнара Лодброка встречаются двое с именем Бьерна, принадлежащие к первой половине IX века, именно Бьерн Хааге и его отец Бьерн.

    Такое общее переселение с севера совершилось в середине IX века. Во главе его был Бьерн Иернсида (Bier ferreae intae, медведь с железным боком), сын старого Лодброка, прозванный так потому, что никогда не бывал, ранен в сражениях: о нем говорили, что мать заворожила его от всякого оружия. С ним ехал Гастинг, его воспитатель.

    Кроме них, готовятся в поход толпы вестготских юношей и мужей. Во все окрестные места отправлены гонцы с приглашением участвовать в походе. Храбрые молодые люди всей Скандинавии составляют несметное войско: это бедняки, смелые оттого, что им нечего было терять, равно готовые умереть или победить. Летописи упоминают о вифалдингах (может быть, из Вестфольдена в Норвегии), которые тоже принимали участие в этом походе. Везде строят суда, изготавливают шлемы, щиты и брони, точат пики и копья. В назначенный день суда спущены в море; храбрые люди стекаются к ним с разных сторон; великая жертва приносится богу Тору, ее кровью окропляются головы присутствующих. Ставят знамена; молодые люди весело исходят на суда; ветер надувает паруса и уносит в море флот, тяжело груженный оружием и войском. По Луаре разнесся слух, что норманнский флот уже близко. Монахи, с богатствами окрестных монастырей, бежали в сильно укрепленный город Нант. Там же искали убежища и окрестные поселяне Проводником викингов был граф Ламберт, питавший непримиримую неприязнь к французскому королю за то, что тот отказал ему в Нантском графстве: они вошли в Луару и, при попутном западном ветре, пользуясь помощью весел, так же как и парусов, направили путь прямо к Нанту. Жители сочли плывущие к ним корабли за купеческие и не приняли никаких мер к защите. Как ни боялись смелых норманнов, однако ж не ожидали от них такой дерзкой отваги, чтобы посметь плыть к Нанту, городу, обнесенному крепкими стенами.

    Но между тем как жители воображали себя в безопасности, викинги с флотом пристали к городу, взобрались по штурмовым лестницам на стены, разломали запертые засовами ворота и вломились в город. Тогда не было пощады никому, кто ни попадался. Женщины и дети, военные люди, духовенство, миряне — все без исключения были изрублены или взяты в плен. Множество священников, все монахи и большая толпа зрителей убежали в соборную церковь св. Петра. Викинги выломали церковные двери, убили епископа Гвигарда при алтаре св. Ферреола, а толпе других причинили жестокое кровопролитие и потом подожгли церковь.

    На церкви и монастыри, на священников и монахов, как на врагов их религии, они особенно изливали свою ярость, потому и разоряли эти святилища, тогда как другие здания щадили. Викинги знали также, что в церквях и монастырях находилось много богатства.[29] Разрушив соборную церковь и ограбив город, они вернулись на суда со значительною добычей и большой толпой пленных, разбили стан на удачно выбранном, удобном для них острове реки Луары; там выстроили себе хижины, туда стащили добычу и пленных, своих больных и раненых, утвердились на острове и, будто стеною, окружили весь рейд своими судами. Потом повели нападение на окрестные места, делали набеги по всей стране, то пешие, то на лошадях, то на лодках по рекам, рассеивая ужас по всему соседству, грабили деревни и монастыри, покоряли замки и крепости и собрали бесчисленное множество золота, серебра и других драгоценностей. Ограбив области на Луаре и разделив добычу (в этом случае они поссорились, и между ними произошли кровопролитные стычки), они сели на суда и вышли в море. Ветер пригнал их в Испанию к берегам Галисии. Но можество судов было разбито бурей и нападение на Корунью не удалось, потому что долгая кровопролитная война с маврами приучила испанцев к битвам и развила в них воинственный дух. Оттого-то викинги вернулись во Францию и, войдя в устье Гаронны, поплыли вверх по реке. Ограбили Бордо и простерли свои опустошительные набеги с одной стороны, до Сента, с другой — до Тулузы. Они ограбили Базас, Дакас, Бигорр, Байонну, Лескар, Олерон и монастырь Кондом.

    Тотил, герцог Гасконский, двинулся им навстречу, чтобы удержать их вторжение. Викинги разбили его и потом покорили всю Гасконь. Близ города Тарба находился укрепленый замок, обнесенный рвом и стенами, пребывание графа Бигоррского: он обращен был в груду пепла. Монастыри Гаскони постигла та же участь. Смелые враги отважились углубляться далеко внутрь страны. Тем удобнее для жителей выпадали случаи к жестокому мщению викингам. В Тарбе, в юго-западной Франции, еще поныне праздуется день 21 мая, в воспоминание поражения норманнов, когда они, возвращаясь с богатой добычей, были в одной теснине застигнуты врасплох и изрублены до последнего. Славу этого успеха приписывали св. Миссолину, потому что победу над таким лютым врагом не почитали делом обыкновенного человека.

    Три области на Гаронне были посещены викингами, подобно областям на Сене. В марте 845 года флот из 120 военных судов вошел в эту реку, проникнув до Руана, а оттуда в Шарлеруа, которым завладели норманны. Карл Лысый пошел на них, поручив себя наперед св. Дионисию в Сен-Дениском монастыре. Викинги обратили в бегство его войско, часть пленных повесили, остальных увели на один остров Сены, грабили по обеим берегам реки и проникли до Парижа.

    Тогда все, кто только мог, искали спасения в бегстве, унося с собой лучшие драгоценности, Мощи св. Женевьевы и св. Германа отправлены были во внутреннюю Францию; изо всех мест последовало общее бегство мужчин, женщин, детей; по всем дорогам брели монахи с мощами и разносили ужас по всей стране. Викинги заняли Париж, но нашли город и монастыри пустыми. Карл Лысый с войском стоял при Сен-Дени — как для защиты этого сильного монастыря, так и чтобы самому иметь в нем прикрытие. Викинги, направясь к северу, вторглись в Бове и ограбили монастырь на Sithdieu (Сент-Омер).

    Им предшествовал такой ужас, что дворяне той страны, по крайней мере такие, у кого не было сильно укрепленных замков, бежали толпами. Корвейский монах, Пасхазий Радберт, живший в то время, когда был ограблен Париж, так высказывает свои жалобы: «Кто бы подумал, кто бы вообразил видимое ныне нашими глазами, предмет наших вздохов и слез? Орда, составленная из морских разбойников, проникла до Парижа и сожгла церкви и монастыри на берегах Сены! Кто бы представил себе, что простые разбойники отважатся на такие предприятия и что, увы! такое славное, и великое, и населенное королевство постигнет участь позора и унижения от грабительства этих варваров? За несколько лет до того не ожидали увидеть, что они награбят такое множество сокровищ в наших областях, опустошат их, а жителей уведут в рабство; даже и не предчувствовали, что они осмелятся занести ногу во внутренность королевства!»

    Незрелые плоды и непривычный климат произвели между викингами опустошительную, прилипчивую болезнь (кажется, это был кровавый понос). Они отправили послов в Сен-Дени к королю Карлу и вызывались удалиться за некоторую сумму серебра. Король и вельможи Франции не сумели воспользоваться затруднительным положением норманнов. Они купили их удаление за 7000 фунтов серебра. После того все дошедшие до Парижа, сколько уцелело их от повальной болезни, покинули берега Сены, ограбив еще раз страну, и воротились на север с бесчисленною добычей в серебре и золоте.

    Но другое их войско опустошило Бретань и разбило Поменогия, короля-самозванца этой области, в трех битвах: он считал себя счастливым, успев богатыми подарками удилить своих страшных гостей.

    Третье войско викингов рассеялось по Аквитании, победивши Сегуина, графа Бордоского и Сентского, павшего в битве завоевало и ограбило Сент, также Люсон, разорило монастыри Иль-Дье, Гран-Дье и другие; захватило остров Нуармутье, но поплыло вдоль Аквитанского берега, неся с собой особенно страшное опустошение, распространяя ужас в странах по реке Гаронне. Они осадили Бордо. Карл Лысый собрал войско и двинулся в Аквитанию.

    Ему удалось захватить новые норманнские суда на реке Доронтии и перебить находившееся ыа них войско. Но это было сделано им против норманнов; потому что однажды они неожиданно овладели городом Бордо, ограбили его и взяли в плен Вильгельма, герцога Бордоского, разорили монастырь la Reole и простерли свои набеги до Меля (Mallus) в Пуату, который был также занят ими и ограблен. Перезимовав в Аквитании и ограбив город Периге, они опять вышли в море в 849 году.

    Но спустя короткое время те же викинги воротились, везя богатую добычу на север; с ними явились новые воины. Море кишело кораблями викингов. Они входили в Везер, плавали по Рейну, Маасу, Шельде и Сомме; на Луаре и Гаронне они были как у себя дома. Одним словом, в их власти находились все реки, большие и малые, по всему берегу от Эльбы до Пиренеев. В речных устьях они устраивали укрепленные станы, обыкновенно на островах: оттуда со своими малыми флотами плавали вверх по рекам, делали грабежи на обоих берегах, собирали дань с монастырей, городов и деревень и нередко заходили далеко во внутренность страны.

    Особенно Фрисландия, простиравшаяся тогда до Рейна, была их всегдашнее сборное место. Они овладели Дорестадом, который уже часто навещали, как богатый город, с императорским монетным двором. Они осадили и взяли приступом Утрехт с его крепостью, разбили фризов во многих сражениях, обложили их данью и ограбили Нимвеген, и вся страна между Рейном и Ваалом подверглась их опустошениям. Отчасти те же толпы викингов, отчасти другие, посетили берега Фландрии, искали вход в Маас, Шельду и другие реки; ограбили несколько мест между городами Гарве и Маастрихтом, потом вернулись в море и поплыли вверх по Сене.

    Тогда Карл Лысый приведен был в такое стесненное положение, что звал на помощь себе брата Лотаря, Римского императора. Но прежде, чем он двинулся в поход, Карл решился предоставить викингам землю, как полагают, в Нейстрии, получившей потом название Нормандии. Едва это исполнилось, как в 851 году другое норманнское войско, находившееся во Фландрии, выступило из Гента и потянулось сухим путем к Бове, а оттуда в Руан на берегу Сены. В то же самое время вошел в реку и флот викингов. Обе толпы дочиста ограбили монастырь Фонтенель, или Сент-Вандриль, разорили и сожгли монастырь Флавиакум (Сен-Жермен де Флай), около 8 месяцев опустошали окрестности, но наконец, потерпев большую потерю в людях на одном из сражений с франками, они воротились с великою добычею на суда и отплыли в Бордо, которым владели, как собственностью, Это было в июне 852 года.

    Спустя три месяца, 25 сентября, опять вошел в Сену сильный флот из 252 судов, посетивший по дороге Фрисдиюи Фландрию. На этот раз викинги проникли далеко внутрь страны. Карл и Лотарь соединили против них свои силы. Несмотря на это викинги удержали свое место и оставались в стране всю зиму, имея под рукою флот. В марте следующего года они покинули Сену, таща с собою награбленное добро и великое множество пленных, и направились к Луаре; напали на город Нант, взяли его и оттуда, как из укрепленного стана, делали свои набеги в дальние окрестности, предали грабежу города Анжер и Леперж и двинулись к Туру. Но в то же время на реках Луаре и Мерe столько прибыло воды, что эти реки, подобно морю, окружили Тур. Это спасло город. Зато вблизи его лежавший монастырь испытал страшное нашествие. Там викинги убили 120 монахов.

    Спустя шесть месяцев явились они опять перед городом. Оробевшие жители покинули Тур и бежали. Разрушив церковь и монастырь св. Мартина и разграбив город, норманны пошли дальше: взяли приступом и разорили замок Блуа и решили идти в Орлеан; однако оставили этот замысел, испуганные вестью, что епископы собирают против них войско и суда. Они возвратились в страны нижней Луары. Другие викинги, пришедшие после них к этому берегу, разбили стан на стороне реки Луары, ile de Biere, укрепились там и выстроили хижины, где охраняли пленников. Между обоими отрядами в Нанте и на острове завязалось сражение: они бились целую ночь, но потом кончили войну договором. После приехавшие удалились и вошли в Сену. Карл Лысый стянул войско и успел одержать над ними такую победу, что только i.ko немногие уцелели.

    Но вождь разбитого войска (французская летопись называет его Сидрок) вернулся опять по прошествии двух лет и снова вошел в Сену с сильным флотом, 18 июля 855 года и проник до Пистра. В том же году прибыл в эту реку и Бьерн, вероятно, тот самый, которого прозвали Иернсида (железный бок), с не менее сильным флотом. Они соединились, свирепствовали ужасно и дошли до большом Партийского леса (Particum saltwn), теперешний округ Леперш между Шартром и Майенной. Тогда же отряд на Луаре двинулся к городу Пиктавов, нынешнему Пуатье, а третий отряд на Гаронне осадил Тулузу. Но этот сильно укрепленный город защищался упорно, так что викинти после короткого времени в другой раз сняли осаду.

    Не удалось и покушение на Пуатье, потому что аквитанцы собрали войско и в кровопролитной битве разбили викингов совершенно. Сам король Карл двинулся на Сидрока и Бьерна и принудил их к отступлению. Сидрок ушел, а Бьерн укрепился на одном острове реки Сены, у французских летописцев — Осселль, выстроил там замок и тревожил оттуда оба берега Сены.

    На следующий год в эту реку вошла опять сильная флотилия: войско на ней состояло под начальством Гастинга и Бьерна. Норманны взяли Париж, ограбили его, сожгли церковь св. Петра и св. Женевьевы и много других. Для спасения Сен-Дени, Сен-Стефана, Сен-Жермена и разных других монастырей должны были сделать денежную складчину король, епископы, аббаты, графы и все вельможи, даже церкви. Сумма этого сбора простиралась до 685 фунтом золота и 3250 фунтов серебра.

    После этого Гастинг предложил викингам поход в Средиземное море. Предложение было принято.

    Викинги, по своему обычаю, смелые на всякий подвиг, уже за несколько лет до этого (именно в 844 году, по показаниям некоторых хроник, но другие, например Jo Mariana в его Historia de rebus Hispaniae, принимают 847 год) покушались проникнуть в страны, лежащие на Средиземном море. На 54 длинных судах они объехали весь западный берег Испании до Лиссабона. После напрасной 13-дневной осады этого города, в продолжение которой грабили окрестности, они вернулись на суда с богатой добычей и множеством пленных. Получив высокое понятие о богатых владениях арабов в южной Испании, норманны направились дальше к югу, приплыли к берегам Андалусии, вышли в реку Гвадалквивир и осадили весьма населенный трод Севилью[30]10. На них двинулись арабы, владевшие всей южной и большею частью остальной Испании.

    «Подлинно странное, замечательное событие — эта встреча, с оружием в руках, двух странствующих народов-завоевателей, и притом в Испании, одного — из холодных стран севера, другого — из знойных степей Аравии, народов, которые, может быть, прежде не слыхали никогда друг о друге. Одна и та же страсть к смелым предприятиям свела лицом к лицу поклонников Одина и Магомета у Сьерра-Морены». Новая для викингов мусульманская тактика могла привести их в замешательство, но они не поддались страху и разбили арабов в трех битвах. Севильцы, однако ж, сопротивлялась упорно: осажденные так часто делали вылазки, что норманны отчаялись покорить город. Зато они ограбили предместья и окрестности, после 13-дневной осады взяли Алджезиру, делали набеги около Каракса и Медины и потом с богатым грузом и добычей воротились на суда. Абдеррахман II Кордовский преследовал их и дал им сражение. Победа осталась нерешенной. Они ворвались потом в город Таблату, поблизости от Севильи, но были выгнаны оттуда стрелами испанцев, с потерю 400 человек. Несколько дней делали набеги и опустошения в Севильской области. Узнавши наконец, что Абдуррахман вооружил 15 кораблей и собрал против них новоe войско, они сняли передовую стражу, сели на суда и поплыли к Лиссабону. Там примкнули к ним другие их судя; после этого весь флот возвратился домой. Арабы считали их народом из племени Магов и называли Madgt'us.[31]

    В те же страны направил путь и Гастинг и решился достигнуть Рима в своем походе. Смелые замыслы всегда занимали этого вождя: по уверению одного французского летописца, у Гастинга был не какой-нибудь неважный замысел, а завоевание власти и сана Римского императора для своего питомца Бьерна Иернсиды. «Все государства мира, — говорил он войску, — открытые для нас, должны увидеть нашу славу. Сотни тысяч уже пали от нашего меча; но всякий воин, достигнув одной цели, стремится к высшей: если мы подарим римскую корону Бьерну Иернсиде, наша слава разнесется по всему свету».

    В 857 году или, по другим источникам, в 859 году Гастинг, с флотом из сотни длинных судов, поплыл к берегам Испании, пристал к Галисии, высадился и грабил. Тогда в Астурии и Леоне царствовал Ордоний I, а Мухаммед І — в Кордове. Дон Педро, наместник в Галисии, выступил с войском на викингов и принудил их воротиться на суда. Они продолжили свой путь, делая грабежи на берегах Испании, Португалии, через Гибралтарский пролив, или так называемый в древних сагах Ньорва Зунд,[32] переехали в Африку, взяли приступом город Накхор[33] и перебили множество сарацин. Потом явились на Балеарских и Питиузских островах и грабили на Майорке, Менорке и Форментерре.

    Оттуда устремились к берегам Италии. Ветер принес их в Генуэзский залив, в котором они вошли в бухту Специи. Перед ними находился город Луна, бывший в весьма цветущем состоянии во времена этрусков, но после падения Римской империи утративший свое значение. Высокие, с башнями городские стены и великолепные окрестности подали викингам мысль, что это славный город Рим. В Луне тогда праздновали Рождество Христово: все жители собрались в соборную церковь, Вдруг разнесся в городе слух, что гавань полна судов с каким-то неизвестным народом. Все тотчас бросились запирать городские ворота, заняли стены, приняли все меры к защите. Гастинг видел это: рассчитав, как трудно, почти невозможно, взобраться на стены, он придумал хитрость; он отправил послов в город и велел сказать там, что «они — люди с севера, по воле богов покинувшие родину: они сражались во Франции и покорили ее; к этому городу они не приставали с враждебными намерениями, но занесены бурей на его рейд; сохраняя мир с жителями, они желают только исправить в пристани повреждения, причиненные их судам, а в городе закупить то, что нужно. Начальник флота очень болен; привычная беспокойная морская жизнь ему надоела; много начитавшись о христианском боге, он желает принять христианство, креститься и быть похороненным в том городе, где настигнет его смерть».

    Эпископ и граф Луны с радостью услышали это известие, освобождавшее их от страха неприятельского нападения. С обеих сторон договорились о мирных и торговых условиях. Граф и епископ были восприемниками при крещении Гастинга: он получил св. миропомазание, больной принесен был в город и обратно на корабль, потому что норманны не могли входить в Луну. На следующую ночь услышали громкий плач на кораблях и в стане. Утром явились в город послы с известием, что Гастинг умер, что он просил себе погребение в городском монастыре и назначил в дар церкви свой меч, свои перстни и другие драгоценности.

    Духовенство с полной готовностью приняло это последнее благочестивое желание умирающего, нового христианина, соединенное при том с такими богатыми дарами. Гастинга, одетого в броню, положили в гроб со всем его оружием.

    По обеим сторонам гроба шли норманны; впереди несли назначенные церкви дары — перстни и пояс, оправленные в золото и серебро, мечи, секиры и другие драгоценности. Когда похоронное шествие приблизилось к городу, отворились городские ворота и навстречу вышел епископ со всем духовенством, в праздничных ризах. В благоговейном молчании, с восковыми свечами, с распятиями впереди, процессия продвигалась к церкви, гроб был поставлен перед хорами, и отпевание совершено было со всей торжественностью.

    Но когда пришло время опускать гроб в могилу, норманны протеснились вперед и кричали, чтобы не делали этого. Такая выходка изумила духовенство и других христиан, Изумление сменилось ужасом, когда с гроба слетела крышка и из него выскочил Гастинг, схватил свой меч и изрубил епископа на том самом месте, где стоял он со служебником в руках. В ту же минуту и норманны обнажили мечи, спрятанные у них под плащами. Духовенство, граф и все знатные люди были убиты прежде, нежели оправились от первого удивления; все остальные, между ними много молодых мужчин и женщин, взяты в плен; никто не мог убежать, потому что тотчас же заперли церковные двери. Потом норманны рассеялись по всему городу; с гавани, через открытые городские ворота, бросились к ним другие толпы; стража на стенах и все, сопротивлявшиеся с оружием в руках, были убиты; страх и смятение поселились во всех домах: видели бесполезность любых попыток к защите; норманны заняли все места и стали повелителями города.[34] Только тогда они открыли свою ошибку и узнали, что завоеванный город не Рим.[35]

    Сказывают, что они потом посетили Пизу и другие города Италии и доходили даже до Греции. Обремененные богатою добычей, со множеством пленных, прекрасных женщин и сильных юношей, они возвращались на север; но, не оставив еще Средиземного моря, в одну сильную бурю потеряли мачты, рули, паруса и для облегчения судов принуждены были бросить за борт пленников и товары. В 859 году одно отделение этого флота явилось снова в Испании, ограбило города Алджезиру в Андалусии, Альгамбру в Португальской Эстремадуре и Мескителлу в Беире, переправилось потом в Африку, где причинило много опустошений, и потом зимовало на испанских берегах. Другое отделение вошло в реку Рону, единственную французскую реку, не носившую еще норманнских судов. Там викинги укрепились на острове Камарге, плавали вверх по Роне, делали набеги по обеим се сторонам, разграбили города Ним и Арль, доходили до Валансьена, посещали также и испанскую Каталонию.

    Это случилось в то же время, когда город Шартр впал во власть тех викингов, которые утвердились на острове Сены, Осселле, и все еще держались в этом укрепленном стане; оттуда они постоянно делали набеги по обеим берегам Сены, рассеивались по многим областям, разграбили города Сен-Кентен и Суассон и держали всех в страхе. Так же небезопасно было и в странах по Луаре там бродили другие викинги и снова проникли до города Пуатье, взяли его и разграбили, так что победа, несколько лет раньше одержанная аквитанцами над этим врагом, не принесла никакой пользы ни городу, ни стране. Таких нападений на Францию еще не бывало. Викинги проникали все глубже и глубже в самое сердце государства и имели в своих руках все французские реки и пристани. В такой опасности Карл Лысый позвал на помощь племянника, Лотаря II, короля Лотарингии;[36] с ним и знатными вассалами он предпринял осадить викингов на острове Осселле и разрушить этот стан. Но во время осады великие подручники составили заговор против Карла и обратились к его брату, Людовику Баварскому: они просили его выручить их и принять венец франции, иначе они принуждены будут покориться норманнам.

    Понапрасну осаждая Осселль целое лето, с 1 июня 858 года, Карл должен был снять осаду, чтобы идти на брата, Людовика Немецкого, уже вошедшего с войском во Францию. Тогда викинги овладели судами, собранными королем для осады острова. Они укрепили его еще лучше, так что, после примирения с подручниками и удаления Людовика в Германию, Карл не видел другого средства, кроме переговоров с войском викингов на Осселле. Бьерн, их вождь, имел свидание с королем в замке Верберк. Неизвестно, какими средствами король склонил этого страшного врага оставить Францию. Викинги обыкновенно возвращались домой на отдых, когда их воинский пыл проходил и они утомлялись странническою жизнью на море, или когда полагали, что довольно приобрели славы и богатства. Вероятно, что то же было и с Бьерном, и что Карл Лысый осыпал его богатыми подарками. На обратном пути они потерпели кораблекрушение, Бьерн потерял многие суда и с трудом достиг одной английской гавани, оттуда отправился в Фрисландию и там умер.

    Но с Бьерном отступило не все норманнское войско: большая часть викингов оставалась еще на острове; ночью, 28 апреля 859 года, они овладели городом Нуайоном, ограбили его, перебили или увели в плен много священников и монахов с епископом Иммо и многими знатными людьми того места. Отчаявшись в бессильных оборонительных мерах короля и великих подручников, народ собрался толпой между реками Сеною и Луарою, чтобы положить конец этим страшным опустошениям. Но храбрые викинги легко обратили в бегство эту неопытную толпу.

    В том же году прибыла с севера новая толпа норманнов: сначала они посетили страны на Шельде, потом поселились на одном острове реки Соммы, разорили на этой реке монастырь Сен-Валери, заняли и ограбили Лмьен и взяли все драгоценности в монастыре Сен-Бертини близ Сент-Омера. Здесь увидели пример строгости, с какой викинги сохраняли порядок в своих рядах и наблюдали справедливость: на алтаре монастырской церкви они сложили в кучу церковное серебро; после того заметили, что недостает нескольких сосудов; тотчас же поставили караул, где было нужно; звуком военных рогов собрали весь отряд, начали поиск, выяснили воров и в ту же минуту повесили на южных воротах церкви.

    Везде были до того напуганы, что из монастырей, лежащих внутри Франции, монахи с мощами и драгоценностями убегали в более отдаленные места. Карл Лысый, признавая свое бессилие против непрестанно приплывающих викингов, прибегнул к такому же средству, каким некогда пользовались римляне в слабости и нужде; они покупали себе помощь одного врага против другого. Карл вошел в переговоры с викингами, прибывшими на Сомму после других, и успел, заключить такое условие, чтобы они за 5000 серебряных марок помогли ему выгнать их земляков с острова Осселль. Для собрания такой немаловажной суммы в стране, ограбленной и лишенной торговли, Карл обложил монастыри, землевладельцев и купцов некоторым налогом, соразмерно с ценой их движимого и недвижимого имущества.

    В ожидании, пока соберутся деньги, викинги, не выносившие праздного и тихого образа жизни, сделали поход в Англию. Вернувшись по истечении года, они вошли в Сену, чтобы страхом поторопить франков к уплате обещанной суммы. Наконец они получили ее, и король, сверх того, подарил им много съестных припасов. Тогда отправились к острову Осселль и окружили его. В то же время прибыло отделение из Средиземного моря, зимовавшее в Испании, и примкнуло к осаждающим. Окруженные превосходящим числом, отрезанные от моря и суши, и притом нуждаясь в съестных припасах, викинги на острове капитулировали. Им дозволено это было с условием, чтобы из добычи, награбленной во Франции, они отдали 3000 марок золота и столько же серебра.

    Приближалась зима, и викинги разделились на небольшие роты по всем пристаням Сены от моря до Парижа. Один отряд, шла зимних жилищ, дошел до Мелюва, выше Парижа, другой, тот самый, что осажден был на острове, следовал тем же путем и расположился в монастыре Фоссатис (Сен-Мор-де-фоссе). Эта толпа, с обычной смелостью, в середине января 862 года, затеяла поход на малых судах вверх по Марне, овладела городом Мо и проникла до монастыря Сен-Фарон. Карл воспользовался этим случаем и решился отрезать им обратный путь в Сену. Велев устроить мост ниже города Мо, он таким образом запер реку и занял войском берег. Викинги не видали еще себя в таком опасном положении, когда, спускаясь по реке, нашли, что путь отрезан и берега заняты войском. Они держали совет и рассуждали, как выйти из этой западни. После долгих рассуждений послали к королю Карлу и желали переговоров. Они обещали освободить пленных и возвратить все, что награбили с той минуты, как въехали в Марну; обещали не только оставите Сену в назначенный срок, но вместе с королем принудить к отступлению и других викингов; отдавали ему 10 своих земляков в залог исполнения этих обязательств. Король принял условия, и в день весеннего равноденствия викинги оставили берега Сены; флот разделился на малые отряды; каждый избрал свой путь; но все отправились в море, унося бесчисленные сокровища, добытые в земле франков.

    Древние французские летописи описывают мрачными чертами состояние Франции после норманнских опустошений в первые тридцать лет. «Стены разоренных городов, церквей и монастырей поросли кустарником. Одни из жителей ушли к востоку для поселения в дальних странах, другие готовы были лучше переносить все опасности, нежели покинуть отцовское наследие, но зато лишились всего имущества; некоторые, расторгнув связи, пристали к этим чужеземцам и, чтобы получить их доверие, поступали еще свирепее самих врагов и оскверняли руки кровью друзей и родных. На морских берегах совершенное запустение, потому что жители бросились в укрепленные города, да и во всей стране едва встречается какое-нибудь человеческое существо. Та же картина на севере и на юге, даже и внутри государства. Земля не приносила владельцам никаких доходов, виноградники и сады разорены; работники прогнаны; на больших дорогах не попадалось ни купцов, ни путешественников; могильная тишина поселилась на необработанных полях; терновник и крапива покрывали плодородную почву».

    Один духовный, Бенедикт де Сен-Мор, написавший в XII веке стихотворную летопись о герцогах Нормандии, оплакивает в своих стихах унижение и злосчастную участь франков, «принужденных преклонить головы под иго ужаснейшего народа в мире»; ему кажется, что «потомство сочтет невероятным позор и унижение, покрывшие такой могущественный народ». Вообще добрые клирики и монахи, единственные историографы тех столетий, слишком преувеличивали страшные поступки норманнов и бедствия от них Франции: церкви и монастыри были миром французских летописцев; но к этим священным зданиям викинги преимущественно направляли свои набеги потому, что могли там получить самую богатую добычу в золоте, серебре и других драгоценностях. Историки иных стран с удивлением говорят о высоком росте и красивой физиономии норманнов;[37] но французские летописцы не могут привести ни одного порядочного поступка норманнов:[38] для них этот народ — «исчадие ада, порождение дьявола, свирепые язычники»; видно, по выражению одного позднейшего норманнского историка, «что они писали» дрожащей рукой, с оцепеневшею от страха кровью, в дымившихся еще развалинах своих монастырей. Нередко те же самые летописцы высказывают горькие жалобы на королей, больших и малых подручников: все они, по словам летописей, несмотря на их христианские имя, не удержали рук от беззаконий, не гнушались никакого греха, но отнимали у церквей их имущество и владения, жестоко угнетали народ, были безбожнее моавитов, амалекитов и норманнов. Эти летописцы, подобно древним историкам Англии, сетуют также на глубокую испорченность нравов вceгo народа и сознаются, что как ни сурова участь, посланная стране, в норманнских жестокостях, однако ж она — достойное возмездие за порочную жизнь всех народных сословий.

    Новейшие историки ищут причины удивительных успехов и счастья норманнов в недостаточном управлении государства, в слабости правительств, в честолюбии и несправедливости вельмож. Распад империи после смерти Карла Великого не был бедствием как для нее, так для народов и человечества. Но беспрестанные дележи земель между государями его дома, их шаткие взаимные отношения и продолжительные несогласия имели гибельные последствия как для них самих, так и для человечества. Великие подручники духовного и светского сословия незаконно присвоили себе права величества в своих герцогствах и графствах, иногда бунтовали против короля, иногда враждовали друг с другом. Презираемая королевская власть с каждым днем приходила в упадок. В жестоко угнетенном народе исчезла всякая воинственность; образ мыслей у всех становился рабским; ни в городах, ни в селах не стало участия к общему делу, никто и не помышлял об общем благе. Обнищавшие и угнетенные сословия с охотою приставали к норманнам для отмщения своим притеснителям; даже великие вассалы для своих мстительных и властолюбииых замыслов нередко искали помощи у викингов и с этой целью даже помогали им занимать укрепленные города и замки.

    Таким положением дел норманны умели пользоваться превосходно: с каждым новым походом они больше знакомились с расстроенным состоянием государства, всякий раз делались отважнее и страшнее, тем чаще приходили опять и тем лучше учились соединяться в большие массы. Оттого-то франки никогда еще не имели такого злого врага; нападения народа, так же хорошо знакомого с сушей, как и с морем, были так необыкновенны, новы и оригинальны, что не знали никаких мер к защите от них. Французы еще до сих пор удивляются тому, что норманны так часто и с такой легкостью могли плавать по Сене, потому что на ней много излучин между Парижем и Руаном, да и само течение представляет великие препятствия, так что и в настоящее время стоит немалого труда провести барку вверх по этой реке. Принимая это во внимание и видя из показаний старинных летописцев, что норманны со всем флотом., из 150 судов и более, повторяли часто этот маневр, притом что в неприятельской земле, на реке, берега которой были густо населены жителями, представлялось столько способов к сопротивлению, нелегко объяснить предприятия норманнов и бездействие франков.

    Полагают, что реки Франции, так же как и прочей Европы, получали прежде гораздо больше воды из множества болот и дремучих лесов и плавание по ним не встречало таких затруднений, как в наше время. Все остальное, думают, надобно приписать чрезвычайной отваге и быстроте норманнских предприятий, потом их знакомству с опасностями на воде и великому искусству управлять судами, так что ни один народ не мог состязаться с ними на море. Их суда были одинаково приспособлены как к весельному, так и парусному ходу; норманны умели пользоваться приливом и отливом для входа в Ceнy, Луару, Гаронну и другие реки: считают вероятным, что они в то время, когда прекращался прилив, устраивали свои склады для добычи и припасов, чтобы удобнее и быстрее продолжать свое путешествие.

    Секрет их военной тактики состоял в удивительной быстроте маршей; при том они держали в тайне свои намерения и появлялись обыкновенно там, где меньше всего их ожидали: монахи монастыря Сен-Жермен-де-Пре, уединенно лежавшего неподалеку от Парижа, никогда не забывали из предосторожности ставить конные пикеты, которые должны были извещать их о приближении неприятелей. В день Пасхи, когда вся братия слушала обедню, норманны подошли с такой быстротой, что пикеты едва смогли подать знак и монахи едва успели спрятаться в колодцы и другие убежища.

    Другое главное свойство их военного искусства, если дело шло о настоящем сражении, заключалось в умении выбирать крепкое положение, потому что главное дело тактики было известно древним обитателям севера: они особо любили выбирать высоты; тогда нападающему было трудно пускать свои стрелы и дротики или взбираться на гору, занятую неприятелем, не расстроив своей боевой линии, между тем как войско, занимавшее высоты, могло нападать с большим успехом и с большей силой бросать в неприятеля камни и копья, Реки, болота, ручьи и рвы служили им для прикрытия фронта и фланга. Но особо они старались занимать такие позиции, чтобы солнце и ветер были у них с тыла. Смотря по качеству места сражения и другим обстоятельствам, они строили свое войско в форме пирамиды или конуса[39] или вытягивали его в линию, с центром и крыльями. Находят, что они знали употребление резервов, как для смены сражающихся, так и для обхода неприятеля во время боя и для удара ему в тыл.[40]

    При нападении превосходящего числа пехоты или конницы все войско строилось в форме четырехугольника или круга и составляло сплошную массу щитов: самый первый ряд четырехугольника или кольца упирал свои копья тупыми концами в землю, а острия направлял на грудь всадников; следующий за ним ряд устремлял копья на грудь неприятельских лошадей, и весь отряд представлял неприятелю со всех сторон непроницаемый фронт.[41]

    Но ничто не делало их такими страшными, как их презрение к смерти: самые дерзкие, необдуманные замыслы были для них забавой. Скорее они позволяли себя изрубить в куски, нежели сдаться. От Эльбы до Пиренеев все трепетало перед ними.

    В честь славных вождей, до сих пор командовавших викингами, кроме Бьерна Иернсиды, названного во французских летописях «королем войск и вождем всего опустошения», и Гастинга, его воспитателя, которого описывают там как самого страшного из викингов, упоминаются еще Аскер или Оскер (Oscheri), Рерик, Сидрок, Готфрид, Рагнар и Веланд. Но никого так не боялись, как грозного Гастинга.

    Ужас прошел по всей стране, когда молва возвестила его возвращение из Италии. Король созвал на совещание князей, графов и епископов государства. Многие советовали воевать и обещали королю помощь. Но Карл считал вредным для страны продолжать ужасы войны и опасался полной гибели государства. Обсудив все обстоятельства, он, с общего согласия, послал Гастингу Сен-Дениского аббата с другими епископами для переговоров.

    Считали победой и чудом красноречия епископов, что они сумели наконец уговорить этого свирепого человека. Гастинг, которому, вероятно, надоела бродячая жизнь викинга, имел свидание с королем, выторговал себе большую сумму денег, принял христианскую веру, получил во владение графство Шартр и поселился во Франции. И Веланд пришел ко двору короля, также принял крещение и, вероятно, получил землю.

    Принимая в свою среду вождей и войска, этих страшных викингов, старались отвратить опасности, для устранения которых не было другого средства; на будущее время надеялись вести жизнь спокойнее и безопаснее от частых неприятельских нашествий. Король Лотарь поступал так же и дал Рерику и Готфриду владения во Фрисланде. Когда эти сильные люди поступили в число подданных государства и, по условиям последних переговоров, все флоты викингов очистили берега Сены, Франция, целых тридцать лет постоянное сборище норманнов, некоторое время была пощажена от их нападений. Вместе с аббатами и монахами разных монастырей вернулись в Париж аббат и монахи Сен-Жерменской обители со спасенными мощами и ее св. покровителем (в июле 863 года). Духовенство и бесчисленная толпа жителей встретили их в устье Бьевры, при слиянии этой реки с Сеной, отслужили праздничную обедню и потом в торжественной процессии пошли в монастырскую церковь с пением стихов из Пророка Иеремии: «Како сяде един град, умноженный людьми; бысть яко вдовица, умноженный во языцах, владяй странами, и бысть под данию… и несть утешай его».

    Однако ж временами появлялись отряды викингов, приводившие в страх и тревогу. Турпио, граф Ангулемский, человек, прославленный современными историками, пошел против такого отряда, укрепившегося на Луаре. Его войско было разбито, сам он убит, и викинги опустошили весь Ангулем. Другие отряды бродили в странах Гаронны, где герцог Гасконский, Арнальд, имел частые стычки с ними и многих истребил, но наконец в одной большой битве потерял лучшую часть войска. Окрестные страны жестоко были разорены победителями.

    Другая прибывшая с севера толпа вошла в Рейн и опустошала по обеим берегам реки королевства Лотаря и Людовика Немецкого; в то же время, в 865 году, другой флот вошел в Луару и проник до города Флери, где викинги сожгли монастырь св. Бенедикта. На обратном пути они опустошили город Орлеан и все окрестные монастыри и церкви; таким же образом свирепствовали на берегах Луары; с одной стороны доходили до Пуатье, с другой — до Леманса, ограбили оба города и потом искали путь к своим судам.

    Роберт, граф Анжуйский, храбрый воин, дед Гуго Капета, родоначальника Капетингского дома, получил от Карла Лысого поручение оборонять всю страну между Луарой и Сеной. Название «Сильный» дано ему за успех, с которым во многих случаях он сражался с норманнами; однажды, раненый, он должен был отступить, зато в другой раз истребил до последнего все войско викингов.

    Роберт позвал на помощь Райнульфа, герцога Аквитании, для изгнания норманнов, свирепствовавших в странах Луары. Собрав людей из Анжу, Пуату и Гаскони, они двинулись на викингов с отборным войском и напали на них врасплох на реке Сарте, когда они отступали из Леманса.

    Норманны бросились в стоявшую близ реки каменную церковь. Это была деревенская церковь, в Бриссарте, деревне за несколько миль от Анжера. Все, не успевшие уйти туда, были изрублены. Роберт с Райнульфом окружили церковь; на другой день хотели напасть на нее с осадным орудием. От сильного жара (это было в июле) Роберт снял себя воорркение, и никто не думал, чтобы викинги, составлявшие небольшой отряд, отважились напасть на превосходящее числом войско. Но они сделали смелую вылазку, когда меньше всего ожидали, и бросились на анжуйцев и гасконцев. После кровопролитной схватки их отбили, но Роберт Сильный пал, и норманны утащили его труп в церковь. Сражение еще продолжалось. Герцог Райнульф был так же убит стрелой, пущенной из церковного окна, Когда граф Геривей был ранен, французы бежали, и норманны воротились на суда. Еще доныне существует маленькая церковь, бывшая местом этого жестокого боя. Хотя ее много раз перестраивали, однако ж сохранилась еще древняя трапеза, вероятно, та самая, где заперлись норманны. На правой стене ее много небольших круглых окон, из которых три еще открыты, а два других заложены. Из одного из них, вероятно, была пушена стрела, убившая Райнульфа. Это случилось в 866 году.

    В то же время флот в пятьдесят парусов доплыл по р. Сене до Пистра. Оттуда, викинги послали 200 человек в Париж с требованием вина. Удивлялись их привычке странствовать по неприятельской земле: и в самом деле, это чрезвычайная отвага и какое-то гордое презрение. Посланные воротились ни с чем, однако ж без всякого вреда: неизвестно, прогнали ли их, или в Париже не было вина в то время, Потом они направили свои суда в Парижскую область, жили около 3 недель в Сен-Дениском монастыре к каждый день носили добычу на свои суда.

    Когда же эти бродящие в странах Сены и Луары толпы угрожали двинуться в Шаппу, где происходила ярмарка, Карл Лысый прибегнул опять к обыкновенной спасительной мере: он убедил их отступить за 4000 фунтов серебра. Не менее жестко был тесним и король Лотарь: викинги вторглись во Фландрию, но, наконец прогнанные оттуда, вошли в Рейн и производили грабежи по обеим сторонам реки. По примеру короля французского и Лотарь обложил каждое владение податью в четыре динария и в некотором количестве муки, вина и скота, которая доставлялась к вождю викингов, по имени Родульф.

    Так как плавание по всем рекам было везде открыто и свободно, на дорогах не было ни застав, ни сторожей, то война всегда стояла в воле викингов, потому что они могли направлять свои вторжения, куда хотели. Зная это, решили заложить крепость на Сене и Маасе; заперли мостами Марну и Уазу; через Сену близ Парижа также построили крепкий мост, с укреплениями на обоих его концах, занятыми сильной стражей; Пистр и другие места тоже укрепили; на берегах поставили стражу. Вышло строгое запрещение доставлять норманнам лошадей, броню и всякое другое оружие: сделавший это с каким бы то ни было намерением, за деньги ли или в обмен на пленника, объявлялся изменником государства и подвергался наказанию; не принималось ничего в его оправдание и защиту.

    Несколько странно, как хватало северных флотов и войск, чтобы охватывать всю береговую страну, от Эльбы до Пиренейского полуострова, и целое столетие не только содержать в постоянной осаде все это прибрежье, но даже делать набеги на Средиземное море, к берегам Италии; однако ж в то же самое время Британские острова, Англия, Шотландия и Ирландия постоянно подвергались жестоким нападениям неверных викингов. Тогда же, как посещена была ими Испания, взяты города Гамбург и Париж, и страдала от них Фрисландия, два флота прибыли в Англию: один — к берегам Соммерсетского, другой — Кентского графств. Высадившиеся в Соммерсете проиграли, однако ж, великую битву в устье реки Петриды (ныне Эверлмут и Паррет) с альтерманнами Эанвульфом и Осриком и епископом Эльстаном. И приставшее к берегам Кента войско было также разбито и потеряло девять судов. За этими невзгодами для викингов последовали другие в Ирландии: скандинавы, там поселившиеся, подкрепленные новыми войсками с севера, после многих побед, взяли приступом даже Дублин, но наконец, в 848 году, потерпели сильные поражения.

    Тургезий, как называют его ирландские писатели, может быть, по северному произношению, Торкель, был верховным правителем в завоеванной скандинавами земле, Ирландии. Там хотел он основать особое государство и обеспечить для себя свои завоевания. С такой целью он поставил во всякой области короля из своих скандинавских собратьев, в каждом округе — капитана, во всякой деревне — смотрителя, поселил по одному скандинаву на каждом дворе, поручил своим людям надзор за церковными и монастырскими имениями и, по северному обычаю, обложил всех «носовой» податью, по унции золота с каждого носа.

    По известиям летописцев, ирландцы находились под суровым игом. Конечно, произвол победоносного народа давал себя чувствовать во многих случаях, однако великие жестокости, может быть, навязаны скандинавам по недоразумению или чтобы показать все ненавистные черты чуждого правительства. Так, например, относительно налога в унцию золота, выплачиваемого с каждой головы, рассказывают, что если кто не мог или не хотел платить его, тому отрезали нос, почему эта подать и получила название Airgiod Srone, «поносовой». Но едва ли подвержено сомнению, что ирландцы или их летописцы выдумали это по причине названия подати. Ирландцы находили себя слабыми, чтобы свергнуть иго вооруженной рукой, и потому прибегли к хитрости для погубления Тургезия, и потом везде вспыхнуло восстание против скандинавов. Рассеяннх по всей стране, их убивали повсюду; их небольшие отряды, успевшие собраться, были разбиты, прочие спаслись на Шотландские острова или вернулись в Скандинавию.

    Радость ирландцев была непродолжительна; в 849 году опять прибыл скандинавский флот из 140 судов; война возобновилась, к несчастью ирландцев, и Малахия, их верховный король, счел себя счастливым, что мог заключить союз и мир с чужеземцами. Они снова овладели окрестного страной, которая по имени так называемых белых получила имя Фингалии (земля белых людей). Между этими белыми и другими скандинавами, или лохлинами, находившимися в Ирландии, началась война (о таких междоусобиях упоминается часто). Последние взяли Дублин, ограбили его, победили белых и принудили их вернуться на север. Но в 853 году они явились опять с сильным флотом, под начальством трех братьев, Олафа, Сиггрюгга и Ивара; Сигтрюгг сделался королем в Батерфорде, Ивар — в Лиммерике, Олаф — в Дублине. Этот Олаф пользовался у них большим уважением, и потому ему покорились все скандинавы, жившие в Ирландии: он стал верховным королем и с того временем считал местом своего пребывания Дублин.

    Ирландские историки рассказывают об этих пришельцах из Лохлинз и с Шотландских островов, поселившихся и Ирландии, что они опытны всякому воинскому делу, снабжены разного рода оружием, храбры на войне, гостеприимны и полезны для ирландцев своей торговлею, потому что ирландский народ, по врожденной лени, никогда не занимался судоходством или торговлею; они обнесли город стенами и рвами, воевали со многими малыми королями, межу которыми разделена была Ирландия с окрестными островами, и расширяли пределы своих владений.

    Вo время этих пришествий в Ирландию другие полчища устремились нз Англию. Альтерманн Цеорль сражался с одним отрядом при Венбури, в Девоншире (Wicganbeorche), в 851 году и одержал над ним победу. В том же году прибыл в Англию новый флот, не менее 350 судов. Викинги вошли на сушу, взяли Кентербери и Лондон (еще прежде, в 839 году, но по другим известиям, в 842 году, взяли они Лондон, Честер и Кентербери), обогатились там значительной добычей, потом разбили Беортвульфа, короля Мерсии, затем направили путь к югу, переехали Темзу и вступили в Сурган. Тут встретил их Уэссекский король Этельвульф с сыном Этельбальдом и войском. При Акелее (Окелей в Сургане недалеко от Лондона, сошлись оба войска. Битва была кровопролитна: викинги потерпели большое поражение, но и англичанам победа обошлась дорого, потому что и они понесли большой урон в людях. Притом эта победа нимало не избавила их от вторичных посещений смелых искателей счастья. Викинги учредили свой притон на Танепей, зимовали на этих островах, откуда предпринимили постоянные набеги к берегам Англии, высаживаясь в новых местах. Они нападали и на Шотландию, врывались в королевство пиктов и навели страх на всю страну. Напрасно шотландский король Константин предлагал им свободную торговлю с Шотландией, если они бросят ремесло викингов и будут сохранять мир.

    Глава вторая

    Норманны составляют более многочисленные флоты и думают о завоеваниях. Они сильнее нападают на Англию и Францию

    До сих пор мы видели, что скандинавы разъезжают по всем морям и воюют почти со всем известным светом, без всякой другой цели, кроме той, чтоб жить и умереть с оружием в руках. Хотя воинские подвиги приносили им богатства, которых немного было у них на родине, однако ж их набеги больше вредили иноземным народам, нежели приносили пользу для них самих. Они грабили государства, но не покоряли их. Только в Ирландии и на окрестных островах они положили начало прочных поселений и новых обществ, но потом успехи познакомили их со слабостью великих государств; они узнали существенную выгоду совместных действий большими войсками и флотами, вместо отдельных набегов. Тогда их предприятия стали важнее и более согласованными, они начали думать о новых завоеваниях и основании новых государств.[42] В 866 году в Англию прибыло сильное войско[43] из шведов, готов, датчан, норвежцев и других народов. Флот, величайший из всех приплывавших с севера, находился под начальством восьми королей и более двадцати ярлов. Ветер пригнал их сначала к Шотландии, но потом, они высадились в Восточной Англии. Там перезимовали, достали лошадеи, разделили их по полкам и делали походы то в том, то в другом направлении, опустошали разные монастыри, грубили страну, убивали всех, кто ни попадался.

    На другой год они оставили Восточную Англию, вошли в реку Гумбер и двинулись к Йорку, столице Нортумберленда. В великой битве с ними, в вербное воскресенье, 867 года, пали короли этого государства, Элла и Осбрит, с восемью альтерманнами. Викинги взяли Йорк: в этот и последующие годы прошли опустошением всю Нортумберлендию, оттуда отправились в Ноттингем в Мерсии, овладели крепостью и целый год держались в этом сильно укрепленном городе; вернувшись потом в Нортумберленд, все лето 869 года оставались в Линдсее и с наступлением зимы пошли в большом числе в Восточную Англию, где и намерились зимовать в Теод-Форде, в Норфолькском графстве. Куда ни приходили в Нортумберленде, в Восточной Англии и Мерсии, везде жестоко доставалось особенно церквям и монастырям. Лесом поросло то место, где до того времени мирно стояла женская обитель Эбчестер, в Дургаме; неподалеку от города Линкольна еще поныне видны следы разоренного до основания монастыря Бардена, монахи которого были перебиты все до одного человека в монастырской церкви. Обитель св. Иоанна в Йоркском графстве, ограбленная и сожженная со всеми своими книгами и украшениями, долгое время после того находилась в совершенном, запустении. Для спасении монастырей Кройланда и Медесгамстаде храбрый Альгар младший, граф Голанд, собрал все молодое поколение своего графства, присоединил двести храбрых людей из монастыря Кройланда, получил 300 ратных юношей из Денинга, Лангтофта и Бостона; к нему примкнули рыцарь Миркард Брунне со своими подручными, смелый и многочисленный отряд; также из Линкольна 500 человек под начальством Осгота, старого и опытного воина; сверх того к нему присоединились отряды из других стран. С этим войском Альгар пошел навстречу приближавшимся норманнам; в день св. Мавриция, 22 сентября 870 года, сразился с ними при Трекингаме, истребил их великое множество, убил у них трех королей и преследовал уцелевших до самых ворот их стана, но тут встретил упорное сопротивление. Ночь разлучила сражавшихся. Ночью пришли в стан разбитых новые толпы, бродившие в других местах. Таща с собой богатую добычу, они вели множество женщин и детей. Прибытие нового войска навело такой страх на англичан, что большая часть их разбежалась ночью; на рассвете Альгар обнаружил, что его войско убавилось почти до двух тысяч ратников.[44]

    Норманны были очень раздражены потерей трех королей, убитых в сражении прошлого дня. Рано утром они похоронили их в деревне Лаундон, названной в честь того Трекингам; четыре короля и восемь ярлов присутствовали на похоронах. Почтив память павших по древнему обряду, для отмщения за их смерть, они тотчас приготовились к новому бою: два короля и четыре ярла остались в стане, для защиты его и пленных, прочие пошли на Альгара. Англичане, уступая в числе, держались плотно друг к другу, составляя круг щитом к щиту, и везде представляли неприятелю фронт из копий. Норманны сражались весь день, чтобы прорвать эту сплошную массу, и, когда их стрелки и всадники стали утомляться, обратились притворно в бегство: они очистили поле битвы и рассыпались во всех направлениях. Тогда англичане нарушили свой боевой порядок и погнались за бегущими. Но неприятель вдруг собрался и вновь пошел на англичан и разбил их совершенно. Альгар и шесть вождей пали. Немногие из молодого войска Суттона и Геденея бросили оружие и спаслись бегством в близлежащем лесе, откуда ночью пришли в обитель Кройланд и с великим ужасом в словах и телодвижениях рассказали аббату и монахам постигшее их бедствие.

    Братия только воротилась от заутрени. Очень перепуганный аббат послал проворных гребцов на лодке в лес Анкавиг с драгоценностями и рукописями, сколько успели собрать второпях: его заставил спешить дым, поднимавшийся из окрестных деревень и возвещавший, что норманны шли с огнем и мечом. Взяв с собой престарелых и детей, в надежде, что эти последние пробудят жалость в язычниках, аббат поднялся в верхнюю церковь, отслужил обедню и приобщился св. тайн. Норманны ворвались, убили аббата у алтаря, изрубили в ризнице приора Аскера, а субприора Летвина — в трапезной, умертвили всех монахов, но сначала напрасно мучили их, допытываясь, где спрятана монастырская казна; по обеим сторонам раки св. Гутлаки взломали мраморные гробницы, сохранявшие тела святых; наконец, когда поиски и разведывания о сокровищах были напрасны, зажгли церковь и монастырские службы.

    Потом они удалились, гоня за собой бесчисленное множество рогатого скота и лошадей, и пошли в монастырь Медесгамстаде: там нашли запертыми монастырские ворота и тотчас приступили к стенам со стрелками и таранами; при вторичном нападении они вторглись в монастырь. Луббе, брат ярла Уббе, в воротах был опасно ранен камнем; он упал и отнесен был товарищами в палатку брата. В злобе на то, Уббе хотел мести и сам рубил всех, носивших монашеское платье; никому не было пощады, ни аббату, ни простому иноку; все алтари были срыты, гробницы взломаны, истреблено большое собрание духовных книг и невероятное множество рукописей; тела св. дев: Кинесбурги, Кинесвиты и Тильбы выброшены из рак; все здания сожжены и горели 14 дней. В монастыре Эли перебиты все монахи и находившиеся там мужчины; похищено много разных утварей и драгоценностей, принесенных туда из окрестности, потому что надеялись на безопасность и крепость монастыря. Ту же участь имели монастыри Торней, Рамсей и Хэмстед: монахи убиты, монахини опозорены.

    Во избежание такого жестокого позора и осквернения от свирепых язычников, игуменья девичьего монастыря Кольдингама, в графстве Варвик, святая Эбба, взяла клятву с монахинь, что они во всем будут следовать ее примеру. Они обещали: тогда игуменья взяла бритву и отрезала себе нос и верхнюю губу до самой челюсти. Все поступили по ее примеру. Вид этих женщин, изуродованных, обезображенных, плавающих в крови, возбудил такое отвращение в пришедших викингах, что они тотчас оставили монастырь, но при выходе зажгли здания и сожгли всех монахинь, которые с их игуменьей уподобились мученической смерти.

    Из монастыря Дарема, в Норфолке, все монахини были прогнаны; в Тинемуте они сожжены были в маленькой церкви, куда убежали укрыться. Разорение постигло и обитель Стенесгальм, основанную св. Хильдою для многочисленного общества монахинь. Тогда же сгорел и мужской монастырь Версмут, где воспитывался достопочтенный Беда. В самом деле, нельзя упрекать древние летописи, что они высказывают самые горькие сетования на лютое бедствие, посланное христианству в этих страшных полчищах, которые с северным ветром пришли из страны на ледовитом море и, подобно пагубной буре, пронеслись по всем пределам Британии от одного морского берега до другого. Они почитают это наказанием Божиим за грехи английского народа и припоминают слова Господни пророку Иеремии: «От севера откроется бедствие на всех обитателей сей земли» (Иер.: I, 14).

    В Восточной Англии царствовал король Эдмунд, храбрый и сильный юноша, потомок древнего саксонского королевского рода, прославляемый в летописях за христианскую жизнь, честность и кротость, за что и причтен был по смерти к лику святых. Он имел с норманнами жестокую, кровопролитную битву 20 ноября 870 года. Его войско было разбито, сам он пал, с ним погиб также епископ норвичский, Гумберт. Эдвольд, брат Эдмунда, в безутешном горе о его смерти и несчастье страны, расстался с миром и, подобно пустыннику, жил на одном хлебе и воде в монастыре Кармуте, в Дорсетском графстве.

    Норманны покорили всю Восточную Англию, а в следующем году обратили оружие на Уэссекс, перебрались через Темзу и пошли к королевскому замку Ридингу, или Редингаму, лежащему в Беркском графстве, на южном берегу Темзы. Одна часть войска, под начальством двух ярлов, отправилась грабить окрестности, между тем как другая начала копать вал на правой стороне замка между р. Темзой и Кентом. Этельвульф, альтерманн в Беркском графстве, при Энглафельде напал на грабившую толпу, Бой был упорный; один из ярлов пал со многими норманнами, другие спаслись бегством.

    Спустя четыре дня двинулся к Ридингу Уэссекский король Этельред с братом Альфредом и войском. На равнине перед замком встретился с ними норманнский отряд. Они совершили нападение, одну часть норманнов перебили, другую преследовали до их укрепления. Но в эту минуту все норманнское войско соединенными силами бросилось изо всех ворот на англичан. Началась отчаянная битва. Альтерманн Этельвульф пал, англичане были разбиты и обратились в бегство. Но спустя четыре дня оба войска сошлись опять при Эсцедуне (Асдоун). Норманны поставлены были двумя отрядами в виде конуса, один под начальством двух королей, другой — всех ярлов, там находившихся. Увидев это, англичане также построили и разделили свое войско. Сам Этельред, начальствовавший одной частью, начал сражение с отрядом под командой королей; его брат Альфред с другой частью пошел на ярлов. Битва началась страшным военным криком; с обеих сторон сражались с большим ожесточением: самый жаркий бой происходил около маленького кудрявого деревца, которое, по уверению современного летописца Ассерия, он «видел своими глазами».

    На стороне норманнов было выгодное положение, потому что они занимали высоту. Но англичане сражались за свободу и отечество, за все для них драгоценное и святое. Один из норманнских королей[45] и пять ярлов пали,[46] все поле битвы было покрыто трупами убитых, англичане одержали полную победу и гнали разбитое войско всю ночь и весь следующий день. Однако ж, как ни решительно описывают летописи поражение норманнов в этой битве, но спустя две недели опять они сражались с англичанами при Басинге, в Хэмском (ныне Саутгемптонском) графстве: счастье повернулось, и норманны разбили соединенные войска Этельреда и Альфреда. Два месяца спустя они выиграли другую битву с этими королями при Мертоне, в графстве Суррей. Потом разбили Альфреда на южном берегу реки Биллей, неподалеку от Вильтона, в Вильтском графстве.

    Битва следовала за битвою: в промежутках случалось много стычек днем и ночью. Храбрый Уэссекский король Этельред умер от ран, полученных в сражении с норманнами: ему наследовал, брат Альфред. Неприятели заключили с ним мир в 872 году, перезимовали в Лондоне, провели следующий год в Восточной Англии и Нортумберленде и в 874 году вторглись в королевство Мерсию. Тамошний король Бургред бежал за море в Рим, где и умер. Норманны, покорив всю Мерсию, поставили в ней королем Цеольвульфа, природного англичанина, Бургредова подручника, с условием, чтобы он миролюбиво возвратил им Мерсию, если они пожелают, для верности дал бы заложников, обязался клятвою во всем повиноваться им и честно платить положенную дань. Для собрания ее Цеольвульф обходил всю страну, у многих оставшихся поселян отнимал последнее, принуждал купцов отдавать все имущество, притеснял вдов и сирот и терзал невыразимыми муками монахов и священников, чтоб вынудить у них признание, где спрятаны церковные и монастырские сокровища. Такие варварские поступки не понравились норманнам: справедливые в этом случае, они низложили его и ограбили дочиста; он умер в бедности.

    В Англию прибывали постоянно новые войска из Скандинавии; на помощь им явились короли Олаф и Мвар с хорошо вооруженным флотом из 200 судов, Воюя с Англией и покорив большую часть ее, они в то же время получили возможность делать иногда набеги в Шотландию. Угнетенные пикты позвали их на помощь и уступили им свои права на эту землю. По силе этого права, братья Ингвар и Уббе прибыли с многочисленным флотом к берегам полуострова Фива (земля в Шотландии между устьями рек Форта и Тея). Там, и в соседней стороне Лотиане, норманны свирепствовали огнем и мечом; испуганные жители, бросив все, бежали в горы и леса. И здесь, как и везде, жестокое разорение постигло церкви и монастыри.

    Бесчисленная толпа монахов и священников искала спасения где могла: некоторые прятались в горных расселинах и пещерах, где страдали от голода и жажды и едва оставались живы, другие с епископом Адрианом бежали на остров Маю (Мая), в тамошний славный монастырь. Но и там их нашли норманны: изрубив епископа и монахов, они разорили монастырь совершенно.

    Между тем шотландский король Константин призвал к оружию весь свой народ и собрал многочисленное войско, с которым пошел на норманнов. Они расположились в двух станах по обеим берегам речки, называемой у туземцев Левин. От продолжительных проливных дождей на этой речке столько прибыло воды, что нельзя было переходить eе вброд, станы были отрезаны друг от друга, не стало никакой возможности для одного помочь другому. Заметив это, Константин со всем войском двинулся в ближайший к нему стан под начальством Уббе. Последний не находил выгодным покидать крепкое положение и при тогдашнем состоянии вступать в бой с неприятелем.

    Но в это время Константин напал на отдельные шайки, бродившие по стране и пробиравшиеся в стан с награбленной добычей, и истребил их. Это привело норманнов в бешенство: они хотели, чтобы вожди вели их в бой. Уббе представлял неосторожность и опасность сражения со всеми шотландскими силами в то время, когда нельзя ожидать никакой помощи, ни выручки от другого отряда: вода отделяла их от него; он убеждал остаться в крепком стане и ожидать лучшего случая. Не слушая ничего, думая только о павших товарищах и о долге мести, норманны с диким воплем требовали битвы. Против воли повел их Уббе и приготовил все к бою.

    На норманнах поверх кольчуг надеты были платяные кафтаны блестящей белизны, с красной оторочкой; в руках у них были короткие острые мечи, такой формы, что могли больше колоть, нежели рубить, и пронзали всякие латы. Такое вооружение великанов, подходивших в боевом порядке, с первого взгляда навело страх на шотландское войско. Но, полагаясь на превосходство в числе, они ободрились и открыли сражение громким воинским криком. Бились упорно с обеих сторон, развязка долго оставалась неизвестной, пока один шотландский отряд не зашел в тыл норманнам и не окружил их совершенно.

    Тогда они отчаялись во всяком счастливом успехе и победе: каждый сражался за свое спасение. Многие убиты были в бегстве к стану, другие бросились в ров, окружавший стан, очень многие кинулись в реку, стараясь спастись вплавь, и большая часть их потонула; но Уббе и другие с ним счастливо достигли противоположного берега и перебрались в другой стан.

    Два дня проводили шотландцы в шумной радости от одержанной победы; уверенные в таком успехе над другим отрядом, считали его уничтоженным; гордясь победой, отзывались о нем с презрением, вперед делили будущую добычу, очень важно рассуждали, как поступить с пленниками, и бросали жребий, убить ли тотчас норманнских вождей или оставить в живых для потехи и насмешек над ними. В таком развлечении они дожидались, когда река войдет в берега, потом перешли ее и двинулись к другому стану. Он раскинут был недалеко от берега по отлогим излучистым утесам; собранные в груду камни служили для него вместо вала. Под защитой этого крепкого стана на выгодной местности, норманны не пали духом от прежней потери; эта невзгода и чувство мести еще больше подстрекали их на отчаянный бой, к которому они готовились бодро и весело.

    Их боевой порядок был устроен так: на правом крыле стал Уббе с 6000 человек, Буерн, или Бруерн, выходец-англичанин, распоряжался левым, состоявшим частью из англичан и пиктов; Ингвар, брат Уббе, начальствовал серединой и остальным войском. Он говорил речь войску, убеждая сражаться храбро: награда за их мужество — весь Альбион и все его сокровища; общая гибель и позор, который покроет кончину храбрых, будут верным последствием их бегства; он клялся богами, что не вернется в стан, кроме как победителем, и убеждал всех подражать ему. Все войско отвечало ударами в щиты и стуками оружия: это означало, что они разделяют его мнение. С решимостью победить или умереть они пошли на неприятеля. Каждое крыло шотландского войска состояло из 10 тысяч человек; правым начальствовалл Этус, брат короля, левым — некто Дункан Атоль, сам Константин — серединой. И он ободрял свое войско, благодарил за храбрость, оказанную в прежней битве, убеждал не позорить трусостью или постыдным бегством такую славную победу; им нечего бояться неприятелей, страшных не только храбростью, сколько исполинским ростом; их легко победить и истребить, если, храбрые шотландцы пойдут на них с обычной неустрашимостью.

    Константин знал обыкновение норманнов — быстро и стремительно бросаться в бой; он велел своим не нападать на них, а остановиться и выжидать нападения. Он хотел, чтоб неприятели утомились от долгого и скорого похода, и рассчитывал, что они усталые прибудут на место сражения, — тогда успешнее можно напасть и уничтожить их. Но заметив, что шотландцы не двигались, норманны, как опытные на войне, остановились, тихо продвигались вперед, несколько минут отдыхали, чтоб прийти на бой со свежими силами, потом пустили тучу стрел и дротиков и ринулись на неприятеля. Шотландцы привыкли нападать всегда первыми, на всем ходу, с громким криком, который считали средством напугать врага и воспламенить к бою друг друга, но тут они оробели и смутились, видя, что на них нападают в противность их обычаю. Сначала отступили крылья; потом норманны со всех сторон напали на обнаженную середину. В этом бою пало 10 тысяч шотландцев. Константин был схвачен в бегстве, отведен в пещеру, и там отрубили ему голову. В память того пещера получила название «черная», а потом «чертова». Его брат Этус с трудом спас остатки разбитого войска.

    Это случилось в 874 году, когда норманны покорили Мерсию и выгнали тамошнего короля Бургреда. Рассказывают, что потом они воевали с пиктами, беспрестанно делали набеги на страну, и стратклудензы — народ, живший прежде в графстве Галлоуэй, в Шотландии, но вышедший оттуда, по причине непрестанных нападений пиктов и скоттов, и поселившийся на реке Клайде, в северном Уэльсе, — не менее терпели от норманнов, рассеявшихся повсюду. Последние вторглись и в Камберленд, не пощадили также южного Уэльса.

    Между тем норманны окончили покорение всей Нортумберлендии и Восточной Англии, основали в этих странах свои государства, разделили между собой землю и начали заводить там. прочные поселения. Потом, как будто согласясь общими силами покорить всю Англию, норманнские войска бросились со всех сторон на Уэссекское королевство. Король Альфред приведен был в самое горькое положение: покинутый всеми, с немногими приверженцами, он блуждал по лесам и болотам Соммерсета, где нашел убежище в Этелингее (Этильнее), в болоте, где водилось много диких коз и других зверей. Это неприступное место ограждалось со всех сторон другими болотами и лесами; к нему вела только одна тропинка между двумя замками. Тут пробыл Альфред многие месяцы и жил только тем, что мог достать в торопливых набегах. Между тем норманны наполнили весь Уэссекс. Тогда множество англичан покинули отечество и бежало за море на берега Франции.

    И Девоншире, на реке Tee, находился замок Кинвит, ныне разрушенный. Он имел крепкие стены и был неприступен со всех сторон, кроме восточной. Туда удалились многие из людей и воинов Альфреда. Норманны осадили его, но не могли взять приступом и довольствовались осадой, чтобы голодом и жаждой принудить осажденных к сдаче. В отчаянии, не имея другого выбора, кроме голодной или славной смерти, англичане однажды на рассвете сделали неожиданную сильную вылазку. Она имела успех. Норманнский вождь пал, большая часть его войска истреблена, остальные спаслись в лесах или на судах. Англичанам досталось и священное знамя Рафан, или Равен, вышитое в утренние часы тремя дочерьми Лодброка, сестрами Ингварa и Уббе: посередине был изображен ворон, который, когда знамя несли в сражение, махал распущенными крыльями или опускал их неподвижно, в первом случае предсказывая победу, в последнем — поражение.[47]

    Этот успех оживил мужество англичан, Альфред вышел из лесов, служивших ему убежищем: народ обрадовался, увидев его; в короткое время король собрал многочисленное войско. Одно из главных норманнских полчищ, под начальством короля Годруна, или Гитро (как называют его некоторые летописи), зимовало в Чипиенгаме, в Вильтшире, и овладело тамошним королевским замком. Туда направил поход Альфред.

    Норманны раскинули стан на Браттоне, крутой и высокой горе, севернее Эддендуна (Эгандун), где видны еще следы их рвов и вала. Но почему-то (о чем молчат летописи) они оставили это крепкое положение и спустились к подошве горы. Тут напал на них Альфред и одержал полную победу. Остатки разбитого войска бросились в лежавший поблизости замок. Король обложил его и целые две недели держал норманнов в осаде. Мучимые голодом, они желали переговоров, обещали удалиться из королевства Уэссекского, предлагали заложников; число и качество их предлагали на его выбор, не требуя таких же с его стороны. На подобных условиях они ни с кем еще не заключали мира. Альфред боялся довести их до отчаяния и согласился на перемирие. Спустя семь недель Годрун с 30 храбрейшими из своих людей пришел к Альфреду в Альре (Aulre), в Соммерсете; и там принял христианскую веру, и сам Альфред был его восприемником.

    Король представил ему Восточную Англию на тех же условиях, на каких владел ею король Эдмунд, так что Годрун должен был признать верховную власть Уэссекского государя. Границею между обоими королевствами была река Темза и Лига (Леа, впадающая в Темзу); от истоков последней пограничная черта шла вдоль р. Уза в Ветлингастрит. Никто, ни свободный, ни раб, не могли без позволения переходить из одного королевства в другое. Торговля между жителями обоих государств разрешалась, но с условием, чтобы всякий, желавший купить в соседней земле скот или другое что нужное, представлял ручательство, что он отправился из своего государства для честного ремесла и ехал мирно. Денежное наказание за неумышленный смертельный удар (mannsbot) полагалось одинаково для датчанина (норманна, скандинава) и для англичанина, и за убийство того или другого назначено восемь с половиной марок золота; выкупные деньги за убийство также полагались в одинаковом количестве, именно по 200 шиллингов. Если обвинялся в убийстве кто-нибудь из королевских тегнов (слуг), то он мог поручиться за себя присягой 12 других тегнов; всякий другой тегн, меньше королевского, мог также оправдаться присягою 11 лиц его звания и одного его королевского тегна; это также имело силу во всех тяжбенных исках, свыше 4 марок золота; но кто не мог оправдать себя установленным порядком, должен бтлл вносить втрое больше.

    Такого содержания был договор, заключенный между королями Альфредом и Годруном, с согласия мудрых англосаксонских мужей и всех жителей Восточной Англии: они скрепили его клятвою за себя и своих потомков, рожденных и нерожденных. Норманны были сильны в Нортумберленде и Восточной Англии. Альфред, не имея достаточных средств для их совершенного изгнания из Англии, и в радости, что спас свое наследное королевство, полагал полезнее оставить их в мирном владении покоренной страною; он рассчитывал, что эти страшные войска, добывши себе недвижимую собственность и поселившись прочно в основанных ими государствах, будут вести жизнь спокойнее. Он хотел видеть в них друзей, нежели врагов. Его королевство на некоторое время получило отдых от дальнейших нашествий.

    Но уже в 879 году приплыл сильный флот викингов, вошел в Темзу и зимовал в Фульгаме (Fullanham), в Миддлсекском графстве, впрочем, на следующий год удалился и направился к Генту во Фландрии. Другое войско викингов в 884 году прибыло в Англию из Франции; оно осадило Рочестер на восточном берегу реки Medway, поспешно стало строить укрепление у городских ворот, в других местах также делало окопы, но встретило сильное сопротивление у жителей города, храбро оборонявшихся до прибытия войска Альфреда. Тогда викинги вынуждены были снять осаду и воротиться на суда с такой поспешностью, что оставили пленных и лошадей, приведенных из Франции. Однако ж Альфред, до 886 года, после долгой осады, смог снова завоевать Лондон, сделавшийся добычей других викингов.

    Во все это время викинги жили на острове в устье Луары, откуда постоянно делали набеги по обеим берегам этой реки. Франция, несмотря на сильное нападение норманнов на Англию, не была оставлена в покое. Фландрия, также и Аквитания, были посещаемы и подвергались грабежам изредка. Викинги, жившие на Луаре, в своих набегах ознакомились с местностью Анжера и поняли выгоды, какие представлял этот город как хорошее оборонительное и крепкое место. Норманны вообще имели хороший взгляд при выборе положений и умели разумло пользоваться местами, укрепленными природой или искусственно. Их успехам в Англии немало помогало умение извлекать выгоды из покинутых римских станов и окопов.

    Анжер имел от природы защиту в своей возвышенной местности, господствовавшей над всей страной; притом хорошо укреплен был искусственно: его ограждали высокие римские стены и замок, лежащий на утесе, на берегу реки Мэн (Maine). Французы оставили без гарнизона это важное место. Викинги взяли город и замок (в 873 году), снесли туда добычу, привели жен и детей, поправили стену и рвы и выбрали это место своим главным станом.

    Карл Лысый как бы очнулся от сна. Предприятие викингов привело в ужас всю Францию. До тех пор они выбирали острова становыми местами, довольствовались опустошением твердой земли в разных точках, теперь увидели, что они утвердились посреди государства. Как обладатели Анжера, они могли окружить себя военными способами и наконец покорить все королевство. Карл Лысый распорядился набрать воинов по всей Франции с такой настойчивостью, какую редко в нем замечали; однако ж притворялся, будто его великое вооружение имело целью Бретань. Ему хотелось застать врасплох норманнов и не допустить их принять необходимые ответные меры.

    Саломон, бретанский король, в это время союзник и друг Карла, знал намерения этого государя и действовал сообща с ним. Оба собирали войска. Но вместо того, чтобы выступить в поле друг против друга, как неприятели, они соединили свои силы, в одно и то же время двинулись к Анжеру и осадили это место. Они сделали нападение всеми возможными военными машинами, древними и нового изобретения, За то норманны скатывали на осаждающих огромные камни и отгоняли их. Тогда король бретанский начал отводить реку Мен в широкий и глубокий ров, чтобы флот норманнов посадить на мель и овладеть судами, стоявшими на реке у подошвы утеса, на котором стоял замок. Это намерение смутило норманнов: они находили себя не в силах помешать тому и не знали достаточно природы и свойства страны, чтобы видеть, как невозможно было для осаждающих продолжение начатых работ.[48] Они отправили послов к Кирлу и дали знать о своем намерении вести переговоры. Французское войско страдало от голода и жажды и было утомлено долгою осадой. Карл охотно пошел на переговоры. Норманны возвратили часть награбленной добычи и дали заложников для уверения, что они в назначенный день очистят Анжер; до конца зимы они должны жить в обыкновенном пристанище на острове Луары и до того времени могли вести торговлю; все, желавшие принять христианскую веру, получили позволение поселиться во Франции; прочим предоставлялось оставить эту страну.

    Между тем как во Франции радовались избавлению от опасности, угрожавшей государству, в Бретани вспыхнул мятеж: Саломон был низложен и убит; появились партии, одна из которых пригласила на помощь норманнов с берегов Луары. Беспокойства в Бретани еще продолжались, и норманны еще не покинули этих стран, как вошел в Сену новый флот викингов, состоявший из ста судов, в сентябре 876 года. Карл Лысый, после смерти племянника, Лотаря II, в 869 году, увеличивший свое государство частью земель покойного и вскоре потом, с кончиною другого племянника, императора Людовика II, в 874 году, получивший Италию с императорским саном, этот Карл, увенчанный тремя коронами, должен был обложить народ чрезвычайною податью, чтобы купить у норманнов мир и склонить их оставить Сену. В 876 году, 28 августа, умер Людовик Баварский, король Германии; его три сына, Карломан, Людовик и Карл, разделили между собой королевство отца. В следующем году кончил жизнь и Карл Лысый во Франции; его сын и наследник, Людовик Косноязычный, после недолгого царствования также умер, в 879 году, и оставил государство двоим сыновьям, Карломану и Людовику, которые царствовали вместе.

    В их правление норманны бросились большими массами на Францию и Нидерланды, вторглись также и в Германию. В Англии Альфред нанес удар по их могуществу, ограничил их господство Нортумберлендом, Восточной Англией и Эссексом, многих из них склонил обратиться в христианскую веру, но другие их толпы, не желая стеснять себя такими пределами или предпочитая тревожную жизнь викинга скромному быту, перебрались на противоположные берега твердой земли. Туда же прибыли с севера новые норманнские войска. Это случилось в то самое время, когда викинги на Луаре проникли до Амбуаза и заняли его, но в день св. Андрея, 30 ноября 879 года, короли Карломан и Людовик напали на них и разбили на р. Бигене, притоке Соны.

    Вновь прибывшие викинги высадились во Фландрии, взяли город Теруан, вошли потом в Шельду, разорили монастыри на этой реке, опустошили большую часть Брабанта, разрушили церкви, взяли в плен множество жителей.

    Они зимовали в Генте и оттуда делали набеги на окрестности, взяли Дорник (Турне), ограбили его, разрушили городские стены, жителей увели в плен. Немецкий король Людовик, храбрый воин, праздновал Рождество Христово во Франкфурте, в 879 году, и ездил оттуда во Францию для переговоров с Карломаном и Людовиком. На обратном пути в Германию, в Шарбонньерском лесу,[49] между Маасом и Шельдою, он встретил сильный норманнский отряд, шедший в беспорядке, с огромной добычей к своим судам ни Шельде. Пользуясь таким выгодным случаем, Людовик напал на норманнов и совершенно разбил их: уцелевшие от смерти бежали в соседнее поместье, где наскоро укрепились. Сын Людовика, Гуго, увлекшись с пылкостью юноши, преследовал их и напал на это укрепление, но он был ранен и взят в плен и спустя несколько минут умер от ран. Ночью норманны сожгли своих убитых и потом отправились на суда. Людовик, в глубоком горе от смерти сына, продолжал путь в Германию.

    Из Гента, где норманны долгое время имели свой главный стан, и из Куртре, где проводили зиму, они беспрестанно делали набеги по рисам Шельде, Ли или Лейе и Самбре, посещали страну Менапье, между Рейном и Шельдою, брали замки, разоряли монастыри. Короли французские, Карломан и Людовик, занятые войной с одним из самых знатных подручников, герцогом Бизоном, объявившим себя королем Бургундии, послали храброго аббата Гослена для сопротивления норманнам на Шельде.

    Гослен разделил войско, чтобы напасть на них с двух сторон. Норманны разбили оба отряда. Ободренные успехом, они вторглись дальше и страшно свирепствовали между Шельдой и Соммою. Частью взяли и разорили, частью шрибили они замок Альденбург близ Остенде, Арденбург и Остбург при Слюи, Герлсбеку, или Гелеску, близ Алоста, Ваттен при Уденарде, Фурнес, Гронебергу, Лонгамарку, Сперлиак, Стеенворде, Поперинген, Вестен, Комин и Вервик, Эре, Мервилль, Гаарлебеке, Аальст, Петегем, Эйгам, Кассель, Булонь, Байлейль, Уденарде, Иперн и Антверпен, кроме того, монастыри Вормгут и Бурбург со многими другими, и в том числе известный в северной истории Тургольт. Дороги и леса кишели беглецами всех возрастов и сословий: монахи и монахини бродили из места в место со святыми мощами и искали для них убежища в самых далеких странах.

    26 декабря 800 года норманны вступили в Аррас, опустошили этот город и разорили монастырь Сен-Вааст, посетили окрестности и всю страну до Соммы, взяли города Сент-Омер и Камбре, ограбили и разрушили все лежавшие на Скарпе монастыри, потом с бесчисленной добычей воротились на флот и в стан на Шельде, ведя с собою большое число пленных и лошадей со множеством другого скота. Другие викинги прошли таким же образом Фрисландию, страны, лежавшие на нижнем Рейне, ограбили город Берген оп-Цоом, потом вошли в Ваал, отправились на зимние квартиры в Нимвегене, утвердились там и обнесли город валом и рвом.

    Король Немецкий, Людовик, пошел туда с великим войском и осадил викингов, но ничего не мог сделать, потому что норманны хорошо укрепились в этом сильном замке. Наконец заключили договор, чтобы король снял осаду, а норманны оставили его королевство. Разрушив замок и укрепления, они отправились к устьям Рейна. Но стоявшие станом на Шельде запаслись множеством лошадей, делали набеги верхом по всему протяжению страны; через Теруан пришли они в монастыри св. Рихария (Сен-Рикье) в Понтье и св. Валерики (Сен-Валери) на Сомме, посетили все приморские места, потом пошли на суда с богатою добычей, но тотчас опять вернулись, перешли Сомму и проникли до города Бове.

    Король Французский, Людовик, приостановил военные действия в Бургундии, лучше сказать, он предоставил брату Карломану преследовать бегущего Бозона и пошел с победоносным войском в северные области государства для изгнания норманнов, продолжавших свои походы. В графстве Вомье при Солькуре, в деревне между Э и Аббевилем, близь истоков Соммы, он повстречался с норманнами, шедшими к Лавье и не ожидавшими нападения. Приготовив все к битве, Людовик ободрял воинов, просил бога о помощи и покрове и пел псалом, на который все войско отвечало: «Kyrie Eleison! (Господи помилуй!)». Сражение было кровопролитное; норманнов разбили, но ни их поражение не было так решительно, ни победа французов столь полная, как говорят некоторые древние источники, потому что к вечеру того же дня норманны сильно напали на французов, самонадеянных и беззаботных после победы. Началась новая жаркая битва; один отряд французов был истреблен; немногого недоставало, чтобы все их войско уступило поле сражения; однако ж Людовик победил в другой раз своим присутствием духа и личной храбростью; несмотря на то он счел полезным отступить тотчас после боя, и так поспешно, что отступление походило на бегство.

    Полагают, что его кончина в следующем году[50] была следствием чрезвычайных усилий его в этой битве (она происходила в августе 881 года).

    Норманны воротились в свой стан в Генте. Один их отряд сухим путем и водою потянулся к Маасу и укрепился на месте, названном в летописях Гаслу, или Гаслак,[51] и мне Эльслое, деревня в двух французских милях от Маастрихта, ниже Венлоо на Маасе. Оставшиеся в Генте викинги возобновили вторжения в северную часть Франции. Король Людовик построил укрепление Стромс, ныне Эструн, вблизи Арраса, но не нашел никого, кто бы взялся защищать его. Норманны снова дошли до Соммы, осаждали напрасно Дуе, но овладели Перонною, как замком, так и городом. Стоявшие станом в Гаслу рассеялись оттуда по Брабанту, Литтиху, по всей речной долине между Кельном, Майнцом и Маасом. Они покорили и ограбили города Литтих, Маастрихт и Тонгерн со всеми окрестными деревнями, церквями, монастырями.

    Тогда же они посетили и Аахен, прежнее пребывание Карла Великого. Большой, великолепный императорский дворец служил для норманнов конюшнею и целые 80 лет после того, до времени Отгона Великого, находился в совершенном запустении. Кельн, Бонн и Кобленц попали под власть норманнов. Из Кобленца, где река Мозель впадает в Рейн, они продолжали свой путь вверх по течению последней реки и ограбили города Майнц и Вормс. Потом вошли также в реку Мозель, разрушили город Трир и проникли до Меца. Епископ города Меца, Вало, с архиепископом Трирским, Бертульфом, и графом Адельгардом собрали войско. Норманны разбили его. Цюльпих, Юлих, Нюис, Музон были обращены в пепел; в городе Бингене избиты жители, не убежавшие в леса. Приведенные в отчаяние потерею собственности, поселяне собрались и пошли на норманнов, но эти бросились на подходивших с ужасным воинским криком и легко рассеяли толпу, предводимую дурно. Огромная добыча приобретена была в этих набегах и отнесена в Гаслу.

    Немецкий король Людовик умер в начале 882 года после долгой болезни, останавливавшей его от более деятельной войны с норманнами; его брат, Карломан, храбрый король Баварский, умер еще за два года перед этим; младший из братьев, уже прежде император и повелитель Италии, теперь сделался королем всей Германии. Он собрал сейм в Вормсе для совещания с вельможами государства о мерах к освобождению страны от норманнских полчищ. По приговору сейма, Карл собрал на нижнем Рейне сильное войско из ломбардов, алеманнов, тюрингенцев, саксонцев, франков и фризов, другое войско из баварцев и австрийцев собралось несколько выше на Рейне. Обе армии соединились при Андернахе; оттуда со всеми силами Карл пошел к Гаслу и осадил укрепленный норманнский стан в июле 882 года. Эта осада кончилась тем, что император, вождъ такого многочисленного войска, обложил церкви и монастыри податью и заплатил норманнам многие тысячи фунтов серебра и золота, чтобы они добровольно вышли из Гаслу и оставили его королевство. Норманны обошлись надменно с императорскими послами. Карл должен был дать, заложников, прежде чем Готфрид, знатнейший из четырех королей, начальствовавший у норманнов, вышел из стана для свидания и личных переговоров с императором. Тогда, по старому обычаю, на одной высоте был поставлен щит со знаком перемирия.[52] Готфрид получил от Карла также графства и поместья во Фрисландии, которыми владел прежде Рерик, северный вождь; сверх того Карл обещал женить его на Гизеле, дочери короля Лотаря II, и быть его крестным отцом, когда он обратится в христианскую игру. Осада была снята, императорское войско распушено, и викинги отправили на родину 200 судов с добычею и пленниками.

    На остальных судах они возвратились во Францию, вошли в Сомму, учредили главное пребывание в Амьене, проникли до Лаона и оттуда до Реймса. Гинкмар, тамошний епископ, велел отлить две золотые чаши, чтобы склонить их к пощаде города. Не доверяя, однако ж, их честному слову, ночью он убежал с драгоценностями соборной Реймкой церкви за реку Марну в местечко Эперне; норманны ограбили всю окрестность и вошли в Реймс, но не причинили никакого насилия городу, ни даже городским церквям и монастырям.

    Из Реймса они направились в Суассон: их замыслы клонились к тому, чтобы покорить всю страну от Шельды до Луары. Карломан, после смерти брата Людовика царствовавший один во Франции, вышел из Бургундии, почти завоевавши ее, в поход против норманнов. Они захватили врасплох рассеянные их отряды и многие истребили, однако ж не приобрели существенных выгод, Норманны в Генте и Амьене помогали друг другу в предприятиях, овладели Фландрией и Пикардией, оттеснили французское войско, жестоко свирепствовали везде, где проходили. Карломан, отчаявшись силою оружия одолеть этих храбрых и привычных к войне людей, наконец вынужден был вести с ними переговоры и, подобно своим предшественникам, купить деньгами отступление норманнов, Он заплатил им 12 000 фунтов лучшего серебра. Норманны обещались не тревожить его государство в продолжение 12 лет. Потом сожгли свой стан, очистили Амьен и удалились. Карломан следовал за ними издали с войском, чтобы лично удостовериться в их отступлении. Они разделились на два отряда: один сел на суда в Булони и отплыл в море, другой пошел в Брабант и выбрал для зимовки Левен на Диле.

    Вскоре потом, в декабре 884 года, Карломан был, по несчастию, ранен его людьми на охоте за кабанами и после немногих дней умер. Королем Франции, по выбору французов, стал тогда Карл Толстый, император и король Италии, таким образом соединивший на себе две короны Карла Великого. Ожидали, что такое великое могущество, соединенное в одном лице, избавит империю от опасности сделаться добычею норманнов. Но для действительной силы нужно нечто более венца. Карл несколько раз посылал из Франции и Рейнских земель войска против норманнов — эти смеялись над ними: «Зачем пришли вы? — спрашивали их. — Вам совсем было не нужно приходить к нам. Мы хорошо понимаем, вам хочется, чтобы мы опять навестили вас: мы сами думаем сделать то же». Они вторглись во Фрлпцию, утверждая, что вели переговоры с королем, а не г народом, потому и не считают себя обязанными в отношении к преемнику по тому договору, который они заключили с его предшественником.

    На этот раз они проникли до Руана и переплыли Сену на небольших лодках, найденных на речном берегу, потому что их флот еще не прибыл. Навстречу им пошел Рейнальд, герцог Менский, с войском, набранным в Нейстрии и Бургундии, но он пал в первой битве; все его войско разбежалось. Норманны вошли в реку Уазу и осадили крепость Понтуаз. Стража вынуждена была сдаться из-за недостатка воды.

    Готфрид, получивший от императора землю во Фрисляндии, женился на Гизеле, дочери короля Лотаря II и сестре Гуго, графа Эльзасского. Гуго замышлял восстановить для себя королевство отца, Лотарингию. С этой целью он пошел в дружеские отношения и заключил союз со своим шурином; говорят, что он предлагал Готфриду половину Лотарингии, если им удастся завоевать ее. Император знал о переговорах этих храбрых людей и надеялся, чтобы их замысел не удался; но, не имея ни сил, ни мужества помешать им другим образом, прибегнул к мере самой вероломной, Готфриду хотелось, чтобы император увеличил его владения: при миролюбивых переговорах об этом с императорскими послами, графом Саксонским, Генрихом, и архиепископом Кельнским, Вилибертом, он и все его товарищи были коварно убиты. Когда же герцог Гуго, вызванный лестными обещаниями, пришел к императору в Гондревиль в Лотарингии, ему выкололи глаза и потом заключили в монастырь. Все норманны, до которых дошла молва о смерти Готфрида и коварном убийстве их соплеменников, озлобились чрезвычайно. Из Англии, из Нидерландов, из областей на Луаре, со всех сторон стекались норманнские полчища на берега Сены для отмщения императору и Франции за вероломный поступок с их соотечественниками: оттого и было сильное нападение их на Париж; оттого и свирепость, с которой они неистовствовали огнем и мечом в странах, где проходили. Ахилл не тащил бы вокруг Троянских стен Гектора, если бы тот не убил Патрокла.

    На расстоянии двух французских миль Сена была уставлена судами викингов; было этих судов до семи сотен, а число норманнов — до 40 000. Покорение всей Франции было их очевидным намерением. Его успех больше всего зависел от взятия Парижа.[53] Неизвестно, какая участь ожидала страну, если бы достался им этот хорошо укрепленный город и они со всеми силами приобрели твердое и надежное место посреди государства. Для Франции дело шло о войне на жизнь и смерть, Казалось, что с обеих сторон напрягали все силы после стольких разбоев и кровопролитных сражений за долгий период времени, под конец великой военной драмы, разыгрываемой норманнами во Франции.

    В последних числах ноября 885 года норманнский флот стал на одной высоте с Парижем. Кажется, что норманны задумывали еще выше подняться по реке Сене и вдруг всеми силами разлиться по Франции. Нечаянное препятствие встретилось им в крепких мостах, устроенных через эту реку. Сверх всякого ожидания они нашли город превосходно укрепленным, после их последнего посещения.

    Собственно Париж в то время ограничивался островом реки Сены;[54] оба предместья находились одно — на правом, другое — на левом берегу реки; они совсем не были укреплены; тут посреди хижин, лугов и пахотных полей лежали монастыри св. Мартина, св. Лаврентия, св. Германа, св. Женевьевы; все драгоценности и мощи святых перенесены из них в сам город, при известии о приближении норманнов. Париж, окруженный обоими рукавами Сены, защищался стеною и башнями, построенными по концам мостов, большого и малого, которые поддерживали сообщение города с предместьями.

    Эвдо, граф Парижский, сын Роберта Сильного, и Гослин, епископ Парижский, оба неустрашимые, храбрые люди и твердые характером, имели главную власть в городе; кроме них, начальниками были: граф Роберт, брат Эвдо, графы Рагенар, Утто и Этиланг с Сен-Жерменским аббатом Эбло. Осадым норманнским войском начальствовал Сигфрид, с титулом короля, но без королевства, один из тех, кто с Гитфридом защищал норманнский стан в Гаслу от всего императорского войска. Много было и других королей в том поиске: каждый начальствовал своим отрядом, но все признавали главноначальствующим Сигфрида. Как ни были норманны независимы в образе своих действий, однако ж охотно подчинялись воинскому порядку и слушались верховного вождя, зная, что это главное условие победы.

    Спустя два дня с прихода норманнского войска Сигфрид повел переговоры с епископом Гослином: желал свободного проезда в верхние пределы королевства, обещал не делать никакого зла городу, говорил, что питает полное уважение к епископу и графу Эвдо, но прибавлял, в виде предостережения, чтобы они приберегли себя и своих людей. Епископ отвечал, что император поручил ему оборону города, и он не позволит причинить никакого вреда его государству. Тогда Сигфрид грозил стрелами принудить его к сговорчивости. Немногие крепкие города могли противиться норманнам; внезапным нападением, страхом, их предтечею, хитростью и отважным приступом, часто также голодом и жаждою, они, без всяких осадных орудий, покоряли и разрушали города, укрепленные лучше Парижа. Раздраженные отказом епископа, норманны решились взять город силою; на рассвете следующего дня со стрелами и метательными орудиями напали на башню, на краю большого моста,[55] на правом берегу Сены.

    Бой был жестокий; епископа Гослина ранили; только к вечеру они прекратили нападение и вернулись на суда, таща с собою убитых. Но на другой день сильнее хотели овладеть башней, пускали множество стрел, бросали камни пращами и баллистами (blidor), пробивали дротиками деревянные укрепления. Так как не повезло им ни в чем, они сделали себе неприступные крыши из сырой колеи и под их защитой добежали до подножия башни, чтоб подкопать ее. Осажденные лили на них кипящее масло, воск, смолу и принудили оставить это намерение. Норманны напали опять и разбивали дубинками основание башни; сверху сыпалось на них разное оружие: их шлемы были унизаны стрелами, расписанные щиты, большие и малые, звенели от беспрестанно падавших на них камней, но осаждающие продолжали работу, прорубили отверстие и готовились ворваться, как вдруг сверху башни обрушилось на них такое множество камней и других тяжестей, что за один раз было раздавлено шестьдесят человек. Это положило конец нападению, и французы поспешили заложить пролом. Верхняя часть башни была деревянная. После напрасных усилий против каменной башенной стены норманны набросали под ней огромную поленницу дров и развели огонь, чтобы поджечь деревянную часть. Но проливной дождь потушил пламя и помог усилиям осажденных уничтожить пожар.

    Так нападали и оборонялись с одинаковым упорством с обеих сторон до самого декабря. В это самое темное и холодное время норманны позволили себе некоторый отдых. Однако ж держали город в осаде: главный их стан находился на правом берегу Сены, где, для защиты от нападения, они вывели вал из земли и камня вокруг церкви Сен-Жермен-ле-Ронд (ныне Auxerrois). Самые бойкие и нетерпеливые из них, не вынеся покоя, отправились в набеги то пешие, то верхом: грабили, жгли, убивали, свободных делали рабами, а рабов свободными; прогоняли феодальных господ, отдавали их поместья поселянам и мелким владельцам и многих привлекли на свою сторону. Так пробрались они по полям и лесам, через реки и горы, в окрестности Реймса и привели в ужас всю северную Францию.

    Фулько, архиепископ Реймский, преемник Гинкмара, в сильных выражениях укорял императора в медленности и беспечности о защите государства; самым настоятельным образом увещевал его спешить на помощь и выручку к Парижу, ключу Нейстрии и Бургундии: этот город, а с ним и Франция, теперь подвергаются опасности достаться норманнам. В другом письме к Святому Отцу он описывает всеобщий страх, наведенный норманнами на Францию, так что никто не отваживается выходить из ворот укрепленных мест. Папа, в ответе на это письмо, сожалеет об участи Фрипции и изъявляет глубокое сочувствие к бедствию страны. Таково было действие страха, внушаемого норманнами, что никакие междоусобия не возмущали спокойствия государства; партии стихли; взоры всех с тревожной боязнью обращались к развязке Парижской осады.

    Норманнский стан оживлен был великой деятельностью: там строили две крытые телеги неслыханной крепости и величины, каждая с шестнадцатью колесами, и такая просторная, что в ней могло помещаться до 60 человек; сделали покровы из воловьих шкур, под которыми могли стоять от 4 до б человек; строили также другие осадные оружия; день и ночь постоянно работали новые стрелы и щиты или поправляли старые.

    После таких приготовлений и отдыха на обеих стонах началась снова великая битва в конце января 886 года. Нападения норманнов были сильны и упорны: без непоколебимой твердости Эвдо, Гослина и Эбло и крайних усилий стражи и парижских граждан взята была бы твердая крепость, оплот безопасности города. С башни ничего не было видно внизу, кроме расписанных щитов, а наверху только тучи стрел и камней. Все ночи стояли норманны у подножия крепости и облегали ее: глубокие рвы наполняли трупами убитых пленников и зверей, виноградными ветвями, дерном, деревьями, землею и чем ни попало; составляли над головой у себя непроницаемую крышу из щитов, чтобы под их защитою работать и делать нападение; употребляли все силы, все искусство. Но непривычка и неумение обращаться с осадными орудиями делали бесплодными все их усилия против валов и стен. Неуклюжие телеги, вероятно, предназначенные для пробивания стен, встали на дороге, потому что лошади, их тащившие, возницы и даже сами изобретатели этих подвижных крепостей были перебиты стрелами и непрерывным каменным дождем с башен, а потому норманны не могли сделать ничего лучшего, как отвезти в леса эти неудобные орудия. Не успешнее действовали и их стенобитные машины: сначала неровная местность затрудняла их движение; потом осаждающие пробивали и портили эти орудия каменными пращами и обитыми железом бревнами.

    Норманны придумывали другие способы: наконец, после неудачных опытов, напали на средство, ужаснувшее осажденных. Они нагрузили две барки бревнами, положили на них множество сухих дров, стащили канатами в воду, зажгли и пустили вниз по течению, чтобы сжечь мосты и отделить башню от всякого сообщения с городом. При виде этих горящих пирамид многие жители города упали духом и в страхе думали, что все погибло; тотчас зазвонили во все колокола, что обыкновенно делали в крайней опасности; умоляли о помощи св. Германа; люди набожные спешили к мощам святых; смелые бросились к мостам толпами. Со звуком рогов, бряцаньем оружий и колокольным звоном сливались стенания детей и женщин.

    На противоположном берегу стояли густой массой норманны: весь этот шум они слушали с живой радостью, будт в ответ на это били в щиты и со страшными криками восхищались прекрасной картиной. Но Эвдо, Гослин и Эбло, во главе граждан и стражи, работали изо всех сил камнями.

    Бревнами и другими орудиями для защиты мостов от грозящей опасности; после великих усилий им удалось удержать в отдалении горящие барки и набросать на них столько камней, что они стали опускаться на дно и потонули. Целых три дня постом и благодарными молениями к Богу праздновали спасение города от угрожавшей ему погибели. Но вскоре потом река Сена от великой прибыли воды так стремительно понеслась к малому мосту, что он обрушился к середине; башня, его охранявшая с одного конца, и ее стража из 12 человек были отрезаны. Французы спешили поправить повреждения, но норманны подоспели скорее со своими судами, окружили конец моста, сделали нападение на башню, взяли ее и сожгли. С этой же стороны пытались взять приступом город; однако ж были отражены с большим уроном: многие потонули в Сене, двое из их королей пали. Тогда часть войска пошла на грабеж и опустошила страну между Луарой и Сеной. Это побудило осажденных отважиться на вылазку и напасть на норманнский стан, но неприятель был осторожен и отразил нападение.

    В то время (это было в феврале) граф Саксонский и Гюрингенский, Генрих, опытный в военном деле, пришел на берега Сены с сильным императорским войском. Он сильно пострадал в походе от дождей и холодной погоды, особенно потерял много лошадей, но принес много съестных припасов, что было главное для осажденного города. Он и Эвдо соединили свои силы и решились вместе напасть на укрепления норманнов. Это нападение кончилось несчастливее прежнего: после жестокого боя норманны отразили соединенные войска. За все три месяца, не успев ничего сделать для освобождения Парижа, граф Генрих удалился со своим войском, потому что осажденные начали чувствовать недостаток в съестных припасах. На это же расчитывали и норманны, когда не удались им все попытки взять приступом город. Сами они снабжены были вдоволь всем нужным, имели много разного скота и сохраняли его в церкви Сен-Жермен-де-Пре, обращенной ими в скотный двор. Не было также недостатка в оленях и дичи, потому что они усердно охотились и владели всей окрестностью. Ради развлечения они затевали разные игры, забавлялись ими и ограничивались строгой осадой города, чтобы принудить его голодом к сдаче.

    Между тем Сигфриду наскучила долгая осада: за себя и свой отряд он уговорился с епископом Гослином оставить Сену, получил 60 фунтов золота и удалился искать счастья в другом месте. Остальное войско продолжало осаду. Синрик, один из норманнских королей, дал клятву не оставлять Францию прежде, чем доплыв до истоков Сены. Но вскоре он утонул в этой реке с 50 викингами, вероятно, оттого, что слишком нагружено было судно.

    Между тем недостаток в съестных припасах с каждым днем становился чувствительней в Париже. Следствием были голод и заразные болезни. Смертность до того усилилась, что для погребения мертвых едва доставало живых. Один из храбрейших защитников города, тот, кто ободрял упавших духом жителей в самые отчаянные моменты и первый во всех битвах подавал личный пример неустрашимости и мужества, епископ Гослин, наконец пал под тяжестью постоянных усилий и умер вскоре после договора с Сигфридом. Смерть его еще более уронила мужество парижан: многие из знатных покинули город, остальные с жалобными воплями требовали переговоров с неприятелем.

    Граф Эвдо, на котором одном лежала теперь оборона Парижа, всеми силами противился сдаче города и явился к императору для ускорения помощи. В его отсутствие аббат Эбло принял начальство. С каждым днем осажденные теряли надежды и мужество и настойчиво требовали сдачи Парижа. Вдруг одному из знатных привиделся сон, в котором Бог указывал ему на небесные силы, защищавшие стены и охранявшие город. Мужество парижан ожило, потому что этот сон видел человек, разделявший общее мнение народа о переговорах с норманнами и хотевший спасаться бегством. Толковали, что сновидение сделано св. Германом; утешали себя заступничеством этого святого: вынесли его мощи и носили их с крестным ходом вокруг городских стен.

    Утешенные и обнадеженные помощью неба, парижане держались еще какое-то время; наконец в июле настало желанное освобождение. Граф Адальгем счастливо вернулся в город со свежим войском и съестными припасами; граф Эвдо вернулся с тремя полками; сам император вернулся в Мец со значительным войском. До него пришел Генрих, граф Саксонский и Тюрингенский, с войском из Германии и Лотарингии. В соседстве с городом он разбил лагерь на удобном месте и сошел с коня, чтобы осмотреть укрепления норманнов. Вокруг своего стана они выкопали множество ям в три фута глубины и слегка прикрыли хворостом. В одну такую яму упал граф Генрих: в то же мгновение его окружили, убили и ограбили.

    Так отомстили они одному из убийц Готфрида. Но видя напрасную надежду покорить голодом Париж, получивший помощь и ожидавший еще другой, они возобновили прежние попытки и жестоко осыпали город стрелами, дротиками и большими камнями, которые бросали из пращи. Силы осажденных начинали падать; замешательство усилилось, когда норманны повели приступ с другого места и устремились на Париж с восточной стороны. Они сделали это успешней: зажгли башню, защищавшую в этом месте город и уже готовились взобраться на стены или вломиться в ворота. Во время долговременной осады не было в Париже такого смятения: вынесли на стены мощи св. Германа, главного покровителя города, но, как бы отчаявшись в спасении его сильной помощью, принесли туда и мощи св. Женевьевы. Между тем бой свирепел с дикой силой.

    Стража горящей башни бросилась вон и устремилась на норманнов. С обеих сторон использовали крайние усилия: парижане потому, что сражались за жизнь и собственность, за все им драгоценное и милое, зная, что от их храброй обороны зависела судьба Франции в это решительное мгновение; норманны — оттого, что приближались к цели своих усилий и ожидали от этого упорного боя, что счастье наконец увенчает их орркие. Наконец силы севера должны были уступить отчаянному сопротивлению парижан. Норманны не могли нигде пробиться или овладеть каким-нибудь уголком на стенах: отраженные на всех местах, они наконец отступили, по обыкновению таща с собой убитых.

    Это нападение было последним во время десятимесячной осады; вскоре, в начале октября, прибыл император с многочисленным войском. Норманны соединили в один стан свои оба стана, раскинутые на противоположных берегах Сены, для осаждения города. В то же время вернулся Сигфрид. С его приходом норманнское войско усилилось так, что император, напуганный прежними неудачными нападениями на их стан, не отважился сражаться, а вступил с ними в переговоры и заплатил 700 фунтов, за что они обещали снять осаду. После заключения мира завязались дружеские отношения между норманнами и парижанами, оказавшими взаимное уважение мужеству друг друга, как и следует храбрым людям; норманны посетили Париж, завели знакомства в городе и долго гостили там, как будто среди родных и друзей, жили вместе с парижанами и обедали с ними.

    Эбло и новый епископ Парижа, Аншерик, преемник Гослина, сидели за обедом, когда сказали им, что к городу приближался норманнский флот для проезда вверх по реке, с дозволения императора. В негодовании на недостойный поступок Карла, предавшего жестокому грабежу внутренние области государства, а также напрасному кровопролитию в том случае, если не пропустят норманнов, граф и епископ вскочили со стульев, схватили мечи, призвали к оружию граждан и стражу, поспешили к мосту и не дали проехать флоту. Норманны повернули назад без боя, не желая нарушать мир с парижанами.

    Тогда все увидели пример их сухопутного путешествия за флотом. Они вытащили суда из воды и волокли их посуху на расстояние более двух тысяч футов, потом опять спустили на воду выше Парижа.[56] Пленников гнали связанных веревками по 20 человек: вероятно, при таком путешествии требовались также и их силы. Парижане смотрели с удивлением на это зрелище; летописи упоминают о нем как о неслыханном, невероятном и никогда не бывалом; однако ж у норманнов это был самый обыкновенный способ в тех случаях, когда был излучистый берег или другие препятствия встречались судам, Переправив таким образом флот в верхнюю Сену, они быстро поплыли в Сенс, город Шампани, на реке Йонне.

    Сенс был хорошо укреплен, и его граждане защищались так же храбро, как и парижане: норманны целые шесть месяцев осаждали его понапрасну. Однако ж жители были в смертельном страхе за исход осады; вступив в переговоры с норманнами, убедили их за некоторую сумму отступив от Сенса. Они опустошили всю окрестность, разрушили монастыри, замки, церкви. Между тем император оставил Париж и пошел к Суассону. За ним последовал Сигфрид с властью войска и вошел в Уазу, опустошая на пути все огнем и мечом. Когда огонь пылающих дворов, деревень и замков возвестил приближение норманнов, император поспешно бежал из Суассона в Эльзас. Едва только успел он оставить город, как вошли туда норманны. Они сожгли церковь и монастырь св. Медарда, разорили все окрестные монастыри церкви и королевские замки, перебили множество жителей, остальных увели в плен с собой.

    Карл Толстый, раб придворных партий и почти сумасшедший от головной боли, которою страдал, до такой степени лишился уважения к себе со стороны подданных, что в ноябре 887 года, в Трибуре, они объявили его неспособным далее царствовать. Тогда все его покинули: повелитель таких великих государств, носивший все короны Карла Великого, умер бы с голода, если бы не сжалился над ним архиепископ Майнцский, Лиутберт. Наконец преемник Карла назначил ему на содержание некоторые поместья, но Карл только несколькими месяцами пережил свое несчастье. В Германии выбрали королем Арнульфа, его племянника, побочного сына Карломана, короля Баварского. Во Франции еще был жив потомок Каролингов, тот самый Карл, которого после прозвали Карлом Простым, младший сын Людовика Косноязычного, восьмилетнее дитя.[57]

    Но сильно боялись норманнов; в тогдашней нужде государства не хотели вверять его защиту слабой руке ребенка: в обход юного принца выбран был королем граф Эвдо, сын Роберта Сильного. От него храбрые защитники Парижа ожидали спасения Франции.

    Эвдо принялся тотчас за дело: он пошел на норманнов и встретил их сильное войско при Монфоконе, неподалеку от реки Эны, и хотя был слабее числом, однако ж храбро напал и привел их в беспорядок. Несмотря на то, он не мог помешать им осадить город Мо, который наконец они принудили к сдаче. Они плавали по рекам: Сомме и Уазе, Йонне и верхней Сене, между тем как другие их толпы вошли в Луару. Они опустошили Бургонь, Шампань, Лотарингию, Артуа и Пикардию до самых морских берегов; взяли города Оксерр, Труа, Шало (на Марне), Тунь и Верден, но опять пощадили Ре хотя и бродили по соседству с ним. Везде разоряли он еще уцелевшие монастыри, разрушали замки, свирепствовали ужаснее, чем когда-либо, даже рубили виноградные деревья и яблони: такие жестокости приписывают особенно их полчищам на реке Луаре.

    В это ужасное время, на соборе в Меце, 1 мая 888 года, было постановлено, чтобы на всяких христианских собраниях воспевались к Богу молитвы о спокойствии от норманнов; во многих местах включены в молитвы следующие слова: a furore Normannorum Iibera nos, o Domine![58] Эвдо, часто побежденный, нежели победитель, был так же не в состоянии изгнать их, как и остановить их грабежи. Норманны, вошедшие в Марну, Йонну и верхнюю Сену, проведя целлых три года в северной Франции, осенью 889 года воротились с флотом опять к Парижу; гордые успехами и победами, они требовали свободного проезда и, получив отказ снова решились осадить город: на этот раз они повели главное нападение с восточной стороны. Эвдо, следивший за их движениями, это предвидел: он подоспел с войском на выручку Парижу; с его помощью парижане оказали такое же упорное сопротивление, как и в первую осаду. Но Эвдо до того упал духом и так отчаялся в победе над этими непреклонными врагами, что пошел с ними на переговоры, хотя норманны были окружены со всех сторон посреди государства: богатыми подарками он склонил их снять осаду.

    Оставив в покое Париж, они по-прежнему потащили суда по земле и спустили их на воду несколько ниже города, флот поплыл вниз по Сене к морю, но главное войско отправилось сухим путем на лошадях и пешком, вошло в область города Кутанса и расположилось перед замком Сен-Ло. Целый год осаждали норманны этот крепкий замок, прежде чем смогли взять его. Потом они вторглись в Бретань, раздираемую междоусобиями. Приход норманнов воссоединил всех: Аланус, прозванный Великим, герцог Бретанский, соединил все силы Бретани; все встали под его знамя, соединяясь потом пожертвовать десятину имущества Богу и св. Петру. Аланус разбил войско норманнов с таким успехом, что они потеряли в Бретани до 14 000 человек.

    Между тем один норманнский отряд направился в Бретань. Остальное войско рассеялось по всем странам: одни вошли в Уазу и осадили Нуайон, другие расположились станом при деревне Аргев, на правом берегу Соммы; некоторые пошли в другие места. Все наконец уговорились плыть вниз по разным рекам до самого моря, потом соединиться и вместе напасть на бойких норманнских юношей, в числе 550 человек, искавших приключений и добычи, оставивших главное войско и спешивших в Сент-Омер, полагая взять город с первого нападения, потому что его укрепления еще не были окончены и состояли из земляного вала и тына. Они хотели врасплох захватить город, но были замечены, когда спускались с горы за две мили от Сент-Омера и остановились вблизи его, чтобы награбить рогатого скота.

    Граждане поспешили принять все возможные меры для обороны, работали день и ночь, устраивая укрепления. Норманны поставили себе шалаши по соседству с городом и начали формальную осаду. Они повели нападения всеми воинскими снарядами, отчасти нового и необыкновенного рода, бросали в город раскаленное железо, разные горючие вещи, пускали тучи стрел; когда же все такие попытки были пресечены бдительностью и упорным сопротивлением жителей, они выкопали вокруг укреплений широкие и глубокие рвы, наполнили их бревнами и хворостом и хотели все это зажечь, чтобы окружить город морем огня. Однако не удался и этот замысел; ночью, когда ветер подул с той стороны, где наиболее подвергался опасности город, граждане улучили момент и сами подожгли этот костер и обратили его в пепел без вреда для города. Норманны наскоро собрались, как бы одолеваемые страхом, и отступили. Вероятно, причиною такого скорого отступления были слухи, ложные или истинные, о войске, подходящем на выручку городу. В предании это приписывается славным покровителям Сент-Омера, апостолу Петру и св. Бертину.

    Однако ж войско, собравшееся в Левене, дошло до реки Маас. Арнульф, король Германии, принял меры к защите и собрал войско у Маастрихта. Норманны перешли Маас при Литтихе и оставили немецкое войска позади. При Аахене они рассеялись по лесам и болотам, убивали всех, кто ни попадался на дороге, брали все повозки и телеги с провиантом для немецкого войска и тем привели его в крайнее затруднение. Немецкие вожди держали военный совет и думали, на что решиться при таком сложном и опасном положении: идти ли через землю Рипуариев в Кельн и оттуда в Трир или, переправившись через Маас, захватить и разрушить норманнские суда. Ночь прекратила совещание, но они так ни на что и не решились.

    С рассветом 26 июня 891 года немецкое войско выступило и с развернутыми знаменами, готовое к бою, потянулись вдоль берега реки Маас. Перейдя реку выше Гейле, оно остановилось; собравшись опять, вожди решили: чтобы не утомлять понапрасну все войско, каждый вождь направил по 12 человек для разведки неприятеля. Пока советовались, как привести это в действие, показался передовой отряд норманнов. Полагая, что это отдельный небольшой отряд, немцы преследовали их без всякого порядка. Преследование продолжалось до тех пор, пока в одной деревне они столкнулись со всей силой норманнской пехоты, которая сомкнутым строем напала на немцев и легко опрокинула их. Вожди старались быстрее, насколько позволяло время, восстановить порядок в своих рядах. Но норманнская конница, прискакавшая на звук оружия и военные крики, ворвалась в не совсем построенные ряды и привели к расстройство все войско. Так искусными движениями и тактикой норманны одержали решительную победу над немецким войском и уничтожили его. Зунцо, или Зундерольд, архиепископ Майнцский, граф Арнульф и множество дворян немецкого государства пали на месте сражении. Все спасшиеся от смерти и плена бежали. Победители овладели неприятельским станом, перебили пленников и потом воротились в Левен.

    Король Арнульф находился в походе на славян, когда получил весть об участи, постигшей его войско на Маасе. Его глубоко опечалила смерть такого множества храбрых и преданных ему людей; сверх того, Рейнским землям грозила опасность быть наводненными норманнскими полчищами. Арнульф был государем, сохранявшим еще воинский пыл первых Каролингов; он быстро решился выступить в поход, присоединил к себе ратных людей из Саксонии, Баварии и восточных областей государства и с сильным, войском, двинулся к норманнскому стану при Левене.

    В тылу стана текла река Диль; спереди стана находилось обыкновенное воинское укрепление или вал. Эти валы норманны устаивали таким образом: обозначив пространство, отводимое для стана, обыкновенно в форме круга, на окружности его вбивали в землю три или четыре ряда столбов, в некотором отдалении одни от других; потом пространство между ними наполняли камнями, дерном, землею. На возникшем таким образом валу они клали еще несколько слоев земли, плотно утоптанной, взятой из рвов, которыми всегда обводили стан.[59]

    При Левене, кажется, их стан не был обнесен рвом, потому что они расположились в болотистой стране и перед валом находилось болото. Арнульф затруднялся напасть на них, потому что это можно было сделать не иначе, как пехотою, а королевское войско почти все состояло из конницы. Одушевив речью воинов, он сошел с коня, заставил сделать то же всадников и, взяв знамя, во главе войска пошел по болоту на укрепленный стан. Отдельный отряд норманнского войска отправился далее по Маасу для грабежа. Гордые прежними победами и полагаясь на свой вал, потому что никогда еще не были побеждены внутри укреплений, оставшиеся в стане норманны смеялись над подходившим неприятелем и смотрели на него с презрением.

    Дерзкая самонадеянность нередко бывала причиной поражения больших войск. Впереди войска, горевшего желанием, сравняться в храбрости со своим государем и отомстить за смерть павших братьев, Арнульф бросился на укрепление и ворвался в стан. Этот нечаянный успех и замешательство, происшедшее от того между норманнами, навели на них панический страх; не имея других путей для бегства, они бросались сотнями и тысячами в реку Диль, так что она была запружена бесчисленным множеством трупов. Не многие спаслись вплавь; одних потопило тяжелое вооружение; другие — как обыкновенно в минуты нужды берутся за первое лучшее средство к спасению — старались спастись, ухватясь за товарищей, и увлекали их в глубину: видно было, как хватали они друг друга за руки и ноги, цеплялись за шею, одним словом, никто не помогал, а только мешал спасению даже тех, для кого это было возможно.

    Число норманнов, погибших при этом случае, полагают до 9000, в том числе двенадцать вождей, и из них многие в королевском сане. Шестнадцать королевских знамен, как трофеи победы, отнесены были в Регенсбург в Баварии, пребывание Арнульфа. В продолжение многих столетий, в воспоминание этой победы, праздновалось 1 сентября; долго также показывали там картину этой замечательной битвы, с надписью, в которой победа приписана св. Мартину.

    Эти важные поражения, понесенные норманнами в течение двух лет подряд, в Бретани 890 года и при Левене 891 года, хотя значительно поубавили их силы, однако ж не уронили их мужества.[60] Спасшиеся в последней битве снова присоединились к флоту, вошедшему в реку Маас. На следующий год они сделали набег в прирейнские страны и опустошили все до города Бонна: там овладели они Луплендорфом на правом берегу Рейна. Немецкое войско опять пошло им навстречу. Норманны, уклонясь от правильного боя, пробирались лесами и, дав пройти влево неприятельскому войску, поспешили в монастырь Прюим, недалеко от Люксембурга, и, ограбив его, вступили в Арденнский лес, взяли замок, незадолго перед тем построенный на высокой горе, куда убежали многие жители: все они были перебиты. Вернувшись с богатой добычей в Левен, они снова разбили там свой стан. Тогда во Франции начался голод; поэтому они предприняли поход в Англию с 250 судами. В то же время другой флот, из 80 судов, покинул Францию и также направился в Англию.

    Мы видели, что Альфред, великий и благородный государь, снова завоевал отцовское государство, взял опять Лондон, с того времени оставшийся столицею Уэссекских королей, вступил в дружеский союз с норманнами в Восточной Англии и Нортумберленде, наставшие потом мирные годы он посвятил постройке флотов, поправке разоренных замков и городов и обнесению их стенами. В то же время он построил новые башни и укрепления, где нужно было — снабдил города стражею, поставил земское войско на берегах и местах, наиболее подверженных нападению неприятеля. Все это он возложил на епископа Свитгульфа в Ротчестере, епископа Ильгарда в Дорчестере,[61] герцога Этельреда, потомка древнего рода Мерсийских королей и зятя Альфредова, в Лондоне и других в разных местах, графа Бритгульфа, или Биртгульфа, в Эссексе, графа Бульфреда в Ганском графстве.

    Его суда, по-другому устроенные, чем у норманнов, имели преимущества перед ними в длине и высоте, лучше плавали и были не так легки. Все подданные, способные носить оружие, разделены были на две половины: одна обязана была всегда быть готовой к выступлению в поход, другая, между тем, оставалась свободной и могла заниматься домашними делами, ожидая своей очереди. При таких мерах для защиты страны Альфред не менее заботился о внутренней безопасности, о законодательстве, управлении, правосудии: его учреждения в духе древних обычаев и нравов сохранились в Англии до нашего времени, в течение почти тысячи лет, несмотря на все потрясения, постигавшие эту страну. Он также любил науки и искусства, оказывал им покровительство и с этими преимуществами соединял личную храбрость и талант полководца. Народ обожал его.

    В таком состоянии находилось Уэссекское королевство, когда из Франции переправились туда два сильных флота викингов. Один высадился в Кентском графстве, в устье реки Ротера. Викинги на большом расстоянии тащили вверх по ней свои суда до леса Андреда, в 120 английских миль длины и 30 ширины; там взяли они и разорили замок, наполовину построенный и защищаемый небольшим отрядом; на его месте выстроили другой, гораздо сильнее, по имени Апульдр, где и перезимовали.

    Другой флот вошел в Темзу, расположился в Миддлтоне, в Кентском графстве, и выстроили там укрепление. Жители Восточной Англии и Нортумберленда все еще питали тайную злобу к Уэссекскому королевству, все еще были воинственны, и любовь к тревожной жизни викинга пробуждалась в них с каждым приходившим в Англию отрядом норманнов: они прервали союз с Альфредом и соединились с викингами в Кентском графстве.

    Собрав войско, Альфред расположился между обоими отрядами викингов и поставил стан на таком месте, где прикрывали его воды, леса и горы и откуда король мог легко напасть на то из неприятельских войск, которое первым выйдет из укреплений для грабежа или битвы. Однако ж викинги считали себя довольно сильными для сражения с королем: разделившись на малые толпы, верхом и пешие, они разбрелись по таким местам, где считали себя в безопасности от англосаксонского войска. Но Лльфред быстрыми движениями часто заставал их врасплох; однажды напал и уничтожил один отряд и вообще вел счастливо малую войну.

    Тогда часть войска викингов выступила из Апульдра и поспешила скорее к Темзе для доставки добычи в Эссекс. При Фарингаме, в графстве Суррей, Альфред напал на обремененный добычею отряд, истребил многих и преследовал остальных; из бежавших многие утонули в Темзе; переплывшие счастливо вошли в реку Кельне в Эссексе и потом отправились на остров Мерсей, лежавший в устье реки. Так же как в Миддлтоне, Альфред осадил викингов и на Мерсее. Он окружил остров осадными орудиями различного рода; неприятели, доведенные до крайности, вынуждены были начать переговоры. Они получили свободный выход за обещание покинуть Англию и больше не тревожить королевства Альфреда. Они покинули Бимфлит в Эссексе, на северном берегу Темзы, отправились в область, уступленную прежде норманнам, укрепились там и устроили стан с широкими и глубокими рвами.

    Между тем жители Восточной Англии и Нортумберленда вооружили два флота: один — из ста, другой — из двухсот судов; цель их была та, чтобы дать оправиться своим жестоко стесненным северным землякам, воевать с Альфредом во многих местах и разделить его силы. Наконец они пристали в различных точках его королевства и высадились в Девоншире, между тем как другой отряд осадил Эксетер.

    Альфред поспешил на выручку этому городу. Его осадное войско перед островом Мерсеем терпело недостаток в съестных припасах, притом время службы воинов окончилось. Викинги, долгое время осаждаемые на острове, воспользовались этими обстоятельствами, так же как и в Апульдре: они выступили и соединились с норманнами, находящимися в Бимфлите. Но из Лондона и других мест собрались свежие силы для осады Бимфлита, между тем как Альфред выручал Эксетер, Чичестер и другие места, посещенные викингами.

    Один отряд их оставил Бимфлит и вышел для грабежа, когда англосаксонское войско подступило к этому крепкому стану; сначала оно разбило в кровопролитном бою оставшихся там неприятелей, потом взяло приступом стан и захватило все там находившееся; сожгло часть судов, а другую, с пленными женщинами и детьми и добычею золота, серебра и других вещей, отвело в Лондон и в Ротчестер. Остатки разбитого войска соединились с отрядом, вышедшим на грабеж, получили подкрепление из Восточной Англии и Нортумберленда и, расположась на морском берегу, на месте по имени Сут-Собери в Эссексе, укрепились там сильно. Оттуда, по берегу Темзы, пошли они в Буддингтон на севере, где также устроили укрепление. В стане викингов обнаружился великий недостаток в съестных припасах; напоследок они должны были убивать лошадей для поддержания жизни. В такой нужде, предвидя голодную смерть, если продолжится осада, они решились лучше умереть с оружием в руках и в крайнем отчаянии сделали вылазку. Многие были убиты, иные потонули, но остальные пробились, убежали опять в свой укрепленный стан в Сут-Собери и отправились в Восточную Англию.

    Отдавшие там свои суда, жен, детей и награбленные сокровища под сохранение землякам и подкрепленные храбрым юношеством Восточной Англии и Нортумберленда, они поспешили на полуостров Виргиль в Честерском графстве: шли днем и ночью так скоро, что Альфред успел их догнать не раньше, чем они уже овладели Честером. Король истребил всех, остававшихся перед городом, отнял скот, стоявший на поле, фураж частично сжег, а частично скормил своим лошадям и отнял у викингов все способы держаться далее в Честере. Они вышли оттуда, посетили спорный Уэльс в Нортумберленде и Восточную Англию; в этой стране сели на суда и поселились на острове Мерсее.

    Спустя некоторое время по Темзе вошли они в речку Ли и укрепились на ней в одном удобном месте, почти за 20 миль от города. Англосаксонское войско двинулось для осады их. Они отбили нападения и обратили в бегство англосаксов. Альфред расположился близ Лондона. Проезжая однажды берегом речки Ли, он открыл место, где легко отвести и запрудить эту реку. Речка была отведена; заметив это, викинги бросили свои суда и укрепления и пошли сухим путем через Мерсию в Бриджпорт в Шропшире, лежавший на Северне, неподалеку от Уэльса, где опять укрепились, делали набеги в Уэльс, грабили многие области, перезимовали в своем стане, но с наступлением весны отправились в поход и удалились в Восточную Англию и Нортумберленд.

    Эти частые нападения на Уэссекское королевство продолжались пять лет, с 892 по 897 гг. С викингами находились их жены и дети: это обстоятельство усиливает вероятность мнения, что у них была цель завоевать королевство Альфреда или, по крайней мере, какую-нибудь область, поселиться там и основать свое государство, по примеру их соотечественников в Восточной Англии и Нортумберленде. Но при жизни Альфреда норманны напрасно напрягали свои силы против его королевства; много страдало оно от их нападений, однако ж везде отражали этого врага и нигде не дали ему утвердиться. Норманны оттого и прекратили свои набеги на некоторое время. Некоторые из них поселились в Восточной Англии и Нортумберленде между своими земляками, прочие вернулись во Францию.

    Глава третья

    Поселение норманнов в Нормандии и краткая история этого герцогства до 987 года

    Вскоре после того, как норманны покинули Францию, в 892 и 893 годах, там начались внутренние смятения. Только что миновала опасность, великие подручники стали завидовать, что человек их звания и не королевского рода вступил на престол и сделался их государем. Одна сильная сторона выбрала королем Карла І Простого. Эвдо принужден был уступить ему часть королевства. Вскоре после этого Эвдо умер, и Карл Простой сделался единодержавным государем Франции в начале 898 года.

    Междоусобие еще продолжалось, когда норманны вернулись из Англии. Другие полчища прибыли из Скандинавии. Между новыми пришельцами явился человек, который благоразумнее и вернее всех до него начал исполнять план покорения Франции или, но крайней мере, какой-нибудь французской области для жилища себе и своему народу. Это был Рольф, родом из Мера в Норвегии, сын тамошнего ярла Рагнвальда, по прозванию Мудрого. Рагнвальд, сильнейший ярл в Норвегии, был одним из тех, которые добровольно пристали к Харальду Харфагру (Прекрасноволосому), когда этот замышлял завоевать всю Норвегию. С того времени он пользовался особой милостью и уважением Харальда.

    У него было много сыновей: один из них, Торир Молчаливый, наследовал от отца достоинство ярла в Мере; другой, столь славный в древних сагах, Торф Эйнар, был ярлом на Оркадских островах; третий, Роллегер, поселился в Исландии, а Рольф с молодых лет странствовал по морю и редко бывал на родине, под отеческим кровом. Около 874 года он плавал на Гебридские острова, на западной стороне Шотландии; оттуда, застигнутый зимой на обратном пути, отправился в Англию, в то время когда северные войска наводняли эту страну и частично завоевали ее. Рольф, кажется, пристал к берегам Уэссекского королевства, где имел два сражения с жителями, которые не пускали его идти вперед на разорение страны. Оба раза он победил, но сам понес великий урон и не знал, куда обратиться со своим малочисленным отрядом.

    Как истинный викинг, он хотел воевать по своей воле, не подчиняясь ничьему начальству, чтобы не затеряться во множестве великих войск, сделавших уже значительные успехи в Англии. Так мысли его обратились к Франции; летописи рассказывают, что какой-то сон утвердил его в намерении идти туда. Он освободил пленных, послал нескольких норманнов к Альфреду с предложением мира и обещанием весной удалиться, если до того времени будет разрешена ему свободная торговля в этой стране. Альфред согласился и призвал к себе Рольфа: они стали друзьями и заключили взаимный оборонительный союз.

    Зимой Рольф исправил свой флот и при наступлении весны переправился на твердую землю со вспомогательным отрядом Альфреда, у которого заключено было тогда перемирие с норманнами. Он хотел плыть во Францию, но буря отнесла его к острову Вальхерну, у берегов Голландии. Жители острова собрались и напали на него, он разбил их и некоторое время оставался на острове, ожидая подкрепление от своего союзника из Англии. По договору Альфред послал ему 12 судов с пшеницей, вином, свиным мясом и вооруженными людьми. Прибытие помощи возбудило опасение жителей, что Рольф поселится на острове и покорит его. Они позвали на помощь Радбода, графа Фрисландского, и Рагинера Длинношеего, графа Геннегау и Гасбая, сами также набрали войско в разных местах и напали на Рольфа соединенными силами. Он опять победил их, прогнал Радбода и Рагинера в их станы, опустошил весь остров и, переправясь на твердую землю, вторгся в землю фризов, чтобы отомстить им за нападение.

    Большое фрисландское войско собралось у Гарлемского озерa и напало на Рольфа врасплох еще в пути. С такой же решимостью, как и смелостью, он построил свой отряд в боевой порядок и придумал военную хитрость: поставил задние ряды норманнов на колени, велел им накрыться щитами и ждать в таком положении нападения неприятеля. Фризы, думая, что имеют дело с небольшим отрядом, сделали неосторожное нападение. Вдруг со страшным криком норманны поднялись с коленей и стремительно ринулись на фризов. Обеспамятевшие от страха фризы бросились бежать опрометью и потерпели жестокое поражение в бегстве. Рольф вернулся на суда с великим числом пленных, среди которых было множество фризских вождей. Ограбив потом страну и вынудив значительную дань с фризов, он вошел в Щельду, делал опустошения по обеим берегам этой реки до города Конде и вторгся в Геннегау.

    Граф Рагинер, человек храбрый, употреблял все усилия, чтобы остановить дальнейшее вторжение Рольфа; между ними случались многие стычки и сражения, в коих норманны всегда оставались победителями. Рагинер расположился в засаде для внезапного нападения, но на него самого напали врасплох и даже взяли в плен. Фрисландия пришла в ужас: супруга Ригинера, в глубоком горе, предлагала Рольфу двенадцать норманнов, взятых в плен в прежних сражениях, за выкуп своего мужа. Рольф велел ей сказать, что граф будет казнен немедленно, если она не отправит к нему этих пленников со всем золотом и серебром, какое найдется в стране. В трепете за жизнь мужа, она исполнила оба суровых условия с такой точностью, сколько позволяли ей средства, даже не пощадила церквей и монастырской казны. Все сокровища она отправила к Рольфу с просьбой о свободе мужа и клятвенными уверениями, что не могла собрать более. Рольф позвал к себе Рагинера, порицал его за неблагоразумное нападение на него на острове Вальхерне и потом прибавил: «Возвращая тебя, знаменитый и храбрый муж, твоей жене, отдаю тебе половину золота и серебра, которые она и вельможи твоей страны прислали на выкуп тебя: да будет впредь между нами постоянный мир и дружба, а не вражда!»

    После такого великодушного и благородного поступка Рольф оставил эти страны, направил путь во Францию и вошел в Сену. Туда пришел к нему посланник от короля Альфреда, который находился тогда в крайности от норманнов и просил помощи у Рольфа, как у союзника. Рольф тотчас оставил Францию и переправился в Англию, чтобы помочь Альфреду в минуты опасности, с такой же дружеской готовностью, с какой тот помог ему на острове Вальхерне, куда занесла его буря. Спасение Альфреда, его успехи и победы в летописях особо приписываются деятельному участию Рольфа; потом многие годы провел он в походах по разным странам.

    На обратном пути из Балтийского моря в Норвегию он прибыл в Викен[62] и, по обычаю викингов, фуражировал для снабжения флота провиантом.[63] Но Харальд Харфагр, покоривший Норвегию, заботясь о тишине и порядке в своем государстве, между прочим, строю запретил всякого рода разбои. Случилось так, что он лично находился в Викене, когда Рольф там грабил. В гневе на такое пренебрежение своих приказаний, король тотчас повел его на суд; Рольф был изгнан из государства, как нарушитель общественного спокойствия.

    Его дряхлая мать напрасно умоляла короля, чтобы он не наказывал его так позорно.[64] Рольф, изгнанник из Норвегии, утратив отечество и собственность, на всех парусах поплыл во Францию с тем, чтобы завоевать себе государство или погибнуть, На пути пристали к нему другие викинги.

    Когда Рольф прибыл опять во Францию (89б год) и поплыл с флотом по Сене, ограбленные много раз жители до того перепугались, что Витто, архиепископ Руанский, по настоянию купечества и других, послал к нему послов: они просили безопасности для жизни и собственности руанцев, вверявших себя под покровительство норманнов. Рольф обещал оставить их в покое, услышав, что они бедные, беззащитные люди. Потом он сам прибыл к Руану и остановился со своими длинными судами у церкви св. Мартина. Он нашел город очень опустевшим, стены разрушенными. Рольф посоветовался со своими товарищами, Эти красивыые сильные люди полагали, что надобно завладеть такой плодородной страной. Рольф велел исправить городские стены и учредил в Руане свое местопребывание.

    С сильным войском поплыл он далее по Сене до Архаса (Пон-де-л'Арш). В то же время другие полки норманнов плавали по Луаре и Гаронне, так что в их власти находились в одно время все значительные реки Франции. Карл Простой пошел на Рольфа с сильным войском. Оно расположилось на реке Эре, впадающей в Сену недалеко от Пон-де-л'Арша. Райнольд, герцог Франции и Орлеана, и вождь французского войска, спрашивал мнение Гастинга, как избавиться от этого врага. Гастинг был природный норманн, поселившийся во Франции и, как владелец Шартра,[65] примкнувший к войску со своим вспомогательным отрядом. Он советовал вступить в переговоры и выбран был посланником к норманнам, вместе с двумя другими, понимавшими их язык.

    Норманнский стан находился на другом берегу Эры. Переговоры велись таким образом, что на одном берегу стояли французские уполномоченные, а на противоположном — норманнские. Гастинг кричал с берега норманнам, спрашивая, что они за люди и зачем пришли сюда. Ему отвечали, что они северные люди, а пришли для покорения Франции.

    — Кто начальник? — спрашивал далее Гастинг.

    — Все они имеют равную власть, — был ответ.

    — Слыхали ли они об их соотечественнике Гастинге, который в прежние годы ходил с сильным войском во Францию?

    — Рассказывают, — отвечали ему, — что он храбро и славно начал, но кончил с небольшой выгодой и славой.

    Несмотря на то, Гастинг продолжал:

    — Не желают ли они признать власть короля французского и получить от него владения?

    Они отказались, говоря, что не хотят никому подчиняться, пока в состоянии владеть оружием, и мечом завоюют страну. «Что же они хотят делать?» — спросил Гастинг. Они отвечали, что не намерены никому давать отчета, и ушли с берега.

    Во французском стане рассуждали, отважиться ли на сражение; Гастинг не советовал, узнав, что норманнское войско состоит из молодых отборных людей. Ротланд, знаменосец во французском войске, заподозрил его в тайной приверженности к землякам и сказал, что волков не травят волками, а лисиц — лисицами. Рассерженный Гастинг объявил, что не будет больше участвовать в совещании об этой войне. Французское войско выступило и перешло на противоположный берег реки. Рольф, ожидавший нападения, обвел стан валом с одним широким и большим входом. Через эти ворота старались ворваться французы, Это было напрасно. Норманны отразили нападение, Ротланд-знаменосец пал, Райнольд и Гастинг со всем войском и вождями бежали.

    Не опасаясь более неприятеля, Рольф также покинул той стан, поднялся еще далее вверх по Сене, внезапно напал на Мелюн, взял его, избил всех знатных граждан, ограбил город и всю окрестную страну. Райнольд не мог спокойно сносить позора своего бегства на Эре и, собрав опять войско сильнее прежнего, напал на Рольфа в другой раз. Искусно поставив свой отряд в боевой порядок, Рольф прорвал ряды французского войска, уничтожая все, и нанес ему жестокое поражение: герцог Райнольд был убит в бегстве; множество отведено в плен на норманнские суда.

    Рольф вторгся в Бургундию и дошел до Сен-Флорентина на реке Армансоне, в Шампани, но там проиграл сражение с Ричардом, герцогом Бургундским, и воротился на Сену. Он оставался в области Парижа, когда дошло до него, что город Байе (в Кальвадосском департаменте, в Шампани) дурно укреплен: он быстро двинулся туда и осадил город; но жители оборонялись храбро и взяли в плен Бото, одного из знатных норманнских вождей. Рольф послал в город с предложением перемирия на один год за освобождение Бото. Предложение было принято. Рекою Сеной въехал он в реку Марну, взял Мо и прошел по стране до Маасa. Когда срок перемирия с городом Байе кончился, Рольф спустился на своих маленьких судах вниз по Сене и нечаянным нападением взял город. Беренгар, граф Байеский, пал при защите этого места. По северному обычаю, Гольф женился на красивой дочери графа, Попе, и вернулся в Руан, где было его главное пребывание.

    Здесь владел он всей окрестной страной; начал укреплять многие места и вообще принимал все меры для безопасности и прочности поселения. Христиане спешили толпами подчиняться его законам: владычество язычника, под защитой которого обеспечивалась их жизнь и собственность, они предпочитали власти христианского государя, бывшего не в состоянии оборонять их. Порядок и тишина начали процветать в этой стране, более всех пострадавшей от норманнского разорения и от того, большей частью, запустевшей и покинутой. Французы и скандинавы, христиане и. язычники жили в согласии под управлением северного вождя и в хороших взаимных отношениях, спокойные и безопасные.

    Геривей, архиепископ Реймский, усердный ревнитель обращения норманнов в христианство, сообщил архиепископу Руанскому, Витто, рассуждение в 23 главах о том, как надобно поступать относительно тех норманнов, которые один или несколько раз крестились, но тем не менее возвращались к прежним языческим обычаям; убивали священников и других христиан, приносили жертвы идолам, учреждали пиршества при жертвоприношениях. Геривей, по примеру папы Иоанна IX, советует поступать в этом случае кротко и осторожно. Папа замечал, что для этих новых христиан нельзя употреблять церковные наказания, потому что они не очень просвещены и не привыкли к принуждению, оттого и следует обходиться с ними кротко и снисходительно, не раздражая их на жесткие поступки. Такими средствами духовенство старалось обратить к миролюбию этих северных варваров и. присоединить их к христианству, потому что не было сил для сопротивления им. Это стало особенно необходимым, потому что они до того усилились, что начали уже укрепляться и отводить себе жилища в государстве.

    Никто не мешал им. Французам наскучило вооружение новых войск против них: до такой степени упало мужество французского народа от бесполезной войны. Норманны, со своей стороны, занимаясь устройством новых поселений, кажется, держали себя спокойно некоторое время. По крайней мере, летописи долго не говорили о норманнских нашествиях, исключая места на Луаре, где посетили они города Тур и Амбуаз и разрушили мост на этой реке. Пользуясь спокойствием в государстве, церковные отцы собрали собор в Троле, в Суассонской области. Собор открылся жалобами на великие успехи норманнов; изображали печальное состояние монастырей, частью сожженных и разрушенных, частью огабленных и обнищавших; находили причиной этого бедствия грешную жизнь христиан, изнурявшую их силы, оттого-то они и не могли сопротивляться язычникам, но всегда бывали принуждаемы бегать от них.

    Между тем как отцы церкви изливали свои сетования и думали о средствах против зла, Рольф делал приготовления к великому решительному походу. Кажется, что он пользовался уважением у всех норманнов во Франции и руководил их замыслами, или, может быть, вожди различных северных полчищ сговорились на общее предприятие — потому что после отдыха нескольких лет все они снова приходят в движение, вдруг поднимаются в поход на Луаре, Гаронне, Сене и все направляют путь во внутренние области Франции. Такое общее движение, казалось, имело определенную цель — завоевание Франции.[66] Карл Простой был в таком страхе, что обратился к архиепископу Руанскому с просьбой уговорить Рольфа на трехмесячное перемирие. Король объяснял свою нужду архиепископу в следующих словах: «Ежедневно теряем множество людей; города и деревни разоряются; никто не жнет, не сеет; государство гибнет. Скажи Рольфу, что я дам ему великие владения и богатые дары, если он захочет сделаться христианином».

    Рольф согласился на перемирие, и норманны остановились. Мы не знаем точных условий при заключении перемирия и обещаний, сделанных Рольфу. Известно только, что герцог Бургундский Ричард и Эбло, граф Пуату, жестоко досадовали на эту сделку и считали ее позором для Франции; оттого, по истечении перемирия, начались новые военные действия со стороны французов. Северные войска опять двинулись в поход и свирепствовали хуже прежнего.

    Поприщем своих опустошений Рольф выбрал реки Сену и Йонну, доплыл до Сенса[67] и разорил всю страну до Флери и Этампа; другие войска с юго-западной стороны королевства проникли до Лангедока и Прованса.[68] Мы не имеем полных известий о норманнском походе: летописи сообщают о нем чрезвычайно отрывочные сведения и останавливаются только на разорениях, постигших отдельные места.

    Рассказывают о Рольфе, что он обратился наконец к Шартру, который был хорошо укреплен и защищен замком, лежавшим на горе. В одном иэ гротов горы, где в старину друиды совершали свои таинственные обряды, сохранялась, как драгоценность, икона Пресвятой Девы в печальной одежде; над гротом находилась соборная церковь. Шартр считался одним из священных мест Франции. Рольф напал на него с метательными и разными другими орудиями. Ричард, герцог Бургундский, Эбло, граф Пуату, и Роберт, граф Парижский, брат умершего короля Эвдо, собрали войско для обороны города.

    Норманны жестоко теснили город, и Рольф готовился овладеть им, когда герцог Ричард и граф Роберт пришли на помощь осажденным. Гвальтельм, епископ Шартрский, пламенной речью ободрил стражу и гарнизон, исповедал и причастил их, обещал вечное блаженство павшим в бою с врагами Божьими, страшными норманнами. С прибытием помощи ожившие духом и силами граждане и стража выступили из Шартра для нападения на неприятеля вместе с герцогом Ричардом и графом Робертом; во главе граждан находился епископ в праздничных ризах, предшествуемый распятием; он нес в руках копье с повешенною на нее одеждою Пресвятой Девы, полученною Карлом Простым из Константинополя; за епископом следовало прочее духовенство, взывая о помощи к Божьей Матери и распевая хвалебные песни ей.

    Нпадение на норманнов было сделано с двух сторон: с одной напали на них французы и бургундцы под начальством храбрейших людей Франции, с другой — бросились на них граждане; последние, побуждаемые благочестием, с радостью проливали кровь за спасение святого города. Несмотря на то, норманны сопротивлялись долго и упорно, сражались как люди, приученные военной наукой и храбростью выходить победителями из множества сражений. Но среди жестокого боя их с бургундцами и французами на них напали с тыла граждане Шартра; будучи не в состоянии выдерживать долго это двойное нападение, после жаркой схватки они уступили поле сражения с потерей 6 или 7 тысяч человек.[69]

    Преследуемый Рольф вернулся с большей частью войска вЭтамп. Другая часть направила путь в Лош в Турени и расположилась там станом на горе. Эбло, граф Пуату, пришел уже после сражения. Он был очень недоволен, что не отложили нападение до его прихода. Герцог Ричард и граф Роберт, купившие победу дорого и с великими усилиями, указали ему норманнов, ставших станом на вершине торы близ Лоша. «Там, — говорили они, — еще остались для него лавры». Графу Эбло также хотелось отличиться победой; в ту минуту он пошел туда и напал на норманнов со стрелами и дротиками. Они защищались храбро таким же оружием. Несколько раз он старался взобраться на гору, и каждый раз его отражали. Чтобы со всех сторон запереть их стеною, граф велел принести палисады, употребленные норманнами при осаде Шартра. Неприятели отняли их и сами оградились тыном. В отчаянии Эбло позвал на помощь Ричарда. Они окружили гору войском, со всех сторон и построили укрепления. Неприятели держали совет, как выйти им из такого опасного положения. Ночью, когда все стихло, некоторые из них пробрались через стан и укрепления французов. Благополучно совершив этот переход, они сильно затрубили в рога: в ту же минуту норманны пустились с горы бегом, со страшным военным криком. Французы, пробужденные шумом от сна, вообразили, что пришел Рольф со всем войском на выручку своим. Темнота ночи, испуг, смятение увеличили беспорядок во французском стане. Граф Ричард и герцог Роберт, как ни были неустрашимы, но в общей суматохе лишились всякого присутствия духа и не знали, что делать, от страха и недоумения.

    Победа небольшой толпы изнуренных голодом норманнов над такими знаменитыми вождями и их многочисленным войском подавала потом повод к насмешкам и приводила в стыд этих господ. Французы, едва оправясь от изумления и образумившись при виде истинного положения дел, бросились преследовать бегущих. Но эти уже дошли до берега Эры, встали там станом в болотистой стране и построили себе страшные укрепления из ободранных трупов убитых лошадей, волов, ослов, коз и овец. При виде такого ужасного вала французская конница в страхе отпрянула назад: сами лошади почувствовали омерзение. Норманнов оставили в покое. Они дошли потом до своих судов и вернулись счастливо в Руан.

    Рольф, несмотря на потери при Шартре, в таких же силах, как прежде, приготовился к новому походу, возобновил войну и свирепствовал жестоко в стране: мужчин убивал, женщин уводил в плен, разорял церкви и опустошал все. Внушая ужас таким образом действий, он хотел этим облегчить себе победу над упавшим духом французов и принудить их покориться. Во Франции не предвидели ничего другого, кроме верной погибели. Прелаты, графы обвиняли в медлительности короля; народ умолял их сжалиться над христианством и даровать спокойствие стране. Карл Простой созвал чины. Они советовали ему включить мир с норманнами.[70]

    Карл сообщил чинам предложения, какие хотел сделать Рольфу для открытия переговоров с ним. Чины одобрили их. Гольф уже состарился, и ему надоела постоянная странническая жизнь, которую он вел целых сорок лет в беспрестанных морских походах и войнах. Король предлагал ему всю страну от рек Эры и Эпте до моря и маленькой речки на самой границе Бретани. По другим, все пространство земли между морем, Понтье, Бретанью, Шартром, Меном и Бове, вместе с прекрасной и плодоносной страной, которая называлась потом Нормандией и ныне одна из лучших частей Франции. Чтобы прочнее привязать его к королю и выгодам Франции, предлагали ему в супруги побочную дочь короля, Гизелу, 15-летнюю принцессу,[71] с условием принять св. крещение и жить в мире с Францией.

    Предлагаемая страна в продолжение целого столетия была обыкновенным пристанищем викингов и оттого очень разорена и безлюдна; на прежних пашнях росли леса. Заметив это, Рольф сказал, что там не найдет пропитания для себя и войска. Решились, несмотря ни на какие пожертвования, жить в постоянном мире с этими норманнами; для этого оставалось одно средство — принять их в число подданных Франции; потому предложили Рольфу в придачу Фландрию. Эта была для него болотиста. Наконец вместо Фландрии уступили ему Бретань, как зависимую лену, так что Беренгер, владелец Рейна, и Алан, герцог Дольский, должны были присягать в верности герцогу Нормандскому, как феодальному властелину.

    Рольфу предоставлялось управление герцогством с неограниченными правами; он должен был владеть им, как наследственной собственностью (odal); подобно другим владениям того рода, оно могло переходить от него к потомкам, даже и женского пола; он обязывался нести для короля воинскую службу и присягнуть ему в верности; напротив, король, со своей стороны, обеспечивал ему спокойное владение герцогством.

    Французский король Карл Простой, Роберт, герцог Франции и граф Парижский, графы королевства, архиепископы, епископы и аббаты клялись святой католической верой в подтверждение этого дара и обеспечили Рольфу все преимущества в уступленной ему стране. Это происходило в Сен-Клере, на реке Эпте, где король виделся с Рольфом для торжественного заключения договора и пригласил вельмож государства присутствовать на этом свидании. Когда бароны Франции подвели Рольфа к королю для принятия присяги, взоры всего собрания обратились на северного вождя: предубежденные в его пользу мужественною, прекрасною наружностью, все в один голос вскричали: «Такой человек достоин великого герцогства!»

    Рольф присягнул королю в верности и в знак подданства вложил свои руки в руки Карла. Северный вождь, Герберт, получил от короля графство Сенлис; другому, Герло (или Гелло), одному из знатных соратников Рольфа, дано было во владение Мон-де-Блуа. Этот Герло был отцом Теобальда Старого, у которого был сын Одо, граф Шампанский, а от него все позднейшие графы Шампани.

    В радости, что спас свое королевство и примирился с храбрыми норманнами, король вернулся во внутренние области Франции. Рольфа проводил герцог Роберт в Руан, где этот новый подручник вскоре крещен был архиепископом Франко в присутствии многих французских вельмож, принят от купели герцогом Робертом и наречен по имени своего крестного отца. В первые семь дней после того носил он новую одежду новообращенного и, по совету архиепископа Франко, жаловал поместьями церкви и монастыри в знак того, что впредь будет таким же добрым христианином, как прежде был великим викингом; в первый день одарил он поместьями церковь Богородицы в Руане, на другой день — церковь Богородицы в Байе, на третий — церковь Богородицы в Эвре, на четвертый — церковь Сен-Мишель-сюрте- Мер, на пятый — церкви св. Петра и св. Одени в Руанском предместье, на шестой — церковь св. Петра в Жюмьре, на седьмой — монастырь Сен-Дени. Кроме последней, все эти церкви находились в его герцогстве. Потом он разделил землю между товарищами, из которых одни были норвежцы, другие — шведы и датчане. Этот дележ производился по северному обычаю: каждый участок отмеривали веревкой; даже сейчас многие места в Нормандии сохранили имена северных воинов, бывших их владельцами. В ставке Рольфа находилось много молодых людей живого и беспокойного характера, которые не поселились у него, а еще хотели искать приключений; таких одарил он лошадьми и оружием. Удовлетворив справедливые требования всех и каждого имуществом и владениями, он направился с большой свитою во Францию и там с великой пышностью праздновал свою свадьбу с принцессой Гизелой. Его примеру последовали другие норманны и женились на француженках и бургундках.

    Руан,[72] где Рольф учредил свое главное пребывание, был укреплен; разрушенные стены поправлены, построены замки, разоренные церкви восстановлены; благодаря заботливости тех самых людей, которые недавно жестоко опустошали эти страны, умножились там города и деревни; поросшие лесом земли превратились в плодородные поля.

    В древнейшем собрании нормандских законов есть известие, что Рольф, сделавшись государем Нейстрии (страны, после поселения в ней норманнов названной Нормандией), воскресил древние обычаи и постановления; когда же он стал немощным, он советовался с мудрыми стариками, знавшими в подробности старинное судопроизводство, велел представить себе Салические и Рипуарские законы, которыми управлялись франки, исправил их и применил их к нравам и обычаям своего народа, по совету разумных и сведущих людей, поставил межевые знаки между пограничными и соседними странами и, подобно другому Ромулу, сделал свое герцогство пристанищем чужеземцев и изгнанников, давая всем недвижимую собственность и покровительство законов.

    Ддя защиты собственности от насилий он ввел поставления, что всякий укрыватель, наравне с вором, подвертит себя смертной казни. Есть сказание, что он приказал оставлять на пашнях плуги и пускать по воле лошадей, волов и ослов, и обещал платить из своей казны, по назначеной цене, за всякий ущерб, причиненный воровством или разбоем. Одна крестьянки, с ведома мужа, украла свой собственый плуг: хотели испытать герцога и закон его. Воровство открыто со всеми его обстоятельствами, но герцог не умел шутить законами: крестьянин и жена его были повешены.

    Эта строгость, по словам норманнских летописей, довела до того, что в его время никто не осмеливался грабить и воровать в его герцогстве. На дубе в лесу Марре, недалеко от Руана, Рольф велел повесить золотой браслет.[73] Там висел он три года, и никто не прикоснулся к нему: до того боялись бдительности старого герцога. В подобных сказаниях, выдуманы они или истинны, из рода в род переходило воспоминание о порядке и всеобщей чесности под мощным правлением этою человека.

    В старости он держал кормило правления такой же твердой рукой, как руль викинга в молодости. Когда во Франции по отзыву одного французского писателя, королевская власть находилась в пренебрежении, все отрасли управления пришли в неверное, сомнительное положение, старый морский разбойник умел сохранять порядок и законы и снискать себе уважение во всех сословиях своего народа. Бретонцы, беспокойные жители Бретони, все еще сохранявшие некоторую независимость и чувство свободы и часто надоедавшие французским королям, оказали в покорности герцогу Нормандскому; но Рольф привел их под свою власть с такой силой, что Бретань впоследствии безусловно повиновалась ему и его потомкам.

    Французы с завистью смотрели на цветущую Нормандию, возраставшую в силах и населенности, обитаемую иноземцами, врагами, варварами. Карл Простой тайно посылал соглядатаев к дочери, Гизеле, — это узнали некоторые норманнские вельможи; боясь коварно замышляемого присоединения Нормандии снова к Франции, они встревожились и предостерегли герцога. Не с такой скоростью дошла эта весть до него, с какой он рассеял все опасения сильной мерою; сначала позвал к себе посланников, потом велел отвести их на площадь и там казнить всенародно. Гизела умерла со страха и горя, король гневался.

    Французы дивились, однако ж никто не трогался. Когда: герцог Роберт, крестный отец и друг Рольфа, имея ппротив Карла Простого тайные замыслы, хотел увериться в помощи герцога, этот, не одобрив его намерений, отвечал его послу: «Скажи своему государю, что он поступает несправедливо; я не против войны его с королем, если он имеет причины на то, но никогда не похвалю, что он хочет отнять государство у Карла».

    Значение, которое Рольф доставил себе через это, переходило с герцогством, как наследство, из рода в род, от отца к сыну: герцоги Нормандские почти все отличались мощью в управлении государством. Норманны также передали потомкам свой воинственный, рыцарский дух, бесстрашную храбрость, честолюбие и любовь к странствованиям; последняя осталась навсегда резкой чертой в нормандском народе и более всего другого затрудняла совпадение его нравов с нравами французов.

    Вильгельм, великий герцог Нормандский, завоеватель Англии, возложивший английскую корону на себя и преемников, лучше других знал своих норманнов и говорил, это очень надменный народ, которым повелевать нелегко, готовый тотчас затеять ссору; все можно сделать из них, если только уметь внушить им страх к себе. Один сицилийский писатель, Малатерра, живший в конце XI века и изучивший в Сицилии нравы, свойства и поступки тамошних норманнов, описывает их хитрыми и благоразумными, не выносящими обид, всегда готовыми на мщение за них; его словам, «они покидают отечество из видов корысти, властолюбивы и ищут богатства, но держатся середины между скупостью и расточительностью; когда нужно, перенсят труды, голод и холод, но очень своевольны и требуют обуздания законами, любят красноречие, пышность в платье и оружии, также лошадей и охоту, особенно соколиную; государи очень щедры из желания великого имени». Французы, не знавшие напитков из солода и менее северных употреблявшие пищи, дивились, что они пили и ели больше, и в насмешку прозвали их обжорами и пивниками[74]*. С другой стороны, в древних песнях норманнов очевидно чувство отвращения к французам.

    Это взаимное нерасположение — собственно, народная вражда — продолжалась до тех пор, пока они различались родовыми чертами лица, русыми волосами и другими племенными отличиями, служившими напоминанием, что они чуждое, привитое племя в составе французского королевства. Несмотря на то, обитатели Нормандии, состоявшие двух разных народов, жили мирно и согласно с крепким скипетром Нормандских герцогов и вскоре слились в один народ, тем удобнее, что государственный строй Нормандии вообще был устроен по образу Французского государства.

    Норманны завоевали населенную уже страну с древними законами и учреждениями, с укоренившегося властью дворянства с многочисленными народными сословиями дувенства, горожан и поселян; подчинив себя образованию оборотясь в христианскую веру, они должны были применяться к этим установившимся общественным учреждениям, предоставив дела обыкновенному их ходу. Рольф и его потомки окружали себя советом из знатных вождей и воинов. Опираясь на этот совет, они владели высшею законодательной и исполнительной властью. Одна старинная летопись монаха в Фонтинелле хвалит Рольфа, что он своим мудрым правлением содействовал полному слиянию различных племен, поселившихся в его герцогстве, и образовал из них целый народ, который в короткое время превзошел всех соседей силой, числом и внутренним единством. Северные тинги не годились для государственного устройства Франции, и не меньше для Нормандии. Для ее прочного существования необходимо было, чтобы вся власть сосредоточивалась в одном сильном лице, поэтому норманны предоставили герцогу защиту выгод каждого, наблюдение за общей безопасностью, все правительственные распоряжения с совета умных и знатных людей между ними.

    Эти обстоятельства, как и во Франции, принесли с собой господство феодализма в Нормандию. Но никогда не доходило до того, чтобы феодальная система (хотя со временем и сделалась тягостнее) подавляла чувство гордости в норманнах. Когда в других французских областях, говорит один ученый нормандский писатель, необходимо было поровительство высшего для сохранения личной свободы, в Нормандии, напротив, каждый человек, каждая недвижимая собственность были свободны; там один герцог владел непосредственным правом суда над всеми подданными, феодальные не имели никаких способов изменять состояние свободного народа или нарушать право собственности.

    Нам неизвестны первые акты, определявшие права жителей. Древнейший в этом акт, достигший нашего времени, принадлежит к 1315 году, когда Нормандия уже опять присоединена была к Франции. Из него видно, что жители Нормандии обязаны были нести определенные повинности и платить установленные налоги, но кроме того не могли ничего от них требовать; их нельзя было подвергать судебному допросу, разве только в уголовных преступлениях; сорокалетняя давность в Нормандии давала законные права; все нормандцы могли быть судимы только своими земляками. Такие изъятия составляли Конституционный акт или хартию нормандцев и в различных случаях утверждались со всеми обычными торжествами. Нигде не было издано столько постановлений для безопасности лиц и собственности; письменные приговоры употреблялись в Нормандии уже с начала XII века, почти за 200 лет до того времени, когда этот обычай принят был в прочих областях Франции.

    У потомков норманнов черту их северного происхождения составляла решительная склонность к охоте, рыбной ловле и морским путешествиям; в последующих веках из Нормандии вышло много мореплавателей. В X столетии были построены Дьепп, Шербур, Гонфлер, Барфлер, были гавани, посещаемые бесчисленным множеством иноземных торговых кораблей: это исходные точки мореходства норманндцев. Они обогащались трудом, торговлей и мореплаванием и знали им цену. С тем вместе сохраняли наследственную воинственность и страсть к поэзии. Ни в одной французской области поединки и решение ссор оружием не находилось в таком общем употреблении, как в Нормандии; вызывали друг друга на Holm-gang (прогулку на островок), сражались в загороженном месте и на открытом поле; скандинавские турниры переселились на почву Франции. На пирах сочинялись песни, рассказывали саги, были забавы и развлечения гостей.

    В это время в южной Франции, в местах, лежащих близ Средиземного моря, особенно в блестящую эпоху Беренгаров, графов из Арагонского дома,[75] трубадуры, рыцари и странствующие певцы воспевали на провансальском языке любовь и красоту в изящных канцонах, прекрасные, как природа, среди которой они родились; в очаровательных идиллиях (Pastourelles) описывали прелести сельской жизни, а в тенцонах рассуждали о метафизических вопросах перед учрежденным, для того судилищем; в сирвентах изображали сатирическими чертами их нравы. Нормандские скальды пели подвиги храбрых, эта сила выражения и смелое воображение дали направление северной французской поэзии, которая после вибирала преимущественно эпико-романтический род.

    Особо по завоевании Англии, среди колебавших умы крестовых походов, когда чудесные сказания Востока переправились в Европу и круг понятий расширился, поэтический образ выражения в Нормандии получил более изящественную и «восхищал толпу прелестью картин, которые могли привести для нормандцев в забвение ту жалкую землю, где они жили». Вильгельм Завоеватель имел скальдов при своем дворе, которые пели большие поэтические поэмы, написанные англо-норманнами, или стихотворные героические саги (начало наших романов),[76] суть первого произведения изящного искусства французов. Провансальская муза умолкла, сам язык пришел в упадок во время долгой кровопролитной войны в XIII столетии с еретиками-альбигойцами, от которой одичала южная Франция. Северный диалект, на котором англо-норманны сочиняли свои песни, сделался господствующим, придворным и литературным языком Франции. Рольф, основатель нормандского государства, умер в Руане в 931 году, после 19-летнего мудрого правления. Его прах покоится в одной из часовен соборной Руанской церкви, где еще ныне можно видеть его гробницу напротив гробницы его сына. Ордерик Виталий рассказывает, что Маврикий, архиепископ Руанский с 1055 по 1067 год, принесший прах Рольфа в соборную Руанскую церковь, где покоится он и теперь, вырезал золотыми, литерами на его гробу следующую надпись;

    Dux Normannorum, итог hostis, et artna suorwn
    Rollo sub hoc Titulo clauditur in tumulo.
    Majorcs ctijiis probitas provcxit, ut cjus
    Servierit nee avus, nee pater, nee prouviis
    Ducentem fortes Regem multosque cobores
    Devicit Daciae congrediens acie.
    Frixonas, Watcrons, Halhacenses, Hainaucos,
    Hos simul adjunctos Rollo dedit profugos.
    Edit ad hoc frcsios per plurima vidncra victos,
    Ut sibi jurarcnt, atquc tributa darcnt
    Bajocas (Bayetix) ccpit, Us Parisios superavit,
    Ncnw fuit Francis aspcrior aineis,
    Annis triginta GaUoruni caedibus arva hnplcvit, pigro bdla gerens Carolo,
    Post multas stragcs, pracdas, inccndia, cacdes,
    Utile cum Gallis Focdus intit cupidis.
    Supplcx Frcaiconi imndt baptismate tingi,
    Sic periit veteris omnt nefas bominis.
    Ut fuit ante lupus, sic post fit mitibus agnus,
    Pax ita mutatum mulceat ante Deum.[77]

    При его ближайших преемниках юное нормандское государство подверглось великой опасности. Вильгельм, сын и преемник Рольфа, воспитывался среди монахов и сначала обнаруживал слабый, непостоянный характер. Он жил в большой дружбе с французами и многих из них принял в свой совет.[78]

    Это не понравилось норманнам, которые начинали опасаться, что у них отнимут земли, розданные им прежде. Они возненавидели Вильгельма и говорили, что он больше француз, чем норманн. Один вождь, по имени Риульф, стал во главе недовольных. Они согласились взаимно защищать свои владения и, для большего усиления и безопасности, направили посольство к герцогу с требованием, чтобы он уступил им землю между Сеной и Риллем. Вильгельм ответил, что не может отдать им эту землю; зато надарит браслетов, панцирей, поясов, шлемов, красивых лошадей и в золото оправленных секир и мечей, если они останутся его верными приверженцами, во всем станет слушаться их совета, у него будут общие с ними враги и друзья.

    Еще больше ободренные этим ответом и опасаясь, что не хочетт ли герцог усыпить их обещаниями, недовольные собрались и пошли к Руану. В испуге Вильгельм предложил им еще больше земли, нежели они требовали сначала. Риульф ответил, что они не признают Вильгельма герцогом; пусть он оставит Руан и отправится во Францию к своей родне и друзьям, в противном случае они возьмут приступом город и не пощадят никого, ни даже самого герцога. Дрожа от страха, Вильгельм с телохранителями и вельможами ушел на гору за Руаном, откуда можно было видеть войско бунтовщиков.

    Нашедши их многочисленнее своего войска, он сказал Бернгарду Датчанину, главному вождю и советнику своему, чтобы тот отправился к его двоюродному брату, графу Сенлис, попросил у него помощи и, вернувшись с ней назад, истребил этих бунтовщиков до последнего со всем их родом. «До реки Эпте я последую за тобой, — отвечал Бернгард, — но не пойду во Францию; я прежде воевал там вместе с твоим отцом и перебил много франков; их потомки еще живы и неласково посмотрят на нас. Неужели для тебя лучше вести бесполезную жизнь в презрении, питаясь милостыней, нежели управлять твоей землей и защищать? Я и мои товарищи с тобой не поедем. Скорее мы сядем на корабли, отправимся на север и поищем себе князя и защитника, достойного править таким герцогством. Женоподобный человек! Тебе не царствовать над нами долее, потому что боишься смерти от руки врагов».

    Эта речь пристыдила и рассердила Вильгельма, однако ж образумила. Он объявил, что примет над своими начальство и нападет на неприятеля. Триста человек тотчас ударили в щиты в знак того, что готовы идти с ним на смерть. Мятежники после прежних переговоров не ожидали каких-нибудь сильных мер от Вильгельма. Но в ту минуту, когда всего менее ожидали нападения, Вильгельм и Бернгард Датчанин, во главе отборного войска, бросились с горы, истребляя на пути все мечом и копьем, вогнали один отряд в Сену, рассеяли прочие, разрушили палатки и одержали решительную победу.

    Такой успех вместе с прежним происшествием спасительно повлиял на Вильгельма, пробудив усыпленные в нем добрые и благородные качества: с тех пор он стал способным правителем и снова приобрел любовь и уважение норманнов. Молва о его значении и храбрости собрала вокруг него множество ратных людей из Скандинавии, Англии, Ирландии, Фландрии, Бургундии и со всей остальной Франции. Герцог Лотарингский, Генрих, описывал Оттону I, королю Германии и потом императору могущество Нормандского герцога: «Никто, — говорил он — не мог сравняться с ним: он окружен был дворянами и знатными людьми и сверх того имел бесчисленное множество подручников и рабов, обедал на золотых блюд и пил из золотых кубков; ни убийства, ни грабежа, ни воровства не случалось в его земле; все жили в безопасносности, мирно и согласно друг с другом».

    В конце 942 или в начале 943 года Вильгельм коварно был убит на островке речки Соммы, недалеко от Пекиньи. Там находился он по случаю мирных переговоров с графом Фландрским, Арнульфом, против которого помогал графу Понтье. Виновником убийства был граф Вульф. Единственный сын Вильгельма, Ричард, был восьмым по смерти отца. Когда Нормандия осталась без правителя, многие воспользовались этим случаем, чтобы раздробить ее. Внук Роберта Сильного, Гуго, названный Великим, граф Парижский и герцог Бургундии и Орлеана, самый сильный и богатый владелец Франции, вторгся с войском в Нормандию. Бретанские князья, Аланус и Беренжер, так-же сочли это время удобным для возвращения Бретани независимости от Нормандии; каждый старался присвоить себe что-нибудь из великой прекрасной земли герцога Нормандского. Людовик IV, король французский, сын Карла Великого, прибыл в Руан, как будто для принятия присяги для нового правительства, но таил в уме другие замыслы, хотел присоединить Нормандию к французской короне. Этой цели он старался достичь хитростью.

    Но в таком опасном положении герцогство было спасено мужеством норманнов и добрым общим расположением народа в стране. Бернгард Датчанин, родоначальник графов Геркур, находился во главе правительства во время несовершеннолетия Ричарда. Бретонцы побеждены были в трех сражениях и принуждены снова к покорности. И Гуго в разных битвах потерял много людей, однако ж одержал победу при Эвре и взял этот город.

    Грознее была опасность, приготовленная Нормандии скрытностью и лукавством Людовика IV. Он принят был дружелюбно гражданами Руана; ожидали, что он пойдет войной на графа Арнульфа и отомстит за смерть Вильгельма. Людовик торжественно утвердил Ричарда во владении герцогством; священной клятвой, положив руки на мощи святых, обязался защищать молодого герцога; обещал воевать с графом Арнульфом; дружеским обращением он сумел так расположить к себе норманнов, что они поверили, когда король пожелал взять Ричарда ко двору в Лаон, для учения его всему, что необходимо государю, и для заботливого воспитания. Они вручили ему молодого герцога. Но, вернувшись в Лаон, Людовик заключил мирный договор с графом Арнульфом: этот последний напомнил королю, сколько вреда норманны причинили Франции, советовал запереть Ричарда в крепкую тюрьму, обжечь ему пятки, норманнов обложить тяжелой податью и всячески притеснять, чтобы они сочли за лучшее вернуться туда, откуда пришли. Ричарда держали под крепкой стражей.

    В Нормандии услышали о том и встревожились чрезвычайно. Духовенство учреждало крестные ходы; по всему герцогству служили обедни об освобождении младенца-герцога, единственного отпрыска мужского пола из дома Рольфа; народ толпами стекался в церкви, пели псалмы, подавали милостыню, каждую неделю три дня постились; в Руане не было слышно ни музыки, ни плясок, горе поселилось во всех домах. Осмунд,[79] воспитатель и учитель молодого герцога, последовавший за ним в Лаон, днем и ночью придумывал способы к спасению своего питомца.

    По его совету, Ричард не вставал с постели, притворялся больным. Однажды при дворе был какой-то большой праздник; в то время, когда король со всеми обедал, и сторожа оставили ребенка, полагая, что он уже при смерти, Осмунд спрятал его в вязанку сена и, переодевшись конюхом, вышел из города. Все распоряжения были сделаны наперед, лошади готовы. Ричард и Осмунд убежали счастливо. По всей Нормандии благодарили Бога за освобождение герцога.

    Но опасность не миновала. Пробил решительный час для существования Нормандии, когда король Людовик, задумав уничтожить это герцогство, заключил договор о разделе его с сильным Гуго Великим, возведенным в герцоги Франции. Их деятельным помощником был граф Фландрийский, Арнульф, питавший непримиримую ненависть к роду Рольфа и к нормандцам; по всей Франции собирали воинов. Гуго Великий двинулся с войском к Байе; с другим, особо сильным конницей, король Людовик пошел к Руану,

    Бернгард Датчанин послал нескольких вельмож на север сказать скандинавам о смерти герцога Вильгельма и об опасности, в которой находились норманны во Франции, и просить, чтобы они помогли своим соотечественникам. В то же время он отправил другое посольство в стан французского короля, велел засвидетельствовать Людовику свое унижение и доложить, чтоб он шел с миром в Нормандию и овладел ею, но не опустошал. При личном свидании с ним он представил неосторожность, с какой поступил этот, отдавши Байе и Кутанс графу Гуго, который и без того уже силен и никогда не будет верен королю: эти города — цвет Нормандии; самая большая часть лучших воинов, до 20 тысяч числом, имеют там свои жилища. Он дал знать королю о желании нормандцев лучше присоединиться к французской короне, нежели видеть разделение страны; они скорее хотели бы все вместе повиноваться королю, нежели порознь ему и его подручнику. Он заключил свои убеждения такими словами: «Но если, несмотря на то, ты не переменишь своих намерений, мы уйдем на север, но вернемся оттуда с сильным войском и станем воевать в твоем государстве, как было при Рольфе; тогда может случиться, что страна не достанется ни тебе, ни Гуго».

    Людовик не думал найти у грубого норманна такой политики, от какой не отказалось бы и новейшее время; король ничего столько не желал, как нераздельного обладания всей Нормандией. Согласившись на представление Бернгарда, он велел известить Гуго, что нормандцы пожелали остаться под властью одного государя, поэтому приказывал герцогу снять осаду Байе и вывести его войска из герцогства. Гуго не считал себя сильным для сопротивления соединенным войскам короля и нормандцев; он повиновался приказанию и отступил, в жестокой досаде на то, что добыча, на которую рассчитывал, ускользнула из его рук и что король один воспользуется плодами похода.

    Лишив короля сильной помощи со стороны Гуго Великого, разделив и поссорив их, Бернгард Датчанин рассеял между норманнами слухи, что французы просили короля выгнать нормандцев и разделить их поместья и жен между его воинами, из которых один уже выбрал владения Бернгарда и его красивую хозяйку. Молва разошлась и пробудила подозрение и ненависть нормандцев к французам; усыпленный долгими дружескими переговорами, Людовик между тем советовался в Лаоне с графом Фландрским, Арнульфом, об устройстве дел в Нормандии и разделении нормандских владений между придворными. Вдруг прибыл с севера флот, состоявший из 60 длинных судов, с отборным войском. Викинги высадились в устье реки Див и, как спасители страны, встречены были приветствиями жителей полуострова Котантен. Со всех сторон Нормандии стекались ратные люди для соединения с норманнами.

    Тогда сам Людовик попался в плен: его отвели в Руан и освободили не раньше, чем он на торжественном собрании дал клятву не делать впредь никаких притязаний на Нормандию; в залог этого обещания он оставил в руках норманнов обоих сыновей, Лотаря и Карломана, с епископами, Суассонским и Говеским, и множеством других французских подручников. Они остались в Нормандии до тех пор, когда, спустя некоторое время, не был собран блестящий сейм на реке Эпте. Там, на том самом месте, где отец Людовика, Карл Простой, уступил Нормандию деду Ричарда, Рольфу, в 945 году французский король Людовик IV отдал внуку Рольфа, герцогу Ричарду I, эту область, как самостоятельное и независимое государство. Герцоги, графы, высшее духовенство королевства обещали клятвенно соблюдать договор. С другой стороны присягнули в покорности Ричарду владельцы Нормандии и Бретани.

    Гуго Великий надеялся очень усилить могущество своего дома через тесное родство с Нормандским герцогом. В таких видах он выдал дочь свою, Эмму, за молодого Ричарда.[80] Этот союз двух великих и сильных герцогских домов привел в ужас Людовика и графа Фландрского. Опасаясь совершенной погибели для себя, они видели одно спасительное средство — в низложении герцога Нормандии; иначе нельзя было разорвать тесный союз двух сильных домов, скрепленный узами родства.

    Но сам Людовик не имел сил для предприятия: он обратился к своему шурину, Отгону Великому, королю Германии. Этот явился, когда Людовик уступил ему Лотарингию, с сильным, хорошо вооруженным войском, для востановления королевской власти во Франции и завоевания Нормандии. Король Людовик и граф Фландрский соединили свои силы с силами Оттона. Перешедши реку Эпте, он вторгся в Нормандию и расположился станом перед Руаном. Передовой отряд немецкого войска попал в засаду в старом лесу Бигарель и был весь истреблен. Руан сопротивлялся упорно, подкрепляемый свежим войском из внутренней Нормандии, приплывавшим на лодках по Сене. Между вождями неприятельского войска начались разногласия; приближалась зима, дороги становились плохи. Оттон Великий после трехмесячного похода должен был вернуться, не сделав ничего: его отступление вполне походило на бегство. Норманны преследовали немцев до Амьена.

    Спустя немного лет (в 954 году) умер Людовик IV; ему наследовал сын его, Логарь. Вскоре за Людовиком кончил жизнь и Гуго Великий, поручив на смертном одре свою вдову и юного сына, Гуго Капета, заботам и попечению Ричарда. Граф Шартрский, Теобальд, ненавидел Ричарда и объявил ему войну; графу помогал король Лотарь, подобно отцу старавшийся силой и коварством низложить Нормандского герцога; не меньше ненавидели последнего графы Анжуйский и Фландрский.

    Так враги со всех сторон окружили Ричарда; боясь, что не в состоянии будет долго сопротивляться их соединенным силам, Ричард опять послал за помощью в Скандинавию. Снова явился многочисленный флот с севера в 963 году, вошел в Сену и привез отборных воинов на подмогу их землякам. Приплывшие были язычниками, вели войну без пощады, как викинги, и свирепствовали ужасно в неприятельской земле.

    Все поспешили мириться с Ричардом. Французские епископы, собранные на собор в Лаоне, послали герцогу епископа Шартрского с просьбой о перемирии. Граф Теобальд пришел к нему лично и, помирившись, возвратил захваченный им город Эвре. Король Лотарь также имел свидание с Ричардом на реке Эпте, где уладились все несогласия.

    Ричард вышел из опасности с победой и славой. Но ему трудно было уговорить своих северных сородичей и родных, чтобы они покинули эту страну: они решили завоевать ее для себя. Богатыми дарами и увещеваниями Ричард наконец убедил их вождей оставить это намерение Зато целые девять дней бунтовало их войско: норманны не хотели слышать о каком бы то ни было мире и успокоились не прежде, пока не взяли с Ричарда обещание — указать им другую прекрасную и плодоносную страну. Он дал им проводников в Испанию, а флот их снабдил всем нужным, особенно свининой и мукой. Часть их, однако ж, осталась и поселилась в Нормандии.[81]

    Ричард оставил много сыновей и дочерей;[82] из них Эмма была в супружестве сначала за английским королем, Этельредом, потом за Каунтом; другая, Гедвига, за Готфридом, князем Булонским; третья, Матильда, за Одоном, графом Шартрским, все они были родоначальницами великих семейств. Так норманнские и французские роды смешивались один с другим, и наконец оба народа слились в один.

    Еще при жизни Ричарда его шурин, Гуго Капет, получил с его помощью корону Франции, в 987 году; он отнял права на престол у Каролингов и стал родоначальником нового дома. С того времени оставили норманнов в спокойном владении страной; при следующих деятельных потомках Рольфа могущество и благосостояние Нормандии достигли высокой степени; это было самое сильное, населенное и лучше всех управляемое французское герцогство. Нормандских герцогов боялись больше всех: сам король уступал им в могуществе. Поселение норманнов во Франции и основанное ими государство под независимым управлением сначала не принесли никакой большой пользы для страны, кроме той, что Нормандия, занимая значительную часть западных французских берегов, стала оплотом от разорений и гибельной опасности, которой в прежние годы подвергалась Франция при частых набегах и постоянных вторжениях викингов в ее пределы.[83] Эти набеги еще не совсем прекратились, но не были больше опасны для Франции. Норманнские опустошения уже не простирались далеко в окрестности.[84]

    Рольф, желая укрепить и успокоить Нормандию, воевал, с одним отрядом викингов, которые или держались давно на Луаре, или пришли туда вновь с севера и разоряли окрестную страну. Они защищались храбро от своих христианских сородичей и так упорно, что Рольф, осаждавший целых пять месяцев, заключил с ними мир и позволил им поселиться в Бретани. В следующие годы новые полчища викингов ездили также но Луаре, другие по Гаронне, oпустошали Пуату и Гиень, проникли до Бургундии и Оверни. Но они не могли укрепиться нигде, потому что были в незначительных силах; им сопротивлялись, их побеждали; они удалились в другие страны или смешались со своими земляками в Нормандии.

    Тогда Испания стала целью их набегов; берега Галисии, за несколько лет перед этим, были посещены викингами: они рассеивали ужас и опустошение, грабили, брали в плен, между тем, в 964 году, норманнское войско, помогавшее герцогу Ричарду, направляясь из франции в Испанию, так же высадилось в Галисии, взяло и ограбило 18 городов, разбило многочисленное войско испанцев. Норманны, три дня обыскивавшие убитых на поле сражения, чтобы ограбить их, нашли между ними много черных людей (Blaman).[85] Они долго опустошали Галисию огнем и мечом и совершили много жестокостей; наконец епископ Компостельский, св. Розенанд, собрав войско, успел в большом сражении победить их и прогнать на суда.

    В 969 году прибыл в Испанию новый флот, состоящий из 100 судов. Жители Галисии отнесли все свои драгоценности для сохранения в Компостеллу. Норманны пошли к этому богатому, хорошо укрепленному городу. Епископ Сизенанд собрал всех способных носить оружие людей из Галисии, пошел навстречу неприятелю и напал на него. Епископ был разбит и сам пал в сражении. Норманны ограбили много городов; другие во избежание грабежа откупались от них данью. Проникнув в глубину страны, они уже помышляли об обратном пути для отнесения в надежное место огромной добычи; к тому же понуждала их молва, что против них собирается сильное войско. Молва оправдалась: на обратном пути, недалеко от гавани, в которой находился их флот, нечаянно напало на них все норманское войска отягощенные добычей, они были побеждены в жестоком бою и разбиты совершенно, уцелевшие взяты в плен, все их суда сожжены.


    Глава четвертая

    Вторжение норманнов в Британию в X — начале XI столетий

    Не только Испания, но и берега Бельгии, Голландии, Фрисландии и Шотландии были от времени до времени посещаемы разъезжавшими везде викингами; между тем их многочисленные флоты плавали частью в Нормандию, частью в Англию, Ирландию и на окрестные острова, для помощи поселившимся там скандинавам и для поддержания их во владении покоренными странами. Борьба завоевателей-норманнов с туземными жителями в этих странах продолжалась с переменным успехом в течение всего X столетия. Многие ирландские малые короли вели постоянные войны друг с другом и редко сражались соединенными силами со скандинавскими притеснителями, захватившими некоторые приморские города, гавани и отчасти внутренность острова. Эти междоусобия помогли норманнам укрепиться в завоеванных странах; иногда в союзе, иногда в войнах с ирландцами они продолжали владеть Дублином, Ватерфордом, Лиммериком и Корком, как главными местами их власти.

    Напротив, в Англии ближайшие преемники Альфреда шли по следам своего великого предшественника, заботились о флоте, везде строили крепости и башни и, утвердив власть над Мерсией и малыми королями Уэльса, стали сильнее всех прежних королей Англии. При таком могуществе они не без успеха вели постоянно войну с северными королями Нортумберлендии, Восточной Англии и Эссекса Им удалось мало-помалу захватить одно за другим владения норманнов, владычество которых в Англии, казалось, слабело все больше и больше. Причиной были их междоусобия и внутренние раздоры, притом они слишком далеко распространились, разделяясь на небольшие отряды под властью особенных вождей, не всегда ладивших между собой; сверх того, англичане изучили и усвоили военную тактику норманнов, а эти последние, в долгое время их пребывания в изобильной стране, постепенно утратили воинственность при новом образе жизни и ежедневном обхождении с туземцами и более полюбили мир. Оттого-то уже при Эдуарде I, сыне и преемнике Альфреда, покорились английским королям Восточная Англия и Эссекс с частью Мерсии, обитаемые норманнами.[86]

    После Эдуарда взошел на престол Англии в 924 году его сын, Ательстан, Адельстейн северных саг, деятельный и храбрый государь. Он подчинил своей власти Нортумберландию и так успешно воевал с королем Шотландским, Константином, что принудил его просить мира и отдать в заложники своего сына. Возросшее могущество Ательстана возбудило некоторые опасения в норманнах. Он помогал своему приемышу, Хакону Харальдсону, возвратить отцовское королевство Норвегию;[87] с его помощью племянник его по сестре, Людовик IV, вступил на французский престол; он находился также в дружеских сношениях с Вильгельмом, герцогом Нормандии. С падением нормандского господства в Англии, всего можно было опасаться от Ательстана. Такая же судьба грозила не только нормандским владениям в Шотландии, Ирландии и на островах, даже их морские набеги встречали больше препятствий, и они не без причины опасались за свою славу и выгоды.

    В это время в Дублине царствовал король, называемый в английских летописях Анлафом, «языческий обладатель Ирландии и многих островов», тот самый, которого северные саги называют «Олаф Реде (Красный), могущественный муж, храбрый вождь варваров», происходивший по матери от Рагнара Лодброка. Этот Олаф, исповедовавший еще языческую веру своих отцов, с беспокойством следил за Ательстаном, покорявшим норманнские государства в Англии, и, чтобы отнять их у него, заключил союз со своим зятем, королем Шотландии Константином, а этого жестоко огорчала прежняя несчастная война с Ательстаном, и он старался уничтожить его могущество.

    Олаф переправился в Англию с флотом из 615 судов; его войско состояло из датчан и норвежцев, жителей Оркадских островов и северных викингов; все они соединились для великою похода в Англию;[88] в реке Эмбер высадилось сильное войско; тогда пристали к нему все английские норманны, пламенно желавшие иметь собственного короля. Альфгейр и Гудрек, ярлы от Ательстана, правители Нортумберлендии, собрали войско для удержания вторжения Олафа. Он разбил их и покорил страну. Слух о его победе и завоеваниях разнесся быстро и заставил перейти под его знамена бретонских ярлов, именно Хринга и Адильса, со многими другими сильными людьми.[89] Из Шотландии пришел и Константин, с войском из пиктов и скоттов; другое войско явилось из Камберленда, и все присоединились к ирландскому королю и его норманнскому войску на гибель Ательстану и уничтожение его усилившейся власти.

    Против союза такого множества могучих врагов он собрал все силы своей страны. Лучшую часть их составляли уэссекцы, мерсийцы и. скандинавские норманны, потому что, кроме жителей Нортумберлендии и Восточной Англии, державших сторону английского короля, он принял к себе на службу многих вождей викингов с их полками; они искали дела и войны и встали под знамена великого известного государя, где легко было получать почести, славу и щедрые подарки.[90]

    Между прочим, два храбрых исландца, братья Торольф и Эгиль, сыновья Скаллагрима, долго ездившие и пытавшие свою силу в морских набегах, отправились наконец в Англию и поступили на службу к Ательстану с 300 викингами. Они были великие вожди, и Ательстан сделал их полководцами войска, собранного в северной части страны, а сам поспешил на юг для набора еще больше людей и умножения своих сил. Эгиль и Торольф разбили стан на равнине и для удержания ирландского короля от грабежей в стране послали сказать ему, что Ательстан отдает ему на волю обнести орешинами место для поединка рядом с виноградным лесом. Кто первый явится туда, должен дожидаться противника целую неделю: победившему достанется Англия. По предписанию древнего северного обычая, если боевое место будет таким образом назначено, никто из соперников, не навлекая на себя позора, не смеет опустошать страну до начала поединка.

    Казалось, что Олаф был не прочь, оттого переговоры шли своим порядком, пустая болтовня занимала ирландского короля до тех пор, пока не пришел Ательстан с превосходящим по численности войском. Тогда переговоры кончились; Ательстан не принял никаких мирных условий, предлагая только одно: чтобы Олаф удалился из его страны, возвратил всю набранную добычу, подчинился ему, как подвластный король, и чтоб впредь никто из них не начинал войны с другим.

    Для разузнания положения Олаф, всегда отважный и дерзкий, переодевшись арфистом, шел в неприятельский стан. Ательстан с гостями сидел за столом. Незнакомец потешал их музыкой и пением. Они дали ему денег, которые, однако ж, он бросил незаметно для гостей. Но это видел один из слуг Ательстана, служивший прежде у Олафа и наблюдавший за всеми его движениями, Когда Олаф ушел, слуга рассказал все Ательстану. Этот спросил его, почему он не сказал об этом при Олафе. «Я недавно принял присягу в верности тебе, — отвечал слуга, — но прежде присягал я также и Олафу, и если б изменил ему, ты мог бы подумать, что я и с тобой поступлю так же». Он советовал королю передвинуть его отряд и разбить стан в другом месте, пока не соберется все войско. Он знал, что Олаф, молодой человек, не привык терять время даром. Ательстан послушался совета и вскоре узнал его пользу. На другую ночь Олаф напал на то место, где прежде стоял шатер Ательстана. С вечера, перед нападением, поместился там Верстан, епископ Ширбурнский, из Дорсетского графства, не зная ничего о случившемся: он пал со всем своим отрядом.

    На рассвете того же утра 28 июня 937 года Олаф, не отдыхая, двинулся со всеми силами на англосаксонское войско, расположившееся за милю от него станом, он шел так поспешно, что англичане едва имели время вооружиться и построиться в боевой порядок. С одного крыла они прикрыты были рекой, с другого — лесом. Сам Ательстан начальствовал уэссекцами, которые составляли отдельный отряд английского войска, занимая открытое поле вблизи реки. Против него выстроился Олаф с норманнами. Константин с шотландцами, пиктами, кумбрами и оркадскими островитянами расположился в стороне, обращенной к лесу, против мерсийских и лондонских войск, составлявших другой отряд английского войска под начальством Туркейля, канцлера Ательстанова.

    Последовавшее сражение — оно было при Брунанбурге и Нортумберлендии — английские летописи называют великим и кровопролитным, какого до тех пор никогда не бывало на острове: оно продолжалось с утра до вечера. Норманны сражались с норманнами: это обстоятельство было причиной упорности и жестокости боя. После того как употреблены были в дело стрелы и дротики, войска сошлись и началась настоящая битва. Сражались челом к челу, щит ударялся в щит, меч о меч, копье о копье. На стороне шотландцев и норманнов пало пять королей и семь ярлов, и Ательстан потерял много знатных людей, в том числе двух епископов, двух альтерманнов и двух принцев, Эльвина и Этельвина, сыновей его дяди, Этельварда.[91] На обеих сторонах лежало бесчисленное множество убитых. Прежде всего расстроен был боевой строй оркадских островитян и пиктов, потом шотландцев и кумбров, наконец и ирландец Олаф со своими норманнами вынужден был отступить и бежать на суда. Ательстан одержал совершенную победу. Немало помогло ему то обстоятельство, что Олаф и его войско, уставшие от ночного боя с епископом Верстаном, также и от второго марша, пришло в беспорядок на поле битвы.

    Ательстан также много обязан победой норманнам, сражавшимся на его стороне, особо Торольфу и Эгилю. Они сражались очень храбро и покрыли себя великой славой. Торольф со своими норманнами и отрядом, которым начальствовал, двинулся для нападения в тыл неприятелю; для этого он пошел по опушке леса, велел людям левого крыла прикрыться щитами и обнажил таким образом правый, обращенный к лесу; в ту же минуту бросился из леса бретонский ярл, Адильс, стоявший в засаде со своим отрядом, и напал на открытое крыло Торольфа,[92] Торольф пал, пораженный дротиками; его знаменосец бежал. Шотландцы подняли победный крик, как обыкновенно делали при падении неприятельского вождя. Эгиль слышал эти крики; приняв начальство над отрядом брата и снова построив его, он бросился на неприятеля. Сильно размахивая острым мечом, добытым в Курляндии, он рубил по всем сторонам и погубил многих. Бой завязался жестокий, Эгиль и Адильс сошлись; последний, обменявшись несколькими ударами, пал; его норманны бежали; викинги в свою очередь подняли крик победы. Эгиль преследовал бегущих и никому не давал пощады. Когда же и шотландцы уступили поле сражения, он ударил в тыл королю Олафу. Норманны Олафа поколебались. Заметив это, Ательстан ободрил своих, подвинул дальше вперед свое знамя, и уэссекцы напали на неприятеля с такой силой, что он отступил с великим уроном.[93] Эгиль долго преследовал бегущих и убил многих, потом вернулся и отыскал труп погибшею брата. Велев построить огромный костер, он положил на него Торольфа в полном вооружении, надел ему на каждую руку по золотому кольцу и пел в память убиенного песню. После этого пошел искать Ательстана.

    Тот сидел в королевской зале и пил со своими подручниками. Подошедший Эгиль приветствовал короля. В знак почести отвели ему место на нижней лавке, напротив Ательстана, самое почетное место после королевского. Эгиль сидел мрачный и задумчивый; у него были большие глаза, густые брови, широкий лоб, рыжеватые густые волосы, толстая шея и крепкие плечи, рост имел исполинский; он сидел и шлеме с мечом на коленях, то обнажал, то опять вкладывал в ножны; казался сердитым и мрачным, нахмуривал брови и снова поднимал их, толкал ногой щит, лежащий впереди, и не хотел пить.

    Против него сидел Ательстан и наблюдал за движениями шотландца. Так сидели они некоторое время; потом король обнажил меч и, сняв с руки большой золотой перстень, надел его на острие, сошел с престола и через огонь подал перстень Эгилю, Исландец также встал с места и принял мечом поданный перстень. Оба опять уселись; Эгиль надел перстень на палец, потом налил рог и выпил его до дна; владея поэтическим дарованием, он тут же сочинил песню, выражавшую его печаль о павшем брате и утешение, которое принес ему королевский подарок. Король велел подать два сундука, наполненных серебром, таких больших и тяжелых, что каждый едва могли тащить двое людей: это серебро, по воле Ательстана, предназналось для отца и родных Эгиля в примирительный дар за гибель Торольфа. Самому Эгилю король предложил много своего имущества, много отличий и достоинств, если он останется в его службе и поселится в Англии. Эгиль благодарил короля, пробыл у него всю зиму со своими и воинами брата и пользовался великим почетом. Сочинив песню в честь Ательстана он в награду за это получил два золотых перстня, весом по фунту каждый, с дорогим плащом с королевского плеча. Он с наступлением весны вернулся в Исландию. Вскоре потом Ательстан умер в 940 году. Ему наследовал брат его, Эдвонд, 18-летний юноша.

    При нем сильный Олаф вернулся из Дублина с большим войском, снова высадился в Нортумберлендии, взял много мест, овладел Йорком и, ворвавшись в южную Англию, имел виды на покорение всею государства. Однако ж архиепископы, Йоркский и Кентерберийский, успели примирить обоих враждовавших королей на том условии, что Олаф будет королем северной Англии, а Эдмунд — южной; кто из них переживет другого, должен наследовать государство умершего и быть единодержавным королем всей Англии. В следующем году Олаф умер. Другой Олаф, сын Сигтрюгга (Анлаф, или Аулаф, сын Сигтрюгга), и Регинальд, сын Гутреда (или Гутферта), объявили себя королями Нортумберлендии. Но Эдмунд разбил их обоих в 944 году, выгнал из страны и овладел всей Англией. Олаф Сигтрюггсон приходил и в другой раз, но был прогнан опять. Так на время пало владычество норманнов в Англии.

    Король Эдгар, сын Эдмунда, держал флот из 4000 судов, который высылал ежегодно для защиты берегов, так что одни корабли прикрывали от викингов западные берега, а другие — восточные, прочие — южные и северные пределы Англии. Этот Эдгар имел в Честере свидание с королями Шотландии, Уэльса, Камберленда и островов; все они согласились жить в мире и дружбе с ним; при этом-то случае, по заключении мира, происходило славное в английских летописях катание по реке. Эдгар велел грести восьми королям, а сам правил рулем. В своих грамотах он называл себя государем Англии и островных и морских королей.

    Но хотя норманны не имели больше независимого государства под властью собственных королей, они продолжали, однако ж, составлять довольно значительную часть населения Англии. Уже в первой половине X века некоторые области, особенно Нортумберлендия, до того были наполнені поселенцами-скандинавами, что все тамошние жители, по словам одной исландской саги, по отцу или по матери происходили от скандинавов; даже многие были совершенно норманнскою происхождения. При Ательстане число норманнов очень умножилось, благодаря его повелению, чтобы каждій зажиточный дом в Англии содержал одного норманна, который за это обязывался следовать за королем во всех его походах. Ательстан любил норманнов за храбрость, которой обязан был большей частью своих успехов; поселяющиеся в Англии норманны были так многочисленны и близко сроднились с государством, что не для чего было изгонять их; оттого он обходился с ними ласково и надеялся, что со временем они сольются с англосаксами в один народ.

    Король Эдгар следовал примеру дяди и даже дозволял им сохранять их веру и особенно обычаи; потому-то при этом такое множество норманнов стекалось в Англию, так что едва ли оставалось какое-нибудь местечко, где бы не жили эти чужеземцы с коренными жителями и в некоторых случаях пользовались против них большей свободой; тогда как англосаксы обязывались к покорности постановами, которые король и мудрые люди находили полезными прибавлять к числу прежних законов, норманнам дозволялось жить по тем законам, которые найдут лучшими. Это приносило Англии мир и значение, пока она была управляема способными, деятельными государями. Но при других обстоятельствах это способствовало успехам набегов, которые норманны возобновили на Англию, и совершенному покорению государства датскими королями, Свейном Вилобородым и Канутом Великим.

    После смерти Эдгара в 975 году, во время возникших междоусобий в Англии, флот был запушен и пришел в упадок; притом в 979 году, в младшем сыне Эдгара явился на престол Англии государь, одинаково неспособный в военное и мирное время, и Англия стала опять ареною набегов и опустошений северных викингов. Они приставали у всех берегов, разоряли, грабили страну, обычно разбивали высланные на них войска, брали приступом и покоряли города и разошлись далеко по стране, тем успешнее, что к ним приходили многие их тамошние земляки, особенно в Нортумберлендии, где наибольшее число жителей было скандинавского происхождения; сверх того там питали сильное неудовольствие на короля.

    В крайней нужде Этельред в 991 году вынужден был купить мир у викингов за 10 тысяч фунтов серебра. Это первый налог, которым была обложена вся Англия, платимый норманнам, под названием Danegeld (денежный взнос датчанам).[94] Впоследствии он не только повторился четыре раза, но и был умножен, потому что постоянно приходили новые викинги и каждый раз дальше и дальше распространялись в стране.[95]

    Наконец, Этельред, для подкрепления себя, искал союза с Ричардом II, герцогом Нормандским, всегда страшным для Франции. Для этого он воспользовался смертью первой жены и отправил посольство на твердую землю за сватаньем для себя сестры герцога, Эммы, названной по красоте «алмазом и цветком Нормандии». После брака с ней, в 1002 году, по совету своих вождей и добрых подручников, он придумал способ «истребления всех живущих в Англии норманнов, появившихся на острове, подобно плевелам среди пшеницы,[96] — лишить северных скандинавов главной опоры и отучить их от дальнейших набегов на Англию. Для этого посланы были тайные приказания во все английские области, чтобы в назначенный день св. Брикция, 13 ноября 1003 года, убивали всех людей северного племени без различия звания, пола и возраста, как постоянно там живущих, так и находящихся по какому бы то ни было случаю; тот же самый день выбрали для всеобщего оружейного смотра, когда, по древнему закону, все норманны и англосаксы обязывались отдавать свое оружие посланным для того лицам. Этот смотр приходился на субботу,[97] в которую норманны, следуя старинному обычаю, обыкновенно ходили в баню.

    Невероятно, однако ж, что подобные приказания были поданы в Нортумберлендию и в другие страны, где давно жизнеутвердились норманны и были так многочисленны, что иного умысла нельзя было ни сохранить в тайне, ни привести в исполнение.[98] Во всех прочих местах кровопролитие совершилось с такой лютостью, которая была даже незнакома язычникам и возбудила в них ужас и негодование: хозяева. резали своих гостей, женщин зарывали до половины в землю и груди их отдавали на растерзание собакам или отрезали ножами, других совсем закапывали в землю живыми, младенцев с размаху убивали о косяки и камни, мужчин рубили и сжигали вместе с домами.[99] Молодая и красивая Гунрид, сестра датского короля Свейна Вилобородого, супруга Палинга, девонширского ярла, или графа, была притащена на место казни; на ее глазах были проколоты четырьмя копьями ее муж и малютка сын, потом она сама приняла смерть с великодушием и твердостью, предсказывая, что ее убийство принесет великое несчастье на Англию: летописи замечают, что на лице умершей нельзя было найти ни одной черты страха или муки. В Оксфорде часть норманнов спаслась в церкви св. Фридесвида; их не могли выгнать оттуда и зажгли церковь: все находившиеся в ней сгорели со всеми церковными драгоценностями и книгами.

    Вообще, убийство норманнов облегчалось тем, что они не имели оружия и были застигнуты врасплох среди самого беспечного покоя. Особенно в Лондоне, где, кажется, Этельред находился лично, убито их бесчисленное множество; искавшие убежища в церквях были убиваемы даже в алтарях. Но в Суррее спаслись 12 молодых людей рекой Темзой в лодке, прилив счастливо вынес их в море, где они выменяли судно, распустили паруса и, счастливо прибыв в Данию, дали знать о случившемся в Англии Свейну Вилобородому.

    Свейн послал гонцов в Швецию и Норвегию с известием об участи, постигшей в Англии друзей и родных скандинавов; сам он со знатнейшими людьми ездил по своему государству от тинга к тингу, возвещая народу происшествие в Англии и призывая к общему походу. Все изъявили согласие, потому что всем надо было отомстить за смерть друга или родственника. Снаряжались на войну со всей Дании. Вероятно, немалочисленны были шведские и норвежские полки, примкнувшие к датскому войску. Собрался сильный флот; войско посажено на суда; поднят королевский флаг, и поход направился в Англию.

    Приведя флот в безопасное место на английском берегу и не начиная еще военных действий, Свейн переправился в Нормандию; для него было важным обезопасить себя с этой стороны и удостовериться в дружеском расположении герцога Ричарда. Герцог, сам принадлежавший к северному племени, гнушался кровопролития, затеянного его зятем. Не забыв еще отношений, в каких его родоначальник и отец и нормандцы находились к скандинавскил: народам, он принял с великими почестями датского короля и угостил прекрасно людей его, заключил с ними мир и союз за себя и своих наследников, чтобы между северными королями и нормандскими герцогами всегда была дружба. Норманны получили полную свободу продавать свои добычу в герцогстве или обменивать ее на другие товары, их раненые и больные должны находить там верное пристанище и такое же попечение и услуги в нормандских убийствах, как у себя дома. Оба государя скрепили клятвою этот мирный и оборонительный союз; при расставании Свейн получил богатые дары.

    Устроив таким образом свои дела, он вернулся на флот. Для Англии настали такие же ужасные дни и такая же участь, как и за 150 лет до того, когда северные войска, подстрекаемые мщением, бросились на эту страну. Кровь и разорение обозначали путь Свейна. Он поклялся, что не перестанет воевать с Англией, пока не покорит всю, и в новом походе, в 1013 году, исполнил этот обет. Тогда вошел он в реку Эмбер, потом плыл по Тренте до Гайнсбурга в Менкольнском графстве, перевел туда флот и несколько дней провел в покое для отдыха войска. Йорк покорился ему; примеру этого города последовал не только Нортумберленд, но и область Линдсей с пятью городами, Честером, Менкольном, Ноттингемом, Стэнфордом; все они, со всем народом к северу от Ветлингастрина сдались датскому королю. Они присягнули ему в верность: в залог которой он получил аманатов от всех графств. Он потребовал съестных припасов и лошадей и, получив это, пошел в южную часть государства с сильным войском, подсиленным отборными воинами из покоренных областей. Тяжкое посещение постигло страны, лежащие к югу от Нортумберленда, за страшное убийство тамошних норманнов в 1003 году. Свейн поклялся англичанам мщением, и будучи жесток и суров по природе, он мстил им «такой самой мерой», что древние летописи не без основания ситают его демоном Англии. Куда ни приходил, его люди, они не давала никому пощады. При выступлении он призывал разорять страну дочиста, истреблять засеянные поля и нивы, жечь деревни, мужчин убивать, женщин оставлять без честолюбия.

    Так дошел он до Оксфорда. Город покорился и дал заложников. Винчестер, напуганный жестокостями, обозначавшими путь страшного человека, поступил по примеру Оксфорда и сдался без сопротивления. Покорив также Кент, Свейн сделал нападение на Лондон. Но там он встретил сильное сопротивление: сам Этельред был в городе, и граждане с находившимися там викингами защищались храбро. Не успев взять город ни хитростью, ни силой и потеряв много людей при переправе через Темзу, датский король снял осаду и пошел в Валлингфорд, а оттуда в Ват, везде оставляя кровавые следы своего похода. В Бате пришел к нему альтерманн Девонширский, Этельмер, просил о мире и дал заложников. Так же поступили и все прочие власти Уэссекского государства, чтоб не видеть страну совсем опустошенной. Весь Уэссекс покорился Свейну. Граждане Лондона отчаялись в возможности сопротивления северномv войску, страшному для всех и обладавшему всей Англией, опасаясь всего от Свейна, если будут противиться дольше, они послали заложников и просили, мира.

    С того времени, говорят английские летописи, весь английский народ признавал Свейна своим государем, если только заслуживает этого имени король, похожий во всем на тирана. Жестоко он правил Англией и собирал большт налоги для содержания и награды войска. В особенности владения церквей и монастырей подвергались поборам. Он уничтожил грош св. Петра, обратив его в свою пользу, Для исполнения требований сурового завоевателя, церковь в Ворчестере должна была отдать украшения, золотые и серебряные сосуды, чаши и кресты, даже застежки у книг и все поместья и дворы. Этельред со всем королевским семейством, супругой, сыновьями и немногими приверженцами бежал в Нормандию, где принят был с великими почестями своим тестем, герцогом Ричардом, который оказал ему полное гостеприимство, однако ж никак не соглсился принять участие в его делах.

    Из Гейгнесбурга, или Гайнсбурга, где имел свое пребыванне Свейн, он издал повеления о сборе налогов. «Для выполнения своей меры, — как выражаются английские летописцы, — он осмелился вынудить значительную дань с Эмундсберийской обители, где покоятся нетленные останки св. Эдмунда: на такое дело не отваживался до него никто». От обители и всей Восточной Англии монах Эльдон явился в стан датского короля и именем св. Эдмунда просил пошадить ею монастырь от такого налога. Но Свейн, не делавший что-нибудь для живых христиан, еще меньше делал для мертвых; он отказал наотрез и грозил не только сжечь Эдмундсбери и перебить монахов, «но даже грозился в своем безбожии сказать, что Эдмунд не святое место». Вскоре потом король, сидя на коне среди своих людей держал с ними тинг и вдруг почувствовал сильную резь в желудке; в следующую за тем ночь, на праздник св. Евгения, 2 февраля 1014 года, он умер в страшных мучениях. Ходила молва, что ему явился св. Эдмунд, не видимый никем из других; что трепещущий Свейн громко вскрикнул: «Помогите, воины! Вот св. Эдмунд идет убить меня»; святой поразил его копьем посреди норманнских вождей совершив избавление мира от такого тирана, погубил его точно так же, как святой Меркурий Юлиана Отступника.

    Тогда англичане тайно послали гонцов в Нормандию к прежнему королю Этельреду с приглашением возвратиться к ним и снова принять правление, однако ж с условием — царствовать лучше прежнего. Суровое правление Свейна и его жестокости поселили в англосаксах такую ненависть к норманнам, что они, не боясь более мщения лютою Свейна Вилобородого, согласились между собой никогда не иметь своим государем какою бы то ни было датского короля.

    Этельред возвратился. Но Лондон и большая часть замков находились во власти норманнов. Для покорения их Этельред принял к себе на службу полки северных викингов, обещав им поместья и деньги, если они помогут ему отвоевать его государство. Это было в то самое время, когда Олаф Дигре (Толстый) разъезжал по морю из одной страны в другую с северным флотом.[100] Он вошел в Темзу с целью помочь Этельреду покорить Лондон.

    По другую сторону Темзы, напротив Лондона, лежал большой купеческий город, по имени Судвирке: там у норманнов было больше защиты; они выкопали большие рвы, окружавшие вал, устроенный из бревен, камней и дерна. Между Судвирке и Лондоном построены мосты такие широкие, что две телеги рядом могли проезжать по ним; мосты стояли на сваях и с морской стороны защищались укреплениями и валами такой высоты, что закрывали человека по самую грудь. После многих неудачных нападений на Судвирке, Этельред, в огорчении, созвал всех вождей на совет, как разрушить мосты для прерывания coобщений между Судвирке и Лондоном.

    Олаф сказал, что попытается подплыть к мостам, если прочие вожди сделают то же. Каждый приготовил для этого людей и суда. Олаф велел сделать большие штурмовые крыши из плетеных прутьев и досок, для чего сломаны были все старые дома. Эти крыши так прикрывали суда, что даже свешивались за борта их, и, чтоб можно было взмахивать оружием, подпирались высокими столбами, способными выдерживать камни, брошенные сверху.

    Когда все приготовились, каждый со своим отрядом, они отплыли вместе, направляясь вверх по течению; когда же приблизились к мостам, их приняли сверху такой кучей стрел и огромных камней, что не могли устоять ни шлемы, ни щиты, сами суда были очень повреждены и некоторые вернулись назад. Зато Олаф с норманнами, под защитой крыш, пробрался под мосты и привязал крепкие канаты к поддерживавшим их сваям. Потом его люди переменили направление, поплыли вниз, работая всеми веслами, сколько доставало сил. Сваи пошатнулись, сошли со своих мест, и мосты, лишенные подпор, рухнули под тяжестью набросанных на них каменных груд и тяжело вооруженных людей, стоявших там тесной толпой; многие упали в реку, некоторые спаслись в Судвирке, другие в Лондоне. После этого Судвирке был взят; но когда это укрепленное место пало и Темза была открыта для неприятельского флота, после разрушения мостов, покорился и Лондон. Олаф помог также королю взять Кентербери и был его усердным сподвижником при завоевании государства.

    После смерти Свейна Вилобородого войско провозгласил королем сына его, Канута, провожавшего отца в Англию. Канут был еще молод и не мог противопоставить своего войска общему восстанию в Англии; необходимость после смерти Свейна обеспечить для себя отцовское государство, Данию, принудила его ехать домой. Он взял с собой заложников, выданных англичанами его отцу, сыновей богатых и знатных людей страны. Прибыв в Сандвию, он велел отрубить им руки, отрезать носы и уши и бросить в таком положении на берегу.

    Кончив все нужные распоряжения в Дании, он собрал силы для возвращения отцовских завоеваний и покорения Англии. В этом предприятии помогал ему зять, Эйрик, новежский ярл, бывший его подручником. И Олаф Скетнунг (Любимый Конунг) Шведский прислал ему вспомогательный отряд. Окончив военные приготовления, когда собрались войска из Швеции и Норвегии, а особенно датское войско, Канут вышел в море летом 1015 года, для вторичного покорения Англии. На всем флоте не было ни одного раба, ни отпущенника, ни дряхлого старика, ни простого человека, но все молодые, сильные, свободные и смелые люди; по бокам судов висели щиты; их мачты украшались позолоченными львами, драконами, волами, разливавшими вокруг сияние, когда солнце бросали лучи на них.

    Войско высадилось в Уэссексе, в Дорсетском графстве, и устье реки Формута. Таково было начало великого похода, обильного странными событиями, подвигами мужества, кровавыми сценами и делами предательства; в этом походе совершенное покорение Англии увенчало двухсотлетнюю кровопролитную борьбу между англосаксами и скандинавами. Слабый, несчастный король Этельред в апреле 1016 года умер; в покорной, ему части Англии принял правление наследник и сын его, Эдмунд, прозванный Железнобоким, за телесную силу и мужество, великий и непобедимый герой, не падавший духом от какого бы то ни было несчастья; всегда деятельный, он честно ратовал с изменою своих и превосходными силами врагов; при жизни Эдмунда Железнобокого норманнам досталось много тяжелых трудов.

    Не видя конца войне и кровавым битвам, следовавшим одна за другой без решительных последствий, вельможи Англии старались наконец склонить воюющих королей на договор, по которому они должны были разделить между собой Англию. Канут согласился с охотой и радостью, Эдмунд — с неудовольствием и только после долгих убеждений его приближенных; оба короля имели свидание на Оланиге (теперь the Light), острове на реке Северн, недалеко от Диоргиста, в Грочестерском графстве. Между ними решено быть им обоим королями Англии. Канут должен владеть Мерсией, по крайней мере ее частью, со всей страной к северу и востоку от Темзы; напротив, Эдмунд Уэссексом, или землей к югу и западу от этой реки, и городом Лондоном[101]

    Мирный договор подтвержден был клятвой и заложниками с обеих сторон; для большего укрепления договерия и дружбы на будущее время, оба короля обменялись взаимно платьем и оружием и поклялись в вечном братстве. Это было в последних числах октября 1016 года, а спустя четыре недели потом, в день св. Андрея, 30 ноября, Эдмунд Железнобокий был убит; подозревали не без основания, что убийство совершено по распоряжению Канута, по крайней мере с ведома его. Такого рода поступки не были чужды датскому королю. Он стал единовластным государем всей Англии, а спустя около 20 лет также и Дании, до самой своей кончины в 1035 году, или, по другим данным, в 1036 году.[102]

    После смерти Канута царствовали в Англии два его сына, один после другого, Харальд и двоюродный брат его Хардаканут.[103] Никто из них не оставил наследника: с Хардаканутом окончилась мужская линия королевского датского; в лице Эдуарда Исповедника, сына Этельреда и Эммы пришел на английский престол государь из рода англосакских королей.


    Глава пятая

    Покорение нижней Италии, Сицилии и Англии нормандскими поселенцами

    Поселение, основание и завоевания норманнами государств во Франции, Англии и Ирландии мы до сих пор признавали следствиями странствий викингов по морям и их войн с приморскими странами. Такие поселения скандинавов в южных странах были началом новых государственных переворотов и потрясений, имевших решительное влияние на судьбы многих государств в течение долгого времени.

    В потомстве основателей Нормандии, как наследие предков, долго сохранялась жадная страсть к путешествиям, любовь к приключениям и смелая предприимчивостъ. Около 1016 года, в то же время, когда северные войска, под начальством датского короля, Канута Великого, покоряли Англию, несколько нормандских паломников ходили помолиться Архангелу Михаилу на святую гору Гараган, в Апулии, и в землю Капитанату, при Адриатическом море. Там случайно находился Мелус, богатый и сильный человек из Бари, отложившийся от греческого правительства. Увидав этих красивых и сильных людей и узнав, что они норманнского племени, известного храбростью, он вступил с ними в беседу, разговорился о красоте Италии и трусости греков; он сказал, что норманнам легко победить их и самим сделаться великими государями, если только они захотят помочь ему в завоевании греческих владений в Италии. Всегда внимательные к подобным предложениям, нормандские паломники изъявили готовность, но отвечали, что их очень мало; сначала они вернутся на родину и постараются уговорить своих к путешествию в Италию.

    В это время, в начале XI века, различные области южной Италии еще признавали власть греческих императоров. Они управлялись греческим наместником с титулом катапана, который жил в Бари, в Апулии. Три герцогства, Неаполъ, Гаэта и Амальфи, в продолжение многих столетий также сохраняли связь с Греческой империей и на словах признавали ее верховную власть. Напротив, Беневенто, Салерно и Капуя составляли независимые княжества, владельцами которых были ломбардские князья. Сицилия находилась во власти сарацин, которые покорили этот важный остров в IX веке и оттуда грозили Италии, где также завоевали многие места. В этих странах происходила постоянная война между греками и сарацинами; с первыми иногда даже воевали также ломбардские князья, старавшиеся отнять у греческих императоров Апулию и Калабрию, а иногда в союзе с ними сражались с сарацинами. Ни на чьей стороне не было решительного перевеса; ломбардские князья утратили много прежнего значения; страшное могущество сарацин снедалось внутренними междоусобиями; Греческая империя, с ее изнеженным и погрязшим в пороках двором, походила на безжизненный, полуистлевший труп. Равновесие слабости преобладало во всех государствах; казалось, никакой гибельный переворот не угрожал южной Италии, — и всего меньше ожидали по с той стороны, где гроза уже собиралась.

    Нормандские странники, которых Мелус манил надеждой на завоевание греческих областей в Италии, пришли на другой год сильнее числом, участвовали во многих победах над греками, обогатились добычею, снискали себе великую известность храбростью. Но, охотно служа мечом тому, кто лучше платил, они помогли также и грекам уничтожить владычество арабов в южной Италии и в то же время храбро сражались с сарацинами в Сицилии. Они помогали также герцогу Неаполитанскому, Сергию, против Пандульфа IV Капуанского и оказали ему столько важных услуг, что он в 1029 году подарил им за это прекрасную страну между Неаполем и Капуей и, поставив графом ее вождя их, Райнульфа, принял его в свое семейство. Так норманны положили первое начало своему господству в Италии, основали там поселение и выстроили город Аверсу.

    Весть об этом поселении, о плодородии и красоте страны и ее прекрасном теплом климате привлекла туда новые толпы норманнов. Между тем как одни из них с женами и детьми переходили Альпы и пробивались силой, если не пропускали их, другие спутники Роберта II, герцога Нормандского, в его морском странствовании в обетованную землю, пристали к берегам южной Италии. Когда же герцог в 1035 году умер в Никее, они опять направили путь в эту страну для соединения с тамошними своими земляками. Туда же пошли и сыновья старого Танкреда из Кутанса в нижней Нормандии; всего их было двенадцать: пять от первого и семь от второго брака. Тамсред, природный норманн, получил поместье Альтавиллу, или Готвилл, в наследство от своих норманнских предков. Одному сыну он оставил это родовое имение, других же, по старинному северному обычаю, послал искать счастья и выгод в Апулию,[104] в обществе других норманнских юношей и искателей счастья.

    Они отправились, как паломники, с посохами в руках и котомками за плечами, чтобы в таком виде безопаснее проходить страны, лежащие на пути. Вероломство и неблагодарность греков к норманнам чрезвычайно озлобили последних; особенно их участию обязано греческое войско победами над сарацинами; но когда в награду за это они потребовали своей доли в добыче и исполнения прежних пышных обещаний, греки с насмешкой отказали им и не сдержали данного слова. Норманны решились сами доставить себе удовлетворение; отдалившись от греческого войска, они решили завоевать владения греков в Апулии.

    Напрасно император посылал войско за войском в Италию. В этой стране норманны воскресили подвиги Ганнибалла, делали чудеса храбрости, одерживали блестящие победы, разбивали греческое войско одно за другим. Они заняли и укрепили Мельфи, принудили к сдаче города Трою, Ценозу, Отранто, Асколи, Лавелло, Трани, Ачеренцу, Чивителлу, Монтепилозо, Канны и другие места; они осадили Бари, главное место греческой силы, разбили в морском сражении пришедший на выручку городу греческий флот и после четырехлетней осады покорили этот богатый, сильно укрепленный город. Им досталась вся Апулия; по ее завоевании они разделили страну между собой точно так же, как Рольф в Нормандии и норманнские короли в Нортумберленде и Восточной Англии делили землю между своими сподвижниками.

    В числе этих норманнских храбрецов сыновья Танкреда были главными, имена которых сохранились в истории; кроме Ричарда, сына норманна Асцилитина, высокого ростом и прекрасного наружностью, храброго и благоразумного, графа Аверса и потом князя Капуанского и герцога Гнотского, между ними особенно выдавались: Вильгельм, граф Асколи, прозванный Железной рукой, в память о его подвигах в Сицилии при покорении Мессины и Сиракуз; Гумфрид, до сей поры главный вождь норманнского войска Дрого, получивший при дележе Апулии Венозу, месторождение великого римского поэта Горация; также Рожер, красивый и превосходный человек, величавого роста, храбрый и красноречивый; но больше всех их отличался Роберт, не уступавший братьям в храбрости и превосходив-их в тонкой политике, благоразумии и хитрости, за что и получил имя Гвискарда (Хитрой головы).[105] Он одарен был всеми качествами, необходимыми для утверждения власти, и сверх того — был отличным вождем на войне, считался величайшим полководцем своего времени, а брат его, Рожер, — превосходным вождем партии.

    Эти храбрые люди, покорив всю Апулию и овладев всеми тамошними городами, усилились и в Калабрии, проникли до Кампании и угрожали Капуе. Неслыханное счастье таких отважных искателей приключений встревожило всю Италию. Папа Лев IX, сделавший много путешествий и употреблявший все усилия для заключения мира с ними, звал римского императора и короля Германии, Генриха III, на помощь «против этих ужасных норманнов, которые усиливаются с каждым днем и едва вероятной дерзостью, жестокостью и хищничеством грозят погибелью всем соседним государствам, жгут и грабят церкви, убивают людей и вообще поступают подобно язычникам, потому что они больше по имени, нежели на самом деле, христиане». Папа призывал на помощь не одного западного императора: он обращался с такой же просьбой к греческому. Наконец, по бесполезности всех переговоров через посольства, он сам поехал в Германию и убедил императора и разных других немецких князей ссудить его войском; когда же большая часть императорского войска отозвана была назад, прежде чем перешла Альпы, папа велел набирать себе воинов в Германии, составил войско в Италии из Сполето, Камерино, Фермо, Анконы, Капуи, Беневенто и других мест и лично выступил в поле с Готфридом, герцогом Лотарингским, и его братом, Фридрихом, положить конец завоеваниям и насилиям чужеземного народа.

    Незадолго перед тем норманны лишились графа Дрого и многих храбрых людей в войнах с греками и при осаде апулийских городов; потому, узнав о военных приготовлениях папы и сильном его войске, они отправили к нему послов, предлагая служить ему, признать его своим государем и принять завоеванную страну, как лену святого престола. Но папа, полагаясь на численное превосходство своего войска, приказывал им положить оружие и вернуться туда, откуда пришли, в противном случае все они будут изрублены.

    У норманнов было не более 3000 конницы и еще меньше пехоты, хотя все отборные люди, молодые, храбрые, опытные на войне, под начальством Гумфрида, Роберта Гвискарда и Ричарда, графа Аверского. Суровые условия раздражили их; в отчаянии они решились лучше пасть со славой, нежели согласиться на постыдный договор; напали на соединенное немецко-итальянсхое войско при Чивителле, в области Капитанате, 18 июня 1053 года и разбили его совершенно; из неприятелей уцелели немногие. Норманны взяли в плен самого папу, но потом целовали его ноги и просили разрешения в своих грехах. За то папа благословил их. С ним обходились с великим благоговением; однако ж содержали его в плену до марта следующего года, когда он согласился наконец на их требования и заключил с ними мир. Граф Гумфрид лично провожал его до Рима.

    Этот союз с норманнами еще больше скрепил папа Николай ІІ; он благоразумно пользовался малолетством немецкого короля, Генриха IV, для освобождения папского престола от верховной власти немцев и усиления его светского могущества; чтобы иметь опору в храбром норманнском народе и привязать его выгоды к папскому престолу, папа в 1059 году объявил Роберта Гвискарда герцогом Калабрии, Апулии и Сицилии (по смерти графа Гумфрида в 1057 году); он мог владеть этими землями в качестве папского подручника. Отсюда начало феодальной власти, с этой поры до наших времен присваиваемой папами над королевством Неаполитанским и Сицилийским; папы основывали свои права на мнимой дарственной грамоте Константина Великого святому престолу, признаваемой тогда всеми за истинную.

    Не без причины считали превосходным делом политики Роберта Гвискарда и его сподвижников, что они, для безопасности замышляемых завоеваний, получили их как владения, от папы: это доставило им покровительство и защиту Рима. В этом случае они поступили по примеру отца Карла Великого, Пипина Короткого, сына Карла Maртелла, который, отстранив древний королевский дом Меровингов, вощел в дружеские сношения со св. отцом в Риме и для освящения своей власти заставил его венчать себя королем франков. Такие отношения, в каких находились друг с другом папы и первые Каролинги, существовали теперь между папами и норманнами. Эти последние стали опорою римских первосвященников, много раз защищали их в крайних опасностях, были не последними деятелями в освобождении папского престола от власти немецких императоров. Уже Николай II узнал пользу союза, с этими храбрыми людьми: норманнское войско помогло ему наказать сильных его подручников, так называемых Capitanei, а особенно графов Тусколо, захвативших разные родовые поместья и земли у Римской Церкви. Папа посылал норманнов в Палестину, в Тусколо (после фарскатти), в Номенто и Галерию: все эти замки взяты были приступом и своевольные графы приведены в повиновение папе.

    Норманны, сделавшись обладателями Апулии и утвержденные папой во владении будущих завоеваний, продолжали безостановочно покорение Калабрии, взяли города: Кариати, Росано, Герачи, Орию и Козенцу, где Аларих кончил свою славную жизнь; покорили и древний Таренто, построенный переселившимися из Спарты партинами в прекрасной стране на Тарентском заливе, прежде — лучшая греческая колония в нижней Италии, очень сильная и славная той деятельностью, которая выпала на ее долю в древней истории, особенно во время войны Пирра с римлянами; взяли также город Бриндизи, основанный, по сказанию, Тезеем и критянами, отличавшийся превосходной и просторной пристанью, тот древний Брундузиум, где Август положил начало своей власти и рабству римлян, место рождения поэта. Пакувия и кончины Вергилия; кроме тех, много других городов попали под власть норманнов; наконец, покорение многолюдной и плодоносной Калабрии они увенчали взятием города Реджио, древнего Региума, основанного в давности халкидонянами и беглецами-мессинянами.

    Из Реджио переправились они в Сицилию, прежнее поприще греческих и римских подвигов и потом житницу Римской республики и империи, знаменитую виноградными гроздьями, плодородием и лучшим скотоводством, страну, про которую пел Гомер, что «даже солнце имеет там свои стада волов и овец». Эту прекрасную страну завоевали у греков сарацины; греки послали войско для вторичного покорения острова; Маниак, их храбрый полководец, завоевал уже почти всю Сицилию с помощью норманнов с 1038 до 1042 года. Но легкомысленные греки, в упоении счастья, неблагодарностью и вероломством обратили своих норманнских союзников в неприятелей; по коварным проискам при трусливом Византийском дворе, легко доступном зависти и малодушию, Маниак был отозван и в цепях отведен в Византию; все его завоевания погибли; сарацины опять овладели всей Сицилией.

    Нескоро узнали они о замышляемом нападении на их остров норманнских братьев, Рожера и Роберта Гвискарда, но, уверившись в том, в 1060 году быстро отплыли из Палермо с многочисленным флотом, чтобы помешать их переправе. Смелый Рожер переправился в другом месте со 150 конниками, захватил врасплох Мессину, не имевшую тогда стражи, и тем привлек неприятельский флот на защиту города. Тогда все норманнское войско переправилось через пролив. Сарацины, несмотря на многочисленную помощь из Африки, не могли удержаться против норманнов. Им достались самые сильные замки и крепости после долгой или кратковременной осады; они брали город за городом, одерживали победу за победой на море и суше и с такой быстротой продолжали завоевание страны, что пала. Александр II, в восторге от счастливых успехов их оружия в войне с врагами христианства, посылал священное знамя св. Петра графу Рожеру, главному завоевателю Сицилии.[106] Владычество сарацин в Сицилии закончилось, когда сдалась столица острова, Палермо, и покорился после четырехмесячной осады город Сиракузы, некогда целые три года осаждаемый Марцеллом и славный своим защитником, Архимедом. Роберт отдал Сицилию в ленное владение брату Рожеру, удержал за собой только Мессину и Палермо, из которого перевез железные ворота и много мраморных столпов в город Трою в Апулии. После того Рожер отправился с флотом к острову Мальте, осадил и завоевал его и освободил тамошних христианских рабов. В истории известен он под именем Рожера I, графа Сицилийского, равно знаменитого как правитель, герой и воин.

    По завоевании Сицилии, Апулии и Калабрии — страны, называемой в древности Великой Грецией (Magna Graecia), — норманны обратили оружие на ломбардских князей, Капую и также Салерно, тогда, прекраснейший город Италии, особенно славный своим медицинским училищем; овладели Гаэтой, Неалолем и Амальфи, обширным и богатым торговым местом со множеством жителей, кораблей и имуществом; взяли древний значительный город Беневенто; покорение этих и еще других городов привело ломбардские герцогства под власть норманнов.

    После этих завоеваний у Роберта Гвискарда, в уме которого всегда, гнездились обширные предприятия, родилась великая мысль покорить Греческую империю и сделаться восточным императором; приведя к концу свои вооружения на море и на суше, он в 1081 году отправился с многочисленным флотом и войском, овладел островом Корфу, сделал высадку в Иллирии, завоевал Ботонтро и Валлону и готовился осадить Дурраццо (Диррахий, древний Эпидамн), сильный и хорошо укрепленный город, ключ к Византийской империи.

    Греческий император, Алексей, заключил мир с турками, отправил письма и посла к папе, к немецкому императору Генриху IV, ко всем государям запада, убеждая их к противодействию намерениям герцога Роберта. Никто, однако ж, не хотел вооружаться на норманнов; только венецианцы, всегдашние союзники греков, явились с сильным флотом на помощь греческому императору. Они разбили норманнские суда. Но ни это несчастье, ни чума, свирепствовавшая в коннице Роберта, не принудили его снять осаду Дурраццо. Построив новые суда, подкрепив себя воинами из своих герцогств, Апулии и Калабрии, он еще усилил жестокое обложение города; войско, двинувшееся на выручку Дурраццо, состояло из 70 000 греков, турок, варангов и других народов; но Роберт разбил его не больше чем с 15 000 человек; он совершил такие подвиги храбрости, что Анна Комнина, дочь императора Алексея, хотя совсем не любила говорить что-нибудь в похвалу герцога, однако ж не могла не признать в нем высоких способности полководца. Но Дурраццо все еще упорно сопротивлялся, потому что стража его большей частью состояла из венецианцев. Жители полагались на неодолимость города, хвалясь, что по этому качеству он и назван Дурраццо. Эти слова дошли до Роберта, и он с насмешкой отвечал, что жители неодолимого города Дурраццо узнают, что ему, герцогу, имя Durandus. 8 февраля 1082 года норманны взошли на стены и взяли город приступом. Вся окрестность покорилась герцогу.

    Император Алексей трепетал на престоле. Новым посольством он старался всячески склонить Генриха IV, осаждавшего тогда Рим, перевести войну в Апулию, представлял ему легкость завоевания этого герцогства в то время, как Роберт со всеми силами находился за морем; эти представления Алексей подкрепил 144 000 золотых гульденов, сотней кусков пурпура и другими драгоценными подарками; кроме того, надавал много других заманчивых обещаний. Генрих овладел всеми укреплениями Рима, держал в суровой осаде папу Григория VII в его последнем убежище, замке св. Ангела, и обнес это место стеной, так что никому не было ни входа, ни выхода, Роберт Гвискард поспешно переправился через Адриатическое море, оставив Бегемунда начальником норманнов в Иллирии; по приезде в Апулию он собрал войско в б тысяч всадников и 30 тысяч пехоты и пошел к Риму.

    Приближение норманнов, также имя и слава Роберта, как непобедимого вождя, который один значил больше половины войска, имели то следствие, что Генрих IV не счел полезным дольше медлить в Риме и отступил в Ломбардию. Римляне были преданы императору и не хотели отворять ворот норманнскому герцогу. Взяв город приступом, он освободил папу. Спустя три дня римляне опять взялись зя оружие. Но Роберт вскричал своим норманнам: «Огня!» — и город запылал в несколько минут. Жители покорились; зачинщиков мятежа Роберт наказал сурово, некоторых увел в рабство в Апулию и Калабрию, других подверг жестокой казни. Григорий VII, не смея вверяться римлянам, непостоянным и сильно озлобленным жестокими мерами против их города, ушел с герцогом в его государство, где этот великий и славный папа умер в следующем году в Салерно.

    Между тем сын Роберта, Боэмунд, распространял успехи норманнского оружия в Иллирии и Фессалии. Сам Роберт, устроив дела с папой, вооружил сильный флот и войско, вышел опять из пристани Бриндизи и, разбив соединенный греко-венецианский флот, грозил вторжением в сердце империи. Но вдруг на острове Кефалонии в 1085 году застигла его смерть среди побед и похитила его у его великих замыслов. По словам Муратори, историка Италии, «с ним умер один из замечательнейших государей в норманнской и итальянской истории. Происходя от мелкого дворянства, он едва не сделался королем; но он таким счастьем обязан своей неутомимой храбрости, хитрости и другим геройским качествам, хотя в то же время предан был чрезмерному властолюбию и другим обыкновенным в великих людях пороках, которые в мире, но отнюдь не перед Богом, считаются добродетелями».

    Рожер, младший сын Роберта Гвискарда, бывший, по смерти отца, герцогом Апулии, Калабрии и Салерно, заключил мир с греческим императором и по смерти своей оставил эта герцогства сыну своему, Вильгельму. Напротив, Боэмунд, старший сын Роберта,[107] сводный брат герцога Рожера и князь Тарентский, с его двоюродным братом, Танкредом, и лучшими рыцарями Нормандии в 1096 году пошел в Азию отнимать у неверных св. гроб, вместе с Готфридом Бульонским и первыми крестоносцами. Боэмунд, столь же славный в истории крестовых походов, как и в прежних его войнах с греческим императором, не наследовал от отца ничего, кроме его храбрости и хитрости: благодаря этим качествам он сделался обладателем великого, сильно укрепленного города Антиохии и там положил начало независимому княжеству, подобно как Танкред, верный брат по оружию Годфрида Бульонского, после него ближе всех подходивший к идеалу благородного крестоносца, основал свое княжество в Тивериаде, или Галилее.

    Нормандская феодальная система в Нормандии и Италии служила образцом для внутреннего устройства обоих азиатских княжеств, и все, получившие некоторые участки земли или лены, были обязаны военной службой. Между тем как нормандские государства возникали на берегах Азии, в Сирии и св. Земле, сын Рожера I, граф Сицилийский, Рожер II, по кончине своего дяди, внука Гвискардова, Вильгельма, герцога Апулии и Калабрии, не оставившего наследников мужского пола, еще больше упрочил за норманнами их завоевания в нижней Италии; при нем Сицилия, Калабрия и Апулия с прежними ломбардскими княжествами, Салернским, Капуанским и Беневентским, соединились в одно нормандское государство. Этот Рожер получил королевский титул от папы Анаклета II в 1130 году и короновался в Палермо, потом утвержден был в этом сане папой Иннокентием II: Рожер II, истинный основатель королевства Неаполитанского и Сицилийского, или, как называют его, Обеих Сицилии; до наших времен сохранило оно неизменно те же самые пределы, какие даны были ему первыми нормандскими основателями.

    Рожер искал завоеваний, но он не мог расширять пределов своего государства со стороны Папской области и Анконской окраины, не навлекая на себя папской неприязни и долгой войны с императором; он переправился с сильным войском в Африку, покорил город Триполь, защищаемый крепкими стенами и местоположением, овладел городами Магадией, Сафако, Капсией, Иппоной, или Боной, также и другими местами на берегу Барбарии; все эти города обложил он данью и взял даже Тунис, по свидетельству некоторых летописей. Он вел войну и с греческим императором, завоевал остров Корфу, ограбил Кефалонию, Коринф, Фивы, Афины, Негропонт и другие места в Греческой империи, сжег даже предместья Константинополя и в этих набегах приобрел огромную добычу золотом, серебром и другими драгоценностями; сверх того, многие тысячи греков знатного и низкого сословия разного пола и возраста отвел пленниками в Сицилию, где заселил ими многие места, имевшие недостаток в жителях.

    Западный римский император, так же как и Восточный, видел с беспокойством возвышение сильною нормандского государства по соседству с его землями. Но даже деятельный император Фридрих I Рыжебородый в своих частых походах в Италию напрасно старался подорвать могущество норманнских королей. В войне с немцами и итальянцами, нередко подвергаясь папскому проклятию за свою дерзость,[108] они однако ж удержали за собой владение покоренной страной. Император Фридрих нашел себя принужденным заключить дружественный договор в 1186 году с владетельным домом нормандских королей; для скрепления договора сын императора, известный в истории под именем Генриха VI, вступил в супружество с нормандской принцессой Констанцией, дочерью короля Рожера II. С ней, единственной наследницей королевства Обеих Сицилии, нормандское государство перешло во власть императоров из дома Гогенштауфенов, когда со смертью Вильгельма II, племянника Констанции, пресеклось законное мужское колено нормандского королевского рода, происходящего от сыновей Танкреда… Сын Констанции, Фридрих II, во время долгого царствования большей частью проживавший в материнском наследном государстве, учредил в Неаполе университет и сделал этот город местом верховного суда, для всей страны. Так Неаполь постепенно возвысился на степень столицы Обеих Сицилии; напротив, норманнские короли имели пребывание в Палермо.

    Во время нормандских завоеваний и побед в Сицилии и нижней Италии другие норманнские войска сражались в Испании с сарагосскими маврами за вдовствующую Барселонскую графиню, Эрменседу, с таким мужеством и счастьем, что благодарная графиня наградила вождя норманнов, Рожера, рукой своей дочери, Стефании. В это же время герцог Нормандский, Вильгельм, приготовился в поход в Англию; он имел мысль возложить на себя венец этого государства. В летописях истории он известен под именем Вильгельма Завоевателя и принадлежит к отличнейшим людям того века.

    Талант полководца он обнаружил в войнах в Анжу, во Фландрии и с королем Французским, никому не уступал в храбрости, а в качествах правителя, сколько требовал их дух того времени, не имел себе равного. Плодоносная и прекрасная Нормандия в полтора столетия получила такое приращение в силах и населенности, что ее герцоги соперничали в могуществе с королями, особенно, когда и графство Мен, по завещанию своего последнего владельца, присоединилось к Нормандскому герцогству. Сверх того, в потомках соратников Рольфа жила такая беспокойная мощь, что Вильгельм считал необходимым занимать их важными предприятиями и утолять в них наживу войны.

    Таким образом, спустя 154 года после поселения норманнов во Франции и основания ими герцогства в этой стране, Вильгельм Завоеватель, пятый герцог в прямом направлении Рольфова дома, пристал к берегам Англии при Певенси 28 сентября 1066 года. Его войско состояло из 60 тысяч человек и отличалось особенно многочисленной прекрасной конницей. 14 октября он встретился с английским войском при Гастингсе и после кровопролитного и упорного боя одержал решительную победу, так что уже 25 декабря того же года принял венец Англии в Вестминстере[109]

    Чтобы обеспечить себе и потомкам владение покоренной страной, он дал ей воинское устройство; напоследок всю Англию разделил на 60 215 рыцарских ленов, из которых каждый обязан был ставить одного всадника в полном вооружении и давать ему содержание. Для себя удержал Вильгельм 1422 лена, как домены или королевские земли Феодальная система, введенная в Англии Вильгельмом Завоевателем, отличалась от французской и других государств существенно тем, что, по основному началу феодализма во Франции и других странах, подручник не был обязан присягой или ленной повинностью никому другому, кроме того лица, от которого получил землю или поместье; в Англии же все владельцы ленов, не только коронные, но и зависимые от них подручники, принимали присягу в верности непосредственно самому королю, т. е. обязывались верно служить ему. По случаю уничтожения этого главного преимущества феодализма, совершенной зависимости подручника от его непосредственного господина, управление в Англии меньше, чем в других феодальных государствах, стеснялось законами. При том вообще лены англо-норманнских баронов были далеко не значительны в сравнении с владениями коренных подручников в других землях. Может быть, государственный расчет участвовал и в том, что остроумный Вильгельм Завоеватель разбросал лены великих подручников короны, например, Роберт, граф Моретон, наделенный богаче всех вельмож короля, получил 246 рыцарских ленов в Корнуолле, 54 — в Суссексе, 196 — в Йорке, 99 — в Нортгеммоне, а остальные в других графствах; эти рассеянные лены, составляя вместе значительную область, вовсе не приносили владельцам такого могущества, какое могло бы искусить их к восстанию против короля. Все это вместе имело важное влияние на развитие внутреннего государственного быта и устройства Англии.

    Потомки северных викингов, бывших при Рольфе мелкими подручниками во Франции, при Вильгельме Завоевателе и его преемниках получили титулы баронов, графов и герцогов. Не было в Нормандии ни одной деревни, которая не дала бы дворянского рода Англии. Начальственные места и все высшие должности вверены норманнам: напротив, древние жители страны были жестоко угнетаемы и содержались в суровой зависимости, поэтому толпами переселялись в другие страны. Епископы и аббаты англосаксонского происхождения были лишены своих должностей, имя англичанина стало позорным, никто из англичан в последующем столетии не получал ни светского, ни духовного достоинства.[110]

    Введено новое платье, новые обычаи, новая постройка. Дома англосаксов были дурны, малы и не соответствовали их роскоши в кушаньях и напитках. Норманны, напротив, жили в больших, просторных домах, ходили в пышном платье, старались перещеголять друг друга. Как повелители страны, они и свой язык, наречие северной Франции,[111] сделали господствующим: придворным, должностным и книжным языком. На нем поэты писали свои рыцарские поэмы: оттого-то произведения изящного искусства Англии и Франции в первом веке норманнского господства в Британии являются в таком слиянии одни с другими, что при наибольшей их части трудно определить, на каком берегу пролива Кале они получили свое начало. Северные области Англии еще с X столетия имели своих народных поэтов (Harpers), которые, подобно древним бардам, воспевали подвиги древних князей и вождей; эти странствующие поэты усовершенствовали себя по норманнскому образцу, от своих учителей, норманнских менестрелей, получили название минстрелей (Minstrels) и под звуки арфы рассказывали свои баллады и богатырские поэмы о приключениях и похождениях храбрых. Однако ж, по причине численного большинства древних жителей, введенный норманнами северофранцузский придворный и книжный язык мало-помалу позаимствовал множество слов, оборотов и выражений с англосаксонского, который наконец сделался преобладающим в XIV веке при Эдуарде III, снова введен в судах и с каждым годом больше и больше становился книжным языком. Так нынешний английский язык образовался из смеси англосаксонского, французского и скандинавского. Так же точно слились и три народа-завоевателя, один за другим владевшие островом: обитавшие там англосаксы, скандинавы и поселившиеся во Франции норманны.

    Итак, походы викингов на Британские острова, продолжавшиеся 300 лет, закончились тем, что Англия покорена была народом скандинавского происхождения. По смерти Инлигелъма Завоевателя в Руане, в Нормандии, 9 сентября 1087 года вступил на престол Англии сын его, Вильгельм II, и после его неожиданной кончины в 1100 году — младший брат его, Генрих I. С ним пресеклась мужская отрасль нормандского королевского дома. Но Матильда, дочь Генриха была родоначальницей славных государей из дома Плантагенетов. Она, прежняя супруга римского императора Генриха V, по смерти его вступила во вторичное супружество с Готфридом Плантагенетом, графом Анжуйским. сын от этого брака, Генрих Анжуйский, наследовал корону в Англии в 1154 году. Этот Генрих II, отец славного Ричарда Львиное Сердце, кроме Англии и завоеванной им Ирландии, владел еще герцогством Нормандией и графствами Мен, Анжу и Турень, по наследству частью от отца, частью от матери, а по супруге своей Элеоноре он был также государем Аквитании, то есть Гиени и Пуату; таким образом, он владел целой третью, даже почти половиной Франции. Это королевство подвергалось крайней опасности: оно могло сделаться зависимым от сильных королей Англии из нормандского дома, которые, со своей стороны, старались покорить Францию. Отсюда война не на жизнь, а на смерть, в это время вспыхнувшая между Англией и Францией и длившаяся многие столетия.

    Остров Ирландия, как сказали мы выше, приведен был в подданство английской короне Генрихом II (в конце XII столетия). До того времени основанные там северными викингами государства сохраняли свою независимость; еще в XIII и XIV веках восточные люди, Ostmaenner (как обыкновенно назывались скандинавские норманны), составляли особенный народ. Они, ирландцы и англы, образовали отдельные малые государства. По 12 человек от каждого из этих народов были в XIII веке (в 1201 году) выбраны для исследований, какие поместья и земли принадлежали Лиммерикской церкви. Мало-помалу эти три племени слились в один народ, благодаря брачным связям и усилившимся взаимным сношениям.

    Долее, чем в Ирландии, удерживали норманны свое господство на окружающих Шотландию островах: Гебридских, Оркадских, Шотландских и Фарерских, бывших исстари постоянным убежищем и местопребыванием викингов. Некоторые из них, например Фарерские, прежде все населены были северными викингами; они присвоили себе верховную власть и поселились в такой многочисленности между коренными тамошними жителями, что древний скандинавский язык долго еще оставался господствующа на многих островах; после того северные короли и ярл перестали уже владеть ими. Этим же языком говорили на Оркадских островах еще в XVI веке, а на Майланде, или Помоне, величайшем из них, еще в исходе сохранились некоторые слова и выражения; во многих местных и личных названиях слышится их скандинавское происхождение. То же можно сказать и о Шотландских островах, где туземцы говорят между собой на таком наречии, которое англичане не понимают. Их выговор похож на шведский или исландский. Сверх того, почти все места на Шотландских островах носят настоящие исландские и древнескандинавские названия, также большею частью сохранились там северные обычаи и учреждения. По замечанию лиц, описывших Шотландские и Оркадские острова, тамошние жители, происходящие, вероятно, от скандинавских норманнов, имеют решительное сходство с пиктами по телосложению, языку и обычаям, но совсем не походят на жителей горной Шотландии, которые, вероятно, галльского племени; это обстоятельство причисляется к важнейшим доказательствам скандинавского происхождения пиктов. На Фарерских островах еще поныне живут в народных сказках воспоминания и предания баснословного века героев Скандинавии.


    Глава шестая

    Сказание о населении древних областей Швейцарии шведскими выходцами

    B Альпийских долинах Швейцарии живет небольшой народ, среди которого укоренилось от отцов, к детям переходящее сказание об его происхождении и первом поселении в этих странах.[112] Далеко на севере, в земле шведов, было древнее государство. Его и землю фризов посетил ужасный голод. Король созвал мудрых и разумных людей страны и совещался с ними о том. С согласия всего народа постановлено, чтобы каждый от девяти десятый человек, по жеребью, с женою, детьми и всем движимым имуществом, оставил страну. Каждый, кому выпал жребий, должен был повиноваться. С великой печалью покидали страну предков; матери, плача, вели за руки малолетних детей. Выходцев из Свейской земли было 6000, все сильные, храбрые люди; к ним пристали 1200 человек из земли фризов. Тремя толпами выселилилсь они под началом трех вождей: Швицера (или Швейцера) и Рема, шведских уроженцев, и Владислава из Гасиуса, страны, лежавшей или в самой Швеции, или между нею и Фрисландией.[113] Они заключили между собою союз, обещали никогда не разлучаться друг с другом, разделять вместе всякую учесть на море и на суше, в счастье и в беде, в радости и в горе, во всех случаях, великих и малых, какие бы Бог ни послал им. Главный вождь над всеми был Швицер.

    Они странствовали сухим путем и водою, через горы и глубокие долины, обогатились разным добром с помощью своих рук, потому что разбили графа Франконского, Петра, хотевшего преградить им дорогу. Честно, по-братски, разделили они между собою собранную добычу, потом поплыли вверх по Рейну и достигли Брохенбурга, страны с высокими утесами и горами, в которой было много долин и озер. Эта страна им понравилась, потому что походила на землю их предков, откуда они вышли. Там поселился Швицер со своими толпами, и возделали Scbwyz (кантон Швиц): так назвали они новоприобретенную страну, по имени вождя их древней северной отчизны.[114]

    Но долина не была довольно вместительна для всех. Некоторые из них, с вождем Владиславом, отправились оттуда в землю на Черной горе, называемой ныне Бриниг (в Унтервальдене), распространились до Вейссланда, где вытекает Аар, и дали этой долине имя Гасле, в память о месте в Свейской земле, откуда вышли со своим вождем..[115] Они выстроили себе хижины, вырубили и сожгли лес, пахали, сеяли и имели много трудовых дней, прежде нежели успели обратить дикую страну в приятное для обитания место.[116] Но они не уставали, и Бог наградил их труды и усилия. Земля была плодоносна и хороша, давала им пшеницу и питала многочисленные стада. Платье их было из грубой ткани, пищу составлял сыр, молоко и мясо; честно доставали они пропитание в поте лица, братски помогали друг другу и жили во взаимном мире и согласии; дети учились рукоделию и, взрослея, становились высокими и сильными, как исполины.

    «Первые швейцарцы, — говорит великий историограф Швейцарского союза, — были особенное племя. От Швица, по горам, до графства Грейерц можно узнать настоящее племя швицев, а больше всего в особенно красивом народе в Обергасле и в долине Энтлибухен. Сначала швейцарцы жили в малом числе, на далеком расстоянии друг от друга, в горных пустынях и долинах; между старыми пастухами в долинах Высокой страны (Oberlandes) сохранились еще сказания о том, как в старину народ пробирался с горы на гору, из долины в долину, в Фрутиген, Оберсибенталь, Санен, Афленч и Яун; по ту сторону Яуна живут другие племена. Во всей стране была одна церковь, наконец, две, потом народ размножился и, благодаря труду многих столетий, возделанной земли стало больше. Долины Швиц, Ури и Унтервальден, при увеличении церквей и народных судилищ, сделались независимыми одна от другой; но против чужеземцев они соединялись так тесно, что все три народа считались за один; напротив, их соплеменники, обитавшие в верхней Гасли, и их соседи, в горах Оберланда, стали наконец чуждыми для этого странного союза, потому что у них были не одни и те же друзья и враги».

    В этих-то первоначальных швейцарских кантонах (прочие части Швейцарии населялись другими племенами) в XIV или XV веке была известна сага, написанная по изустным преданиям, о северном происхождении их жителей; а в Гасле, Бернского кантона, в Вейссланде, живет еще в устах народа старинное стихотворение Ost-Friesen-Lied (песня восточных фризов); в ней еще слышится сказание, переходящее с давнего времени от отцов к детям, что предки их вышли из земли шведов и, после различных превратностей и приключений, поселились в этих странах.[117]

    У простых горцев, живущих отдельно, привязанных к обычаям предков, обыкновенно долго сохраняются старинные воспоминания и изустные предания. И в Швеции, по туземным ли древним сказаниям или по рассказам, ходившим в Швейцарии, прежде было известно, что храбрые швейцарцы ведут свой род от переселенцев, покинувших в старину Свейскую землю, для отыскания мест, удобных к возделыванию и обитанию. Эйрик Олай, древнейший историк Швеции, подтверждает это сказание; Густав I говорит о нем в манифесте к шведскому народу,[118] а Густав Адольф Великий, в посольствах и письмах к швейцарским кантонам, указывает на общее происхождение обоих народов, как на обстоятельство, призывающее к взаимной дружбе.

    Все рассказы, устные и письменные, о поселении родового швейцарского племени в его теперешней отчизне (в Швейцарии), намекают, что это событие не достигает времен переселения народов, но гораздо позднее его.[119] Почти исторически верно мнение, что, во времена норманнских набегов, один северный отряд пришел в эти страны и поселился там, нашедши их необитаемыми и похожими на его родину. Одна древняя северная сага рассказывает о сыновьях Рагнара Лодброка, что они воевали далеко на юге и дошли до Вифильсборга; начальником там был Вифилль, от которою и замок получил свое имя. Они взяли и разрушили это укрепление. В Ваадтском кантоне есть замок, еще ныне называемый Вифильсборг; древние швейцарские летописи сказывают, что он построен около 605 года, на развалинах Авентикума, графом Вивилусом, назвавшим его по своему имени. Замечательно, впрочем, согласие между северными и швейцарскими летописями.

    Швейцарское сказание говорит, что голод, когда народу было больше, чем могла прокормить страна, послужил причиной великого переселения с севера по выпавшему жребию; но то же самое находят опять в рассказах французских и англосаксонских летописей о великом походе из Скандинавии около середины IX века, когда Бьерн Иернсида, сын Рагнара Лодброка, и его воспитатель, Гастинг, вышли оттуда с храбрым войском и разорили ужасно Францию., Швейцарские жители долины Гасле утверждают еще поныне, что они родом из Швеции; из Свейской же земли одно старинное швейцарское сказание производит и северное племя, поселившееся в Альпийских долинах, но в то же время означает землю фризов исходной их точкой. То и другое объясняется историей викингов. В этих походах в западные и южные страны принимали одинаковое участие не одни шведы с датчанами и норманнами, Westerviking северных саг, но даже особенно упоминается, что полчища, вышедшие с Гастингом и его питомцем, Бьерном Иернсидой (по северному сказанию, королем в Свитьоде), в летописях носит название Visigotbi (вестготы). Но Фрисландия в течение всего IX века была постоянным сборищем северных викингов и большую часть того же столетия находилась в их полном владении; там также многие скандинавские вожди получили земли и лены от императоров, Людовика Благочестивого, Лотаря и Карла Толстого.

    В Швеции Гасле часто встречается как местное имя; Гаслу, Гаслон, Гаслак, как мы видели, называлось место на реке Маас, где одно войско северных викингов в 881 г. разбило свой стан и занимало его целый год. Из Гаслу отряды этого войска доплывали вверх по Рейну до Майнца и Вормса, а по Мотелю — до Меца. Они поразили французское войско под начальством епископа Вало и графа Адельгарда. Тогда-то или и другом походе в эти страны в IX столетии, вероятно, какой-нибудь отряд викингов среди приключений и странствований, не известных французским летописцам, проник в Швейцарию; отрезано ли ему было отступление зашедшим в тыл его войском, или встретились ненаселенные долины, плодородная и богатая лугами земля, походившая на его родину, но он решился поселиться в этой стране потому, что приобретение земель для поселения и принадлежало к числу главных целей норманнских походов. Там викинги начали возделывать землю, ставить дома и устроились совершенно по обычаям, принесенным из отчизны.[120]

    В древнейшем государственном устройстве швейцарцев находят совершенное сходство с тем, которое некогда было господствующим в Свейской земле; многие обычаи древних швейцарцев напоминают древние шведские: кровопролитные раздоры и решение споров оружием, опала или изгнание убийцы из округа встречаются еще в XII век как наследственные обряды и освященные обыкновения в первых швейцарских кантонах. Их язык во многих отношениях похож на древний скандинавский и вообще имеет с ним близкое родство.

    Эти древнейшие швейцарцы долгое время жили незамеченными в своих горных долинах, пока Гергард, аббат в Эйнзидлене, не пожаловался на них императору, Генриху V, что они пасут свои стада в монастырских альпах: «Зонненберге, Силальпе и Ротен-Флюге». Эти горы люди Швица наследовали от своих предков. Император Генрих II, жалуя соседние пустоши монастырю (около 1018 года), не знал, что они принадлежали этому народу. Аббат умолчал о том. Пастухи в Швице отказались уступить наследие предков; у них не раз поднимался спор о том, будто их предки выкопали колодцы в пустыне Жерар. Тогда аббат преследовал жителей Швица духовным судом. Он звал их на заседание суда вельмож в Швабии. Ни того, ни другого суда не признавали жители Швица, потому что один император — государь их страны. Аббат принес тогда жалобу Генриху V, в Базель, 1114 года. Император решил дело в пользу монастыря. Такой развязки не ожидали люди, не знакомые с дворами государей. Они объявили неправильным решение Генриха V и сказали: «Если император, к вреду жителей Швица и к позору для памяти их отцов, хочет отдать их Альпы во власть несправедливого аббата, то защита империи вовсе бесполезна для них: впредь они оборонять себя своими руками и защищать отцовское наследство».

    Таково было первое появление швейцарского племени в истории; до той поры жило оно незаметно, скрытое в своих горных долинах; благодаря постоянной, однако ж всегда умеренной, любви к свободе, сильному и живому чувству права, непреклонному мужеству, подвигам храбрости и презрению к смерти, оно, в последующих столетиях, сделалось творцом швейцарской свободы и независимости, дало всей этой стране свое имя и, наконец, покрыло его такой славою и истории. Еще доныне жители Швица отличаются от всех прочих швейцарцев пылкою любовью к древней свободе, к обычаям старины и основанным на них правам. В своих сагах они славятся древнею независимостью и свободою, как народ, который никогда не был покорен.


    Глава седьмая

    Поселения скандинавов на острове Исландия

    Викинги не только распространились по Европе, но среди завоеваний и оснований новых государств другие толпы их открывали и заселяли неизвестные до того времени земли и острова. Гардар Свафарсон, родом швед, имевший поместья в Зеландии, около 861 года предпринял поездку в Седерэйяр, к западу от Шотландии (Гебридские острова), за отцовским наследством своей жены. Проезжая пролив Пантлада, между Шотландией и Оркадскими островами, он был застигнут сильной бурей, которая отнесла его на запад Атлантического моря. Он пристал к неизвестной стране, объехал ее берега и нашел, что это остров. Гардар высадился на северном берегу острова в заливе, которому дал имя Скьяльфанди, выстроил несколько домов, перезимовал там и назвал это место Husavik. Весною воротился на твердую землю и, прибыв в Норвегию, очень хвалил открытый им остров, как страну прекрасную и покрытую лесами. По его имени назвали ее Гардарсхольм, «островок Гардара».

    Спустя несколько лет Наддоддр, великий викинг, во время плавания с арерских островов в Норвегию, был занесен бурей в открытое море и встретил ту же незнакомую страну, которую нашел Гардар. Он и его спутники взошли на высокую гору посмотреть, не видно ли где дыма либо каких-нибудь других признаков обитаемости острова: они не увидали ничего, кроме утесов со снежными вершинами, — почему Наддоддр, возвращавшийся притом осенью, когда на острове выпало много снега, дал ему имя Snioland, «Снежная земля».

    Много было толкований о великой, неизвестной стране на море; эти толки возбудили в славном викинге, Флоки Иусердсоне, желание отыскать ее и исследовать. Наконец, принеся великую жертву богам, он отплыл из Рогаланда, в Норвегии, и взял с собой трех воронов. Сначала он направил путь в Хьяльтланд (Шотландские острова), потом посетил друзей на Фарерском архипелаге и оттуда отправился в свое научное путешествие. Заехав далеко в открытое море, он выпустил одного ворона. Этот полетел назад на Фарерские острова. Флоки поплыл еще дальше и потом выпустил второго ворона. Птица поднялась высоко, но потом вернулась на корабль, потому что не увидела никакой земли. Наконец, третий ворон полетел впереди корабля. Следуя но направлению полета птицы, Флоки скоро заметил, что приближается к земле. Он высадился на незнакомом берегу и нашел в заливе такое множество рыбы, что из-за обильного лова ему и его спутникам некогда было косить траву, отчего весь скот, взятый с собой, пал во время зимы. Весна была также очень холодна, поэтому Флоки вернулся в Норвегию и по имени трех воронов получил название Флоки-Ворон (Korpa Floke; korpa — ворон).[121]

    Он говорил много плохого о новой земле; один из его спутников, Херюльф, рассказывал о ней хорошее и худое; но третий товарищ, Торульф, превозносил ее до небес, говоря, что там с каждого стебелька капает масло, за что его все прозвали Масляным Торульфом. На северной стороне острова нашли много плавающего льда, почему Флоки и назвал новую землю Исландией. Она сохранила это название до нашего времени.

    В Landnamabok и в Are Frode's Scbedae есть известие, что до поселения норманнов в Исландии находились там люди, называемые Paper, после них нашли ирландские книги, колокола (bjollur) и другие вещи, по которым можно было заключить, что эти люди были Westmannen (из Ирландии, или Британии); места, где найдены следы их пребывания, назывались Рареу (папский остров) и Papyli. Замечательно, что с этим названием согласуются показания ирландского монаха, Дикуила, написавшего в 825 году книгу De mensura orbis Terrae. Он рассказывает о необитаемом острове Туле, посещенном в его время несколькими монахами, с которыми он разговаривал; они жили на этом острове с 1 февраля по 1 августа и опровергают старинные понятия о Туле, будто там море всегда покрыто льдом; притом от весеннего до осеннего равноденствия там не постоянный день, как рассказывали, а напротив — ночь во все продолжение этого времени; справедливо только то, что во время летнего равноденствия, а также несколько дней после и прежде того, солнце спускается за небосклон на самое короткое время, и тогда можно заниматься всяким делом, как среди белого дня. Еще за 100 лет до Дикуила ирландские монахи для пустынножительства удалялись на многие острова, лежащие к северу от Шотландии. В числе этих островов Дикуил называет такие, до которых с северного берега Британии можно доехать при попутном ветре за два дня; в его время они были необитаемы. Монахи, удалившиеся туда от мира, вынуждены были норманнскими разбойниками оставить это убежище. Там было много овец. По всей вероятности, это Фарерский архипелаг. Должно быть, монахи привезли с собою овец, и они, покинутые бежавшими хозяевами, размножились на свободе. Те же самые обстоятельства, которые привели ирландских монахов, искавших пустынножительства, на Фарерские острова, могли привести других таких же в Исландию.

    Остров лежит высоко на севере, в Северном океане, почти за 80 шведских миль от Трондхейма, не более 20 от Гренландии, на одной широте с Вест- и Норд-Ботнией. Исландия — самый большой остров Европы после Британии и Ирландии. Ее поверхность простирается до 936 шведских четверичных миль; в длину она занимает 60, в ширину до 40 шведских миль (их приходится на 1 градус экваторa 10,41). На всей известной земле нет страны, которая обнаруживала бы столько следов подземного огня, как Исландия. С 1000 года считают до 60 вулканических извержений из множества тамошних огнедышащих гор, из которых Гекла принадлежит к самым известным, но не величайшим.[122] Малые озера, ручьи и протоки высыхают; в воздухе вспыхивают огни; сильные подземные удары как бы потрясают основание острова, раздается страшный грохот и гром в соседстве с горой; за этими верными предвестиями извержения из подземной плавильни в горе поднимается столбом густой дым с молниями либо огненными шарами; с ними вместе вылетает множество камней разной величины, нередко падающих на расстоянии нескольких миль; в то же время с ужасным шумом отделяются толстые ледяные глыбы, покрывающие большую часть вулканов и, растопленные огнем, разливаются ручьями по местности; из жерла вулкана стремятся во все стороны раскаленные потоки; когда же пламенная масса остынет на земной поверхности, они долго еще текут под затвердевшей корою и образуют огромные пещеры, в которых стены и потолок состоят из лавы.[123]

    Когда подъезжаешь к Исландии, глазам представляются только острые, остеклованные огнем утесы; везде, от одного конца острова до другого, тянутся высокие обнаженные горы, покрытые вечным снегом и льдом, между ними — безлесные поля, прорезанные пластами лавы на расстоянии многих миль. Восточный ветер пригоняет к берегам плавучие льды из Ледовитого моря: эти льды наполняют все заливы на северо-западной и восточной сторонах острова, покрывают весь берег и море на такое пространство, сколько может обнять глаз человека. Они обыкновенно приходят в январе и уходят назад в марте; иногда не показываются до апреля, но зато уже остаются надолго; они состоят либо из ледяных гор, нередко в 60 сажен вышины, возвещающих свое прибытие страшным шумом, либо из небольших глыб, толщиной до трех саженей; последние тают скоро, но ледяные горы гостят целые месяцы, принося с собой тяжкие бедствия для страны; зимний холод стоит тогда до середины лета, глубокий снег покрывает землю до последних чисел (например, в 1756 году, 26 июня, выпало на аршин снега; он выпал также в июле и августе, и стояли морозы), в воздухе — туманы; трава не растет; нельзя заготавливать никакого запаса на зиму; лошади едят околевший скот; овцы щиплют шерсть друг с друга; люди и животные страждут и умирают от страшного голода; бедствие умножают белые медведи, приплывающие в великом множестве с полярными льдами и с ними исчезающие: они жестоко опустошают стада.

    Но если необыкновенно огромные ледяные глыбы не усиливают зимней стужи и не охлаждают летнего тепла, климат сносен, здоров; лета теплые, без несносной жары, зимы не чрезвычайно холодны, но гораздо теплее, чем следовало бы ожидать в такой широте, так что овцы и лошади проводят всю зиму на открытом воздухе. Причиной того действие подземного огня, который проявляется здесь изумительном множестве кипящих ключей и горячих источников; многие из них такой величины и такого удивительного свойства, что подобные им на земле не известны. Одни с ужасным клокотаньем и шумом, похожим на гром водопада, бросают в воздух столбы горячей воды на сто футов вышины и многие сажени в объеме; встречаются места, где на две мили в окружности от сорока до пятидесяти горячих ключей наполняют воздух удушливыми парами, доходящими до облаков и похожими издали на густой дым, какой обычно бывает от лесных пожаров. Такие источники и горячие ключи встречаются в горах в бесчисленном множестве; иногда их находят даже на горных вершинах. Если прежние ключи исчезают под осыпавшейся землей, недалеко от них нередко пробиваются новые; предвестием того большею частью служат землетрясения и подземные удары, следующие непрерывно и быстро один за другим. Кипящие ключи и источники исландцы называют Ниегer, или котлы; те же, в которых воды спокойны, называются у них Laugur, или теплые бани. В них исландцы часто варят себе пищу; скот любит пастись вблизи таких ключей и дает много молока, если пьет их теплую воду. Долины и покатость гор также служат изобильными и тучными пастбищами.

    Собственно лесов вовсе нет. Только местами виднеется несколько пригорков и. незначительных полян, поросших кустарником и небольшими искривленными березками от о 6 футов высотой и от 3 до 4 дюймов в объеме.

    Там, где нынче не встретишь ни одного молодого побега, выкапывают остатки прежних лесов: по свидетельству саг, остров в старину изобиловал лесом. Однако ж высокие деревья, кажется, никогда не росли в Исландии, по крайней мере, они были редки, потому что первые ее жители брали строевой лес и топливо в Норвегии. Вероятно, опустошения, сделанные огаем, голландские льды и сильные бури отчасти мешали расти новым лесам, отчасти уничтожали прежние.

    На этом острове, где так много ужасных чудес природы, северные поселенцы в IX и X столетиях основали республику, единственную в своем роде в летописях человечества и очень важную для скандинавской истории: без исландских исторических памятников многие воспоминания скандинавской старины утратились бы совсем и были бы ничтожны все наши сведения о теогонии, нравах и языке скандинавов и взаимных отношениях северных государств.[124]

    Первые, самые многочисленные, переселения на этот остров происходили из Норвегии в то время, когда Харальд Харфагр в счастливой войне покорил все небольшие государства (фюльки), одно за другим; он не только подчинил себе малых королей, но присвоил всякую недвижимую собственность, все земли, возделанные и невозделанные, даже озера и воды, и обратил в зависимое состояние свободных землевладельцев. Тогда многие удалились из Норвегии: одни за горы, в пустыни Ямталанда и Хельсингеланда, другие на Фарерские острова, в Хьяльтланд, на Оркадские и Седерские острова, некоторые искали счастья на море и совершали поездки в западные страны, другие выбрали своим убежищем новооткрытый остров в океане.

    Последние нашли Исландию хорошей страной, потому что там в зимнее время скот сам находил себе пищу, рыба водилась во всех водах, не было также недостатка в лесе, но больше всего потому, что там нечего было бояться притеснений Харальда и его жестоких людей. Молва о том разошлась далеко, и из Свейской земли многие переехали на этот остров. Прежде умы раздражались легко при малейшей обиде; притом скандинавы меньше всего могли сносить несправедливость и не любили подчиняться отношениям, не соответствующим их гордому и независимому духу; оттого-то некоторые по неудовольствию, другие по принуждению, как нарушители общественной тишины, не ожидая безопасности и мира на родине, покидали ее навсегда и искали себе убежища в других местах; многие, особенно такие, у которых не было ни дворов, ни какой-либо недвижимой собственности, из страсти к путешествиям охотно уходили в другие страны для поселения.

    Landmans-maenner назывались в Исландии самые первые поселенцы на острове и первые строители тамошних дворов; в их числе находят Тора Кнаппа, уроженца Швеции, сына Бьерна на Хаге, занявшего страну от реки Стиллы до реки Тунгу и жившего в Кнапе; Тормода Сильного, также шведа, объявленного вне закона королем Бьерном на Хаге, и Фридлейфа из готского государства, который занял весь Слетахлид с Фридлейфсдалем и жил сам в Хольте.

    О Бьерне, именитом человеке в готском королевстве, рассказывают, что он имел тяжбу с Сигфастом, зятем ярла, или короля, Сольвара в Готаланде (Готландии). Сигфаст пришел и с помощью своего тестя овладел поместьями Бьерна. Этот навьючил 12 лошадей серебром, все остальное отдал жене, Глифе, и сыну, Эйвинду, и пошел с одиннадцатью спутниками на запад в Норвегию, к Герсену Гриму на Агдире, но сначала сжег Сигфаста с тридцатью его женами, ночью, в его собственном доме, Герсен принял его по-дружески, но смотрел жадными глазами на серебро и подкупил одного человека убить Бьерна ночью. Бьерн однако ж совладал с убийцей, великодушно подарил ему жизнь, но оставил дом Грима и пошел к другому сильному норманну, по имени Эндотт Краке. С ним прожил он зиму, потом отправился в морской набег. Жена его, Глифа, умерла Готланде, и он женился на другой, сестре Эндотта, Хельге, которая родила ему сына, Транда. Эйвинд и Транд были великими воинами и ходили в набеги. Тогда в Ирландии, в числе прочих королей, царствовал один, по имени Кьярвал. У него в войске служил Эйвинд и женился на королевской дочери, Рофорте. С ней прижил он сына, по имени Хельги, и оставил для воспитания на Седерских островах. Спустя два года Эйвинд и Рофорта вернулись на эти острова и нашли, что у сына их прекрасные глаза, но зато он очень худощав, поэтому назвали его Хельги Тощим и взяли с собой в Ирландию.

    Этот Хельги, бывший отцом двух сыновей и многих дочерей, отправился с женой и детьми в Исландию. Сначала он проживал на месте, называемом Гармундастад. Там перемерз почти весь скот, взятый им с собой, потому что зима была очень сурова. Он собрался и поплыл в другое место, где в одной долине выпустил двух поросят, одного борова (galt) и свинью. Спустя три года развелось там до 70 свиней, поэтому это место и получило название Свиной долины (Galltarbamar). Перебывав в разных местах за первый год и осмотрев каждую сторону острова, взял он наконец во владение землю между двумя мысами, Сиглунесом и Рейнеснесом, зажег большие огни на устьях рек и, освятив таким образом землю, разделил ее на участки между сыновьями, зятьями и прочими товарищами. Место, на котором сам жил, названо было Христовым мысом, потому что Хельги был крещен и веровал в Христа, хотя больше надеялся на Тора, молился ему в морских набегах и важных случаях, почему и говорили о нем, что он «очень смешанной веры».

    Потомки Хельги разошлись далеко по острову: они заселили и возделали значительную часть Исландии. От одного из сыновей его, Рольфа, по матери происходил отец северной истории, известный Снорри Стурлусон, лагман в Исландии в XIII веке, и Хаук Эрлендесон, также лагман в XІІI и XIV веках, тот самый, который, по древним сказаниям, сочинил Landnamabok, книгу о первом населении Исландии, сообщающую самые верные и полные сведения обо всех владельцах различных мест на острове, кто были их предки и потомки и какие дела они совершили.

    Из этой книги видно, что Хельги был родоначальником многих знатнейших семейств и славных людей Исландии. Брат его, Снебьерн, и дядя, Транд, первый — сын Эйвинда, последний — Бьерна, также поселились в Исландии; жилище первого называлось Ваттенсфьорд, последнего — Трандальгот.

    Торир Снепилль, зять лагмана Торгнюра в Свейском государстве и сын сильного викинга, Кетилля Бримелля, также переселился в Исландию, учредил свое жилище в роще, которую содержал в большой чести, и был родоначальником великой семьи, распространившейся далеко по острову. И другие из первых обитателей Исландии вели свой род по отцу или матери из Свейского и Готского государства.

    От Рождества Христова прошло 874 зимы, когда Исландия получила первых жителей, и спустя 60 лет после того она была так густо населена, как не бывала и в позднейшее время. Переселения туда из Норвегии с каждым годом до того множились, что Харальд Харфагр, опасаясь, чтобы они не обессилили государство, старался препятствовать им, обложив податью всех переселенцев в Исландию. В самое цветущее время острова считали там почти 4000 оседлых, независимых жителей.

    Способ происхождения таких поселений, также природа страны, состоящей из утесов и пустынь, покрытых лавой, были причиной возникновения множества независимых общин на острове; каждое из поселений на занятой им земле под властью вождя составило самостоятельное целое. Несколько судов подплывают к Исландии. На них сидят норвежские изгнанники, люди, недовольные положением дел на родине, бездомные искатели счастья. Они уже завидели землю и главный из них, взявший с собой на чужбину, как залог покровительства, родных богов, священные столбики прадедовских кресел, украшенные ликами богов, с молитвой к Тору бросает их в море. Направляемые невидимой рукой божества, они укажут место для нового жилища пересленцев. Плаватели следят за ними с напряженным вниманием. Священные указатели нового крова останавливаются в одной бухте. В ту же минуту суда причаливают к этому месту. Плаватели выходят на берег. Земля им понравилась, и они хотят овладеть ею. Принятие земли во владение совершалось с особенным торжеством; носили огонь по границам взятого участка; чтобы другая толпа таких же странников не могла отрезать от него часть для себя, пускали стрелу для предупреждения их. Ставили также секиры, орлов, кресты во многих местах владения, и сами места получали названия от этих примет. Что касается обширности владений, то считалось законным обычаем, чтобы женщина получала не больше земли, сколько может обойти в весенний день двухлетняя корова от восхода до заката солнца. Первые поселенцы вообще присваивали обширные участки и неохотно уступали их, исключая немногие случаи. Для того норвежский король, Харальд Харфагр, приказал, чтобы никто не занимал земли больше, нежели может обойти в один день с огнем при помощи людей своего корабля. Предписано было зажигать костры с раннего утра на таком расстоянии, чтобы одна бродячая толпа видела дым другой. Каждый костер должен гореть до захождения солнца, и прежде, чем оно закатилось, следовало зажигать последний.

    Король Харальд имел виды на обладание Исландией; он хотел поставить там своего ярла, как и на Оркадских островах. Для этой цели он послал на остров с тайными поручениями Унни, сына того шведа, Гардара, который принадлежит к числу первых путешественников, открывших Исландию. Ему обещан был сан исландского ярла, если замысел удастся. Но цель посольства стала известна, и, когда он поселился в Исландии с одиннадцатью товарищами, никто не хотел ему продавать ни скота, ни съестных припасов. Он перешел в другое место, но и там было не лучше. Принятый наконец одним поселянином, он обольстил у него дочь, бежал, но был догнан отцом и убит со всеми товарищами. С тех пор Харальд и его преемники до Олафа Святою довольствовались податью, собираемой с каждого ирландца, торговавшего с Норвегией.[125]

    Итак, учреждение правительства на острове судьба предоставила самим туземцам. В новой стране знатный поселенец устраивал храм богам своей родины, вблизи, на лучшем месте, он учреждал судилище (тинг); в этих священных местах он властвовал над своими людьми, как жрец и судья (годи); другие пришлецы селились под мирной сенью этих учреждений. С поселенцев собиралась подать для Хрима; все полицейские и правительственные меры, какие только были сносны в то время, исходили от храмового годи, жреца и судьи. Так, храм и судилище Кьялларнеса были главным местом юго-западной Исландии; однако ж каждый вождь присоединявшихся поселенцев мог беспрепятственно оставить храмового годи, если он ему не нравился, и перейти от него к другому.

    Но впоследствии, когда береговое народонаселение сгустилось, поселения окружили весь остров, храмы и их тинги умножились, тогда не могло существовать такое множество независимых владений, одно возле другого. В восточной четверти острова, сначала больше всех населенной, жил поселенец Ульфльот, происходивший по матери от королевского рода. На 60-м году жизни пришла ему мысль дать общие законы острову. Потребность соединения многих поселений под одной верховной властью, видно, чувствовалась глубоко, и Ульфльоту вверена верховная власть; он направляется на три года в Норвегию для совещания о том со своим дядей, мудрым Торлейфом. Во время его отсутствия товарищ его по воспитанию, Грим, объехал весь остров для выбора удобного места, где бы на будущее время можно было держать общую земскую сходку и суд: это было дело нелегкое, по причине необитаемости острова внутри, куда еще и ныне никто не отваживается пускаться без компаса, по затруднительной, местами непроходимой дороге.

    Выбор остался за местом на юго-западе, где климат был теплее, вблизи большого озера Тингвеллир: эта земля была отнята у одного поселенца за совершенное им убийство. Она стала первой собственностью рождающегося государства; лошади могли тут свободно пастись на траве; всякий приезжий на тинг имел право рубить в лесу дрова, сколько ему нужно. Заведывание храмом и судом принадлежало годи. Не слагая с себя судебной власти в своих округах, годи собирались на общую земскую сходку в Тингвеллире: это было верховное правительственное место острова по законам Ульфльота; в судебной власти этого собрания все годи хотели участвовать, подчинились общим законам, данным Ульфльотом, и сделали его главным правителем на три года, возложив на него обязанность быть блюстителем законов, «глашатаем их», как называли его в то время.

    Всякий желающий мог и на будущее время строить храмы и быть годи своего храма, но государство признавало только три судебных округа в каждой четверти, исключая северную, к которой принадлежали четыре, и только трех храмовых годи в каждом округе считало законными властями. Остров разделен был на четверти, которые назывались по сторонам света, таюке по важным прибрежным местам, особенно большим морским заливам. Четверть подразделялась на три гарды, или три весенних судебных округа; гарда в полицейском отношении — на трети, каждая с особенным годи. Годи собирал храмовую подать в своей трети с каждого из ее членов; наблюдал в ней за безопасностью и порядком; но каждую весну с двумя другими годи своей гарды обязан был держать суд. Как для весенних судов собирались всегда три годи, так четвертные годи, начальники четвертей острова, все вместе держали четвертные суды, которых таюке было четыре. К этому числу прибавилось пятое общее собрание, куда поступали все дела, не решенные по причине разделения голосов в других судах.

    Вo всем следовали древним обычаям и правам., все устраивалось по понятиям, принесенным из скандинавской родины. Три ежегодных жертвенных пира собирали вместе друзей и родных; к числу любимых общественных развлечений принадлежали игры, на которых присутствовали жители всей пограничной страны, как участники или зрители; на частных херад-тингах и общих альтингах встречались близкие и дальние знакомые; эти частые общие совещания и свидания поддерживали сношения между расселенными жителями острова и служили в Исландии, как и в Скандинавии, гражданской и общественной связью.

    Так государственный и гражданский быт древнего севера переселился на этот остров, лежащий на дальнем севере. Отделенные широким морем от всякого деятельного участия в событиях мира, чуждые споров с соседними государствами, в безопасности от иноземных нападений, исландские поселенцы были совершенно предоставленны самим себе, своим воспоминаниям и внутренним домашним и общественным отношениям. Их остров составлял как бы замкнутый мир. Качество климата и почвы, поставлявшие неодолимые препятствия успехам земледелия, побуждали их заботиться о луговой траве; они извлекали из нее пользу; доставали себе пищу из обильного рыбой моря, также озер и рек на острове, причем птицеловство и собирание яиц бесчисленного множества морских птиц, посещавших берег Исландии на некоторое время года, составляли для них богатое средство пропитания. Сенокос заменял для них жатву; скотоводство, рыболовство и птицеловство служили для них главными способами содержания; подобные занятия с оседлым образом земледельческой жизни соединяли беспечность и покой пастушеский; оттого у исландцев много и досуга, во время которого они припоминали песни старинных скальдов о подвигах предков, а также об Асах и их поколении.

    Передаваемые в старинном предании воспоминания старины сохранились; звуки древних песен баснословной Эдды не умерли; в песне и саге жили еще в великом множестве воспоминания о прежнем молодечестве боевой жизни. Поэма Тьодольва о числе Инглингов и Эйвинда Погубителя Скальдов о предках Хакона ярла[126] служат доказательством, как много существовало старинных песен; в это время, прежде чем певцу приходило в голову воспеть в последовательном порядке 30 членов одного поколения, уже многие до него пели об этих вымерших родах, и сказания о них еще продолжали жить в памяти народа. Едва ли подвержено сомнению, что старинные героические поэмы о Велунде, Вельсунгах, Гьюкунгах, Нифлунгах и другие, достигающие в своих воспоминаниях до времени переселения народов, жили в устах народа в Скандинавии за многие века до переселения. Песни составляли в то время живую книгу памяти; не знали другого средства для сохранения в памяти древних замечательных людей и событий, всякое мудрое изречение и предание, переходившее из рода в род, сохранялись в песне, которая хоть с изменчивой судьбой языка и подвергалась переменам во внешней форме, но оставалась одинаковой по содержанию.[127]

    Эти старинные воспоминания и песни привезли с собой в Исландию переехавшие туда поселенцы. Они сберегли и освежили память о прежней родине и мире отцов. В Скандинавии их земляки увлекались потоком современных событий; прежние воспоминания заменялись новыми. Переселяясь из этой беспокойной среды на одинокий остров, исландец в долгие зимние ночи развлекал себя песнями, которые прежде пелись в королевских комнатах и на воинских пирах. Древность со своими воспоминаниями представлялась ему тем живее, что он, для избежания нового порядка вещей на родине, вдалеке от нее искал убежище для древней независимости и, расставшись с новым для него, воскресил древний обычай и учреждения на дальнем острове по соседству с полюсом. Позднейшая судьба его Скандинавии, хотя он все еще следил за ней с участием, имела для него значение не больше, чем чужой страны. Зато ее древние воспоминания были его собственностью: в них жили его предки. Кроме того, в числе исландских поселенцев находилось много людей из знаменитых родов; известно, как сильно дорожили скандинавы своим происхождением. Вести род от славных предков было преимуществом, обещавшим мужество и приносившим славу. Оттого-то знатные семейства больше всех других были хранителями воспоминаний. В отечестве сохранялись курганы и наследственные дворы предков, воздвигались им памятники. В Исландию поселенец мог перенести только саги об их подвигах и славном роде: тем заботливее он старался передать память о них потомкам.

    Усиление такого свойства, как исландское, должно было казаться важным и замечательным для потомков, которые долго помнили о том, кто были первые обитатели, кто из них поселился на какой земле, как из этих поселений возникли первые небольшие государства, как по старинному обычаю сохранились там древние учреждения и наконец из рассеянных поселений образовалась Исландская республика с ее законами и устройством государственного быта.

    Но ход развития республики обличал внутри деятельную жизнь; если вспомним избалованный свободой дух этих островитян, их непоколебимую настойчивость в сделанных приговорах, честолюбие, щекотливость во всем, что касалось чести, чувство справедливости и соединенную с ним мстительность, го легко поймем, что все это, при их дикой и беспокойной силе, порождало много ссор между отдельными личностями и целыми обществами, много разных случаев, державших умы в постоянном напряжении и обращавших общее внимание на походы, подвиги и судьбу знатных вождей. Они вдохновляли поэтов, и всякий даровитый рассказчик, которому случалось узнать все обстоятельства происшествия, на собраниях и пирах передавал подробно, ясным и сильным слогом, случаи из жизни храбрых людей, составлявшие содержание песен скальдов. Если кто имел тяжбу в суде, то ему необходимо было знать защитника противоположной стороны, единоборец он или законник, искусен ли в боях, с быстрым ли соображением, приветлив ли, нет ли у него сильной родни. Подобно, как европейская политика требует знакомства со свойствами государей, исландский поселянин уже для собственной безопасности должен был ознакомиться со всеми качествами (Idrotten) своих властей. Вероятно, оттого и слушали с жадностью рассказы о замечательных делах современников.[128] С этим живым и столь естественным свободным участием ко всему, что случалось и случается в его кругу соединялась в северном жителе самая нежная заботливость о родословной и воспоминании о его предках, особенно, если последние были высокого рода и знаменитого имени; оттого почти всякое знатное семейство в Исландии имело свою собственную историю или сагу.

    Из Скандинавии исландцы также принесли с собой страсть к морским набегам; сверх того, они долгое время находились в различных сношениях с прежним отечеством, по дружбе и родству, и по необходимости привозить из Норвегии строительный лес и пшеницу; оттого они, очень гордо рассекали море своими длинными кораблями; другие прославились как скальды и рассказчики саг и вернулись с богатыми подарками и вестями о событиях на чужбине, особо в Норвегии и при дворах северных королей. Такие рассказы слушались с жадностью и активным участием; на частных сборищах, на жертвенных пирах, в народных собраниях они были первой забавой и лучшим развлечением исландца. Вообще, от всякого, ездившего в дальнюю дорогу или посещавшего дворы государей, требовали подробного рассказа обо всем, что он делал, говорил и слышал. Кьяртан Олафсон, знаменитый в сагах шотландец, некоторое время проживший у Олафа Трюггвана в Норвегии, вернулся в Исландию в большом горе, потому что невеста ему неверна и брат по оружию обманул его, оттого ничего не рассказывал; это не понравилось его отцу, не поощрявшему молчание сына, и что от него нельзя добиться никакого хорошего рассказа.

    Когда приходил корабль, народ спешил к берегу узнать новости; чаще всего начальнику херада предоставлялось первому ехать на корабль и слушать новости; вместе с продавцом он назначал цены на товары для жителей херада и приглашал начальника корабля гостить у него всю зиму. В течение всего этого времени чужеземец почитался домашним человеком, принимал участие в семейных пирах и раздорах, в зимние вечера развлекал семейство рассказами, а на прощанье, при наступлении весны, предлагал в подарок хозяину английские обои или какую-нибудь драгоценную вещь в благодарность и как плату за зимнее гостепримимство.

    Хотя дальний путешественник, по возвращении домой, очень хотел бы знать обо всем, случившемся в его отсутствие на родине, однако ж должен был сначала рассказать землякам новости о чужих краях. Такое любопытство не было исключительным качеством жителей Исландии: им отличались в то время все скандинавы. Торлейф Ярласкальд напомнил Хакону, ярлу в Норвегии, который приставал к нему с расспросами о его путешествии, что «есть старая поговорка: соловья баснями не кормят, и я не стану прежде рассказывать вам, государь, пока вы не дадите мне есть, потому что невежливо расспрашивать незнакомца про чужие края, не подумав сперва о его собственной нужде».

    В 1135 году епископ Магнуссон вернулся в Исландию через Норвегию из путешествия в Саксонскую землю. Народ был собран на тинге; завязался жестокий спор по одному делу, о котором мнения были разными; никто не хотел уступить другому. В самом разгаре спора гонец известил о приезде епископа. В ту же минуту перестали спорить; никто и не думал о спорном вопросе; все вдруг разошлись, и епископ должен был взойти на одну высоту поблизости с церковью и рассказать в подробностях все случившееся в Норвегии в бытности его в чужих краях. Благодаря этому живому участию ко всему, происходившему в свете, на родине и вне ее, и вниманию, с каким слушали рассказы о том, а также похвале, являющейся наградой хорошему расасазчику, как приятному гостю во всех домах, образовалось особенное повествовательное искусство; умели придавать рассказу живость и силу, истину и прелесть; это искусство, нередко в соединении с поэтическим талантом, потому что скальды были вместе и рассказчики саг, находилось в таком уважении, что не меньше воинских подвигов приносило славу.

    Рассказ, услышанный от достоверных людей, переходил из уст в уста. Из многих рассказов одного и того же события сохранялся особенно тот, который по значению рассказчика или по особенному качеству изложения производил впечатление живее и удерживался в памяти легче других; его сличали с другими и распространяли по свидетельсту современных событий или хорошо с ним знакомых, достоверных лиц. Так устное предание сложилось в однообразный и связанный исторический рассказ.[129]

    Эти рассказы, так называемые сага, стали передавать письменно в начале XII века, по прошествии почти 240 лет от первого населения острова и немного более столетия с введения христианства в Исландии. В то время события, случившиеся с самого основания Исландской республики, оставались еще в памяти вместе с песней или рассказом и не считались слишком отдаленными, живя в воспоминании достойных доверия стариков, которые или сами были очевидцами тех событий, или слышали о них от своих старых отцов и могли засвидетельствовать их верность. С той же заботливостью, с какой обходились с устным преданием, как единственным средством сберечь от забвения дела и судьбы предков и замечательные события минувшего, спешили пользоваться пособием, представляемым новою письменностью, для сохранения этого предания от всяких влияний времени; под конец XII века небольшая часть старинных и современных воспоминаний преданы были хранению письменности.

    Таково начало саг и песен, послуживших основанием древнейшей истории Скандинавии. Первые по времени саги, между баснословными преданиями и стихотворениями от времен Асов, переселения народов и поколения Инглингов, сохранили древние предания о сотворении мира и начала вещей, о богах и семействах, происходивших от Богов, воспоминания старины, устно передаваемые в песнях и сагах из рода в род и еще свежие в памяти во время занятия Исландии первыми поселенцами; эти поселенцы привели их в порядок, передали письму и сохранили до времени в Инглинга-саге и старинной книге, под названием Эдды, родоначальницы преданий.

    За этими первыми сагами следует множество других, относящихся к Исландской республике, ее распространившимся родам и знаменитым людям, их воинам, подвигам, жизни и судьбам, также особенным событиям острова. Эти саги чрезвычайно важны для древнейшей истории севера, потому что вводят нас в домашний и общественный быт древнею исландца, изображают дух, мнения, образ жизни и мыслей, учреждения, нравы, обряды, некогда общие для всей Скандинавии, и таким образом представляют живую и яркую картину времени, чего обычно не хватает историкам средних веков.

    После них в этом порядке занимают место также многочисленные саги, рассказывающие о событиях вне Исландии, на Оркадских, Шотландских и Фарерских островах и в других краях, посещавшихся норманнами, но особенно в Норвегии, с которой исландцы находились в непрерывных сношениях, в Дании и Швеции, сколько общественное несогласие или другие обстоятельства подавали повод к сношениям между этими государствами и Норвегией. Эти-то «древние саги о вождях, правивших в северных государствах и говоривших датским языком», известный Снорри Стурлусон решился подвергнуть общему пересмотру в первой половине XIII века, привел их в порядок и собрал в одно целое, названное, по начальным словам этого собрания, Heims kringla (Вселенная). Оно до сих пор первое и единственное творение в древнейшей истории Скандинавии, однако ж это собрание не самое первое, еще задолго до Стурлусона другие начали приводить в порядок и собирать древние стихотворения и королевские саги, особенно Сэмунд и Арии,[130] оба с прозванием biпп frode (многопытные, мудрые), потому что пользовались великим уважением у своих современников по их учености, отчасти приобретенной путешествиями и жизнью в чужих краях.[131]

    Они собрали и новые известия о делах северных, а также и английских королей, вместе с замечательными событиями в их государствах. Сэмунд, как думают, собрал старинные стихотворения, составляющие древнейшую или стихотворную Эдду; Ари, по словам достоверных старцев, написал летопись норвежских королей;[132] он и Сэмунд, наконец, старались, по образу летописей других стран, располагать события в хронологическом и синхроническом порядке.[133]

    Сага не заботилась об этих главных опорах истории; время и пространство для нее не главное; она редко описывает место событий и также мало занимается государственной важностью их или состоянием, законами и судьбами государства; действующие лица для нее — все; обо всех них сообщает она самые точные сведения, описывает их свойства, наружность, черты лица, платье, оружие, события в кругу действий богатыря — она изображает ясно и живо, до самых мелких подробностей и особенных отличий; ни одно общее размышление, ни приговор, ни развитие мыслей и чувства действующих лиц не обличают присутствие автора; никакое объяснение внутренних причин и побуждения не нарушает быстрого, живого хода событий: они излагаются, как случились, и сага — только чистый отзвук событий.[134] Оттого-то, если прибавим еще впечатление, производимое на чувство безыскусственной простотой и наивностью ее рассказа в соединении с важностью самого события, она легко удерживалась в памяти и при частом повторении расходилась далеко.[135]

    По введении христианства в 1000 году сделались известными легенды римско-католической церкви, или описания чудесных случаев из жизни святых. Исландцы перевели их на свой язык и по этому образцу сочиняли потом свои рассказы о епископах острова и других святых мужах. Ни в какой другой стране христианство не имело столь быстрых успехов или, посредством знакомства с латинскими письменами, не приносило с собой такого стремления и такой страсти к писательству, как в Исландии. Уже в середине XI века учреждено училище, в котором юношество училось латинскому языку, богословию и некоторым отраслям опытной философии; в короткое время на острове появилось четыре таких училщуа (в Скальхольте, Голуме, Хаукедале и Одде); сверх того, монастыри имели свои семинарии; образование, начинаемое в этих заведениях, продолжалось в иностранных университетах. Ислейф, природный исландец, в 1056 году посвященный в первого епископа в Скальхольте, и Гицур, сын его, последовавший отцу в сане епископа в 1082 году, учились оба в Герфорде, в Вестфалии; другой исландец, Йон Эгмундсон, первый епископ в Голуме,[136] в 1105 году, образовал себя в обширных путешествиях в Норвегию, Данию, Германию, Италию и Францию; Сэмунд Мудрый, а с ним и многие другие заканчивали свое учение в славном Парижском университете. Среди этих островитян поселилась такая любовь к науке и искусствам, что богатые заставляли обучаться за свой счет подававших надежду молодых людей, для доставления им ученого образования. К концу XI века многие из главных лиц острова по ученым сведениям могли быть священниками; Гицур Халльсон, лагман на острове в первой половине XII века, знал, кроме латинского, другие языки, сделал много путешествий и описал их. Многие имели библиотеки, и даже письма Овидия и его Amores были известны на этом лежащем вблизи Северного полюса острове.[137]

    Исландцы, настроенные к чудесному своими древними сагами и геройской жизнью, были склонны к романтизму литературных произведений юга, с которыми они познакомились в постоянных путешествиях в чужие края. Они принесли на свой остров все английские сказания о короле Артуре и рыцарях Круглого стола; это обширное собрание сказаний явилось у исландцев на их языке в сагах о короле Артуре, об Ивенте, о Парсифале, об Эрике Каппе и прекрасной Эвиде и многих других, с которыми в тесном и отдаленном родстве — Самсон Фаргрес, Сьодс-сага Алафлека и Вильгьялъма с агами про короля Ятварта и Бреттаманна. У своих родных и земляков в Нормандии они заимствовали произведения французской словесности и передали их в сагах о делах Александра Великого, о Фалентине и Урсоне (Валентине и Урсине), о Кларусе и Серене, о Сауле и Никаноре (два брата по оружию, один из Галатена, другой из Италии), о Сигурде Турнирце, о рыцаре Тьоделе и Гугаскаплере, Амелии, Амичи, Ремунде и Гибонне и многих других, с полным собранием сказаний про Карла Великого и его паладинов.

    Древние прекрасные героические поэмы немцев, песнь о Нибелунгах и книга героев, сохраняющие неясные воспоминания из времен великого переселения народов и ближайших к нему столетий, воспоминания, отчасти давно не известные на севере, встречаемые в старинных героических песнях древнейшей Эдды, — все эти стихотворения, составляющие круг германских сказаний, также принесены исландцами и на северном языке обратились в саги Вилькена и Нифлунга, Вольсунга и Бломстурвалла.[138] Переведены также стихотворения о падении Трои, населении затем Италии и о разных других событиях древности, написанные в романтическом духе Генрихом Вельдеком, Вольфрамом фон Эгиенбалом и другими в XII и XIII столетиях; на северном языке они составили летопись Трояборгскую, Троюманна-сагу вместе с сагою о Гекторе и многими другими. Приносимы были рассказы даже из далекой Италии, давшие содержание саге про волшебника Вергилия и других о похождениях в Сицилии.

    По примеру провансальских и швабских миннезингеров начали писать стихотворные жизнеописания некоторых лиц, известные под именем Rimur. Исключая испанские о Сиде и Амадисе, едва ли есть другие сказания, известные в Европе в средние века, или какое-нибудь романтическое содержание песни и саги, которых не усвоили бы себе исландцы, очень восприимчивые ко всему глубокомысленному и идеальному.

    Впрочем, эти иноземные произведения изящной словесности они не переводили просто на свой язык, но придавали им северный тон и оттенок; у какого бы народа ни были бы взяты иноземные рассказы, их богатыри всегда получали северный облик, северные нравы и образ мыслей; рыцари Англии, Франции и Германии обращались в северных викингов, а женщины этих стран — в обитательниц женских светлиц (Jungfrubus); всегда носили одежду севера.

    Потом по чуждым образцам начали создавать из собственного воображения романтические рассказы, которым основанием служили действительные предания старины, украшенные вымыслом; наконец начали вымышлять и лица, и события, Так, после баснословных и исторических саг, когда их источник иссяк, появился третий род — романтических саг: он принадлежал к числу позднейших, но самых многочисленных произведений исландской словесности и заслуживает внимания, как памятники учености, литературной деятельности и смелого воображения исландцев, сверх того, они важны по обилию источников для описания нравов и образа мыслей того времени, а также и по сохранившимся в них древнейшим преданиям.

    Кроме того, вся исландская словесность, имевшая первоначальным основанием песни старинных скальдов и выросшая в недрах народа, отличается тем резким для того века свойством, что она написана на туземном языке в то время, когда ни у одного народа в новейших европейских государствах язык не достиг еще такой степени независимого развития и латинский был повсеместным образцом выражения книжного и письменного. Напротив, язык исландцев — тот же самый, каким говорили на всем скандинавском севере, и в исландских рукописях называется иногда северным (Norraena Spracbe), иногда датским.

    Оттого исландские исторические сочинения не менее важны для познания как древнескандинавского языка, так и теогонии древних скандинавов, их преданий, нравов, образа мыслей и государственного устройства до времен, предшествовавших введению христианства на севере. Еще до сих пор, благодаря отдаленности от иноземного влияния и раннему развитию словесности, язык в Исландии сохранился чище, нежели какой-нибудь другой из живых языков; но в Швеции, Норвегии и Дании более тесные связи с чужими странами и их словесностью, успехи образованности, государственные перевороты и другие обстоятельства имели то последствие, что наречия этих трех скандинавских государств более или менее отдалились от старинного языка, которому только один шведский остался верным больше всех.[139]

    Так Исландия справедливо называется воспитательницей северной словесности, северной песни и истории. Чтение древних саг и теперь еще любимое и единственное развлечение исландца; в своей семье чтением сокращает он долгие зимние вечера; в нем же находит удовольствие и в гостях. Хозяин начинает читать, другие продолжают, если он устанет. Некоторые знают наизусть саги, другие пользуются печатными экземплярами или, по недостатку их, красивыми рукописями, нередко написанными самим поселянином.

    Теперь на этом острове обитатели живут только воспоминанием о том, чем были некогда их предки, живут в постоянной нужде, однако ж довольные и покорные судьбе, промышляя скотоводством и рыбною ловлею. Но в этой стране, где, по словам одного путешественника, теперь нельзя бы предполагать присутствие человека, если бы берега ее не были уставлены лодками, некогда жило глубою сочувствие к наукам и искусствам, процветала северна словесность, обитала свобода в общественной и довольств в домашней жизни. Ее народ был любознательный путешественник, собиравший в чужих краях сокровища науки, почитатель поэзии скальдов и сказаний старины; высшим благом жизни была для него древняя независимость, и всякий исландец, наживший в путешествиях богатство и славу, наперекор всем соблазнам, предоставляемым ему жизнью на чужбине, спешил вернуться в свою ледовитую родину, обделенную природой. Это показывает нам, что всякое отечество может быть сносным, даже цветущим, если свбода повеет на него своим свежим дыханием.

    Четыре столетия на этом острове господствовала гражданская свобода, за исключением Скандинавии неизвестная остальной Европе. От государственного устройства шведского королевства исландское отличалось только тем, что природа вещей и сила обстоятельств требовали в одном государстве, а в другом делали это ненужным. Воинственная толпа, странствовавшая с Одином, поселилась в чужой стране, среди оседлых уже тамошних племен и в соседстве народов, относительно которых нужно было держать себя в оборонительном положении: такие обстоятельства, естественно, вызывали учреждения, имевшие главной целью безопасность государства от внешних врагов. Но единственной целью отдельных семейств, поселившихся на необитаемой Исландии для спасения древней свободы и права от притязания сильных земли, за недостатком внешних врагов, могло быть основание законных отношений между равными поселениями, охраняющих взаимные их права и спокойствие. Положение шведского государства требовало преимущественно воина в его главе; король с обширной воинской властью был высший представитель и правититель; все устройство государства получило более воинственный характер. Но Исландия, вдалеке от военных опасностей, погруженная в заботы об установлении законного порядка, имела нужду в верховной власти только для решения возникавших споров или решения важных судебых вопросов; ей необходим был толкователь законов, руководитель при совещаниях и судебных тяжбах в народном собрании; оттого-то лагман, оратор альтинга, был высшим сановником в Исландии, следил с живейшим участием за ходом рассуждений при тяжбах, потому что эти последние слишком затрагивали государственный быт Исландии и каким бы то ни было образом очень близко касались общих выгод; оттого-то все, принадлежащее к законодательству и сущности тяжбенных дел, развилось на этом острове до удивительного совершенства в тогдашнее время, даже подходило к сутяжничеству и опытному крючкотворству.

    Так государственный быт Исландии, Швеции и многих других государств сначала принял тот вид, который предписывала нужда, но в дальнейшем развитии устроился сообразно с обстоятельствами; Швеция, по духу республиканская, стала по наружности монархической, Исландия же осталась республикой, как по духу, так и по наружному складу. По мысли исландца, его государство должно управляться союзом свободных людей, без влияния внешних обстоятельств; верховную власть следовало вручить независимым сочленам общества, свободным домовладельцам, с одинаковыми правительственными правами, но это равенство, составляющее основную мысль демократического начала, отчасти ограничивалось правами и значением, переходившими к потомкам первых родоначальников, наследственностью должности годи, начальника годорда: в его семействе 36 таких годи представляли некоторый род высшего дворянства; они составляли сенат и высший суд Исландии в альтинге; из них набирался лагман, носивший это достоинство до тех пор, пока пользовался общим доверием; он созывал годи подавать свои мнения о новых законах или в других важных делах; их мнения предлагались через него народу, который одобрял их и давал им силу или отвергал.

    Годи уже рано обнаружили стремление расширить пределы своей власти, каждый в своем хераде. Но эта должность никогда не оставалась так строго наследственной, чтобы не имело место избрание народом; притом свободные люди херада неохотно подчинялись чужой воле, тем меньше сносили несправедливость и насилие, потому власть годи преимущественно основывалась на его личном значении и превосходстве сил на его стороне; нередко случалось, что другой честолюбивый, умный и знатный человек ни в чем не уступал годи своего херада.

    Так же, как в древней Греции, это разнообразило отношения, вызывало соперничество, возбуждало умы, поддерживало силы в их деятельности и сообщало всему народу постоянное движение. Это было то самое время, когда Исландия изобиловала скальдами и рассказчиками саг; чудная сила отражалась во всех действиях и обогащала жизнь беспрестанно новыми явлениями; тогда высокое чувство гражданственности и свободы одушевляло всех жителей острова, любовь к наукам и искусствам указывала им путь к славе, независимой от войны.

    В отношениях к норвежским королям, со времен Харальда Харфагра бросавшим жадные взоры на остров, исландцы были очень осторожны. Олаф Дигре (Толстый), казавшийся оченъ расположенным к ним, отправлял в Исландию лес и снискал себе дружбу многих; наконец, послал дружеские поклоны и письма ко всем годи, вождям и целому народу и напрашивался к ним в короли, если захотят они быть его подданными; во всяком добром деле он будет их помощником и другом, они ему также; вместе с тем он просил уступить ему островок близ Офьерда, назывемый Гримсей, за что обещал вознаградить их в своей земле, чем только они пожелают.

    Тогда один исландец сказал землякам: «Мое мнение в этом деле таково, что, соглашаясь на желание Олафа, мои земляки берут на себя обязанность платить ему подати и всякие другие сборы, какие получает он с норвежцев; такую беду мы примем не только на себя, но и на всех наших сыновей и их детей, со всем нашим племенем и народом, населяющим остров, и это рабское состояние никогда не отойдет опять от жителей Исландии. Верю, что король Олаф человек добрый, но еедь короли не все одинаковые: есть добрые, есть и злые. Так если жители этой страны хотят сохранить свою свободу, какой пользовались со времени населения острова, не надо отнюдь уступать королю ничего такого, на чем со временем он мог бы основать свои законные притязания: ни владений, ни податей, которые тогда сочтутся должной повинностью. Но вот что считаю я приличным: пусть жители острова пошлют Олафу дружеские подарки, какие сами выберут, — соколов, либо лошадей, шатры, паруса, или другое что, годное в подарок, — оно пойдет на хорошее употребление, потому что на это покупается его дружба. О Гримсее надобно сказать так: оттуда ничего не вывозится, годного в пищу, зато можно содержать там большое войско, а если чужеземное войско утвердится на этом островке и будет ездить туда и обратно на длинных судах, то, полагаю, многие из поселенцев найдут его у себя перед воротами». Когда он кончил, народ решил не соглашаться на просьбу короля.

    Меньше они остерегались самих себя; не боялись, что свобода обратится в дикий произвол, что опасность грозит со стороны богатых и сильных родов. С прекращением морских набегов беспокойные силы обратились внутрь государства. Власть и значение лагмана были слишком недостаточны для сохранения порядка и равновесия между многими годи острова, равными друг другу по званию, но различными по силам и образу мыслей. Кровопролитная вражда между знатными родами острова, возникший оттого дух партий и внутреннее несогласие отличают последнее время четырехсотлетнего существования Исландской республики, Слабейшие были угнетаемы; несколько сильных вельмож тревожили весь остров и искали для себя поддержки в благосклонности норвежского короля. Общее благо приносимо было на жертву частных выгод, и все действия обличали безумную горячность. В таком положении, когда исландцы не могли больше управлять собой, свобода пала: одни покорились власти норвежского короля в 1261, другие — в 1264 году. После этого остров пришел в упадок. Песня и сага замолкли.

    Глава восьмая

    Поселения скандинавов в Гренландии

    Спустя некоторое время после первою населения Исландии некто Гунбьерн, при путешествии на этот остров или оттуда, был занесен бурей в Северное море и пристал к голому необитаемому острову, который по его имени назван Гунбьернскер (skaer, немецкое I Scbeere — шхера, скалистый островок). К северу от него Гун-Счлрн видел другую землю с высокими белыми горами.

    Вскоре потом один исландец, Эйрик Рауд (Рыжий), за убийство был объявлен вне закона и на три года был изгнан из Исландии. Он решился отыскать виденную Гунбьерном землю, нашел ее, осмотрел и прожил на ней все время своего изгнания, потом воротился и хвалил зеленые луга новооткрытой земли (grunes Land), что и подало по-|1»ол назвать ее Gronland.[140]

    Это послужило для многих приманкой к поездкам в новую прекрасную страну для поселения там. Сам Эйрик Рауд воротился туда, за ним следовал флот из 25 судов, привезший в 985 году первых поселенцев в Гренландию.[141] С этих пор переселения в эту страну год от года умножались. В короткое время великие пространства земли возделаны и населены исландскими и скандинавскими поселенцами, как на восточной, так и на западной стороне.

    Природа и положение острова разделяли ею на два главных поселения, названных по их положению Osier- и Westerbyggd («населенная земля на востоке и западе»). Между ними, на несколько дней пути, простиралась пустыня. Главное поселение было на восточной стороне, самой цветущей и населенной. Оттуда, с размножением жителей, многие перебрались для житья в западную, еще необитаемую.

    Уже первые поселенцы осмотрели береговую черту и ознакомились с природой новой земли. Они поселились на изобильном рыбою, глубоко в землю врезающемся заливе (Fjordar, Fiaerdar). Вид берегов — пустынный и мрачный — редко представлял глазам что-нибудь другое, кроме высоких, острых и голых утесов; напротив, внутренность многих заливов, глубоко вдающихся в землю, имеет кое-где прекрасные, изобильные травою долины и летом теплый, приятный климат. Древние рассказы упоминают о западной стороне: о Лисуфьорде, Свартфьорде, Лейруфьорде и семи других заливах; их берега и луговые пространства окружены были поселениями и служили пастбищем для многочисленных стад.

    В восточной стороне эти рассказы говорят о поселенииях на Эллумленгрифьорде, самом длинном из всех известных заливов; никто не знал его конца, но по обоим берегам сколько они были известны, простиралась равнина с сочной травой; множество островков, на которых не было недостатка в птицах и яйцах их, лежали рассеянно в заливе который был узок при устье, но по мере углубления в землю становился шире; далее была обширная земля на Графесфиорде со многими островками, известная по ее теплым ключам, зимою кипящим, так что нельзя было близко подходить к ним, а летом холодным, в которых купание освежало на Эйнарсфьорде, при входе в который, на правом его берегу рос большой, богатый лужайками для стад лес; на другом его берегу был залив (vik), по имени Торвальдсвик, еще глубже вдававшийся в землю; на той же стороне перешеек Klining, далее бухта Гранвик, еще далее большой двор Даллер и в конце залива соборная церковь с селением; на Раммастадафьорде с большим королевским двором, Фоссом, принадлежащим королю Норвегии;[142] на Кетильсфьорде, заселенным совершенно; на Эйриксфьорде, где первый открывший страну, Эйрик Рауд, учредил свое пребывание; на Петерсквике с большим селением Верцдаль.

    На западной стороне Гренландии есть следы, что поселения простирались до 68 градуса широты и еще далее к северу. Самая дальняя к северу или к востоку земля, какую знали, был остров по имени Крорей, или Корее, куда ходили охотиться на белых медведей. Позади ее, сколько мог объять глаз, не видно было ничего, кроме снежных и ледяных скопов, покрывавших как землю, так и море. Но другие прибрежные острова были населены; между ними один, Ланге (длинный остров), с восемью большими крестьянскими дворами, и к западу от него четыре острова, называвшиеся Ламбеер, отчего и пролив между ними и Ланге назывался Ламбезунд; на востоке от Ланге был другой большой остров, называемый Ренсе (Rebnso — воловий остров), потому что на нем находилось много рогатого скота; там ломали лучший жировик, или горшечный камень, из которого выделывались горшки, и кружки, и такие огромные сосуды, что могли вмещать в себе от 10 до 20 тонн. Возле населенного Гериодснеса, или Гериульфснеса, между двумя утесами, Гварфом и Гвитферком, находилась Sandbamn, «песчаная пристань», общая для норманнов и купцов; была и другая, по имени Фимбурдер.

    Нa западной стороне насчитывали девяносто Byggdеr, «населенных мест, деревень», с четырьмя или пятью церквями, а в восточной число их простиралось до 190 с двенадцатью церквями; сверх того, было много монастырей, а также монахов и монахинь. Древние сказания хвалят эту страну, как самую изобильную рыбой; ее обильные травою луга облегчали содержание множества рогатого скота, лошадей, коз и овец; сыр и масло Гренландии славились по своему превосходному качеству.

    Между Исландиею и Гренландиею производились частые сношения, и из Норвегии приходили корабли в Гренландию. Тамошним поселенцам они привозили необходимые товары, особенно пшеницу, и брали за это кожи и меха, моржовый зуб, сушеную рыбу и другие произведения гренландской природы и скотоводства. Управление на острове было такое же, как и в Исландии; те же законы и судебные обряды, какие употреблялись в Исландии, имели силу и в Гренландии. Лагман, высший сановник поселения, жил на Эйриксфьорде, во дворе Братталид. Епископ имел пребывание в Гардаре, который лежал, вероятно, при Эйнарефьорде, поблизости от главной церкви поселения. Папский престол получал из Гренландии свои доходы, состоявшие из моржового зуба.

    Четыре столетия процветало гренландское поселение, При первом населении острова, на восточном и западном берегах найдены были каменные кузницы, обломки лодок и другие следы прежнего посещения этой страны людьми. Позднее, в другой, к западу и востоку пограничной с Гренландией, земле познакомились с людьми малорослыми и безобразными видом. Они жили в пещерах; их оружие составляли стрелы; лодки были из кожи, Их называли Skraelinger, по их малому (skalr) росту. В наше время они известны под именем эскимосов. Они занимают обширную и пустынную полосу земли при Гудзоновом и Баффи новом заливах, на берегах Лабрадора и на Ньюфаундленде в самой северной части Америки. Полагают, что они принадлежат к одному племени с чудью и самоедами в северовосточной Азии, потому что имеют много сходства с ними, как по телосложению, так и по языку.

    Орды этих эскимосов, может быть оттесненные на север другими южными американскими племенами, устремились в Гренландию и в 1379 году напали на западное поселение. Спустя некоторое время в восточном поселении узнали, что скрелинги заняли западное. Лагман послал войско, чтобы выгнать их. Оно не нашло там никого, ни язычников, ни христиан, только коров, лошадей и овец, совсем одичавших: вся страна стала пустыней. Такое разорение спустя несколько лет посетило и главное восточное поселение. Это известно из грамоты 1448 года папы Николая V к епископам Скальхольтскому и Голумскому в Исландии. Святой отец поручает «их попечениям гренландской церкви, уцелевшие от бедствия, постигшего Гренландию за 30 пред сим лет (следов., 1418 г.), когда прибыл сюда флот варваров из соседней языческой страны; они разорили посвященные Богу храмы и причинили общее опустошение, от которого уцелели только девять дальних приходов, прикрытых горами, с немногими жителями, изгнавшими плена и воротившимися в свои жилища».

    Из других источников известно, что некто Андрей в 1460 был отправлен епископом в Гардар в восточном гренландском поселении: он последний из 12 называемых по имени епископов Гренландской церкви, потому что после этого времени прекратились все сношения с островом; все, что оставалось еще там, предоставлено было на произвол судьбы. Зараза, известная в Скандинавии под именем «Тигровая смерть» и в XIV столетии так ужасно посетившая эту страну, также и исландские поселения, вероятно, принесла опустошения и в Гренландию и во время набега эскимосов причинила великую убыль между поселенцами, которые поэтому и не могли сделать сильного отпора неприятелю.

    В скандинавских землях, при тогдашнем их состоянии, никто и не помышлял о приходившем в упадок гренландском поселении. Исландская республика лишилась своей независимости, притом зараза истребила лучшую часть ее населения; в Швеции, Дании и Норвегии, во время Кальмарского союза, происходили постоянно внутренние смятения: для каждой из этих стран довольно было и cобственных невзгод. В это время льды в полярных странах умножились, загромоздили весь восточный берег в Гренландии и совсем загородили путь.[143]

    Долго после того она была почти совсем неизвестной землей, о существовании которой знали только из старинных рассказов. Христиан III, король Датский, напрасно велел отыскивать ее в половине XVI столетия; с той же целью Фридрих II в 1578 году посылал Магнуса Геннингсена, который хотя видел отыскиваемую землю, но не мог пристать к ней по причине льдов; наконец, в исходе того же XVI столетия, Иоанн Девис открыл западный ее берег, названный тогда Новою Гренландией. На этом берегу новые, еще существующие поселения заведены были датчанами в XVII столетии. Тогда не встречали там никаких другие жителей, кроме теперешних гренландцев, по наружным отличиям, нравам и языку родственных эскимосам на противоположном берегу Северной Америки,[144] между которыми живет еще старинное сказание, что предки их разорили поселения.

    Страшные ледяные горы, покрывающие весь восточный берег Гренландии, целые столетия уничтожали все попытки самых отважных мореходов пробраться на остров с той стороны, где, по указаниям древних саг, должна была находиться «восточная область» (так называемая Osterbyggd) со множеством заливов и цветущих поселений. Бесполезность таких попыток и негостеприимный вид всего восточного берега, не представляющий глазам ничего другого, кроме непроходимых ледяных полей, и, напротив доступность западного берега и множество встречаемых там развалин храмов и домов, с признаками когда-то возделанных полей и другими ясными следами прежнего населения, навели позднейших исследователей на мысль, что восточное поселение древних скандинавов находилось в южной части западного берега Гренландии, где теперь датское поселение Юлиансгааб; в ее пределах найдено больше всего древностей, открытых по наше время; кроме того, в лежат самые плодородные места известной до сих пор части Гренландии.

    Еще более утвердило в этом мнение путешествие в 1829 году, по распоряжению датского правительства, к восточному гренландскому берегу: на тамошних лодках успели проникнуть до острова, лежащего под 65 градусом широты, не заметив на пустынном, покрытом снегом берегу ни одной развалины и никаких других следов прежнего населения. Впрочем, предпринимаемые до сих пор исследования, кажется, не совсем достаточны для понятия точных и решительных выводов по этому вопросу. Может быть, последующее время сообщит нам о том числе много пояснительных сведений.

    В восточную часть острова старинные исландские рассказы переносят главное гренландское поселение. Если хотели плыть в Гренландию, отправлялись от Снефьяльдова ледника на северо-западном исландском берегу под 65 градусов северной широты и ехали в прямом северо-западном направлении; когда же со временем лед начал затруднять эти поездки, держались такого направления только в начале плавания и потом уклонялись немного к юго-западу, потом опять к северо-западу и в двое суток прямым путем достигали главного места гренландского поселения. Так, по самым древним дошедшим до нас показаниям морского пути, плавали в старину в Гренландию, пока полярные льды не двинулись с севера и до того скопились на половине дороги между Исландией и Гренландией, что без явной опасности нельзя было плавать старым путем.

    Впрочем, древние рассказы говорят о диких, невозделанных пустынях между восточным и западным поселениями; они согласуются с показаниями гренландцев, обитающих на восточной стороне, что их родина на самом юге; но там повсюду утесистая, обнаженная и бесплодная страна, совсем нельзя видеть значительно больших долин и нет никакой особенной растительности. Замечательно, что между гренландцами ходит сказание о чужеземцах на восточном берегу острова.

    В наше время английский мореход, Скоресби, успел объехать этот берег до 75 градуса северной широты. Он сначала вошел в Ледовитое море и плыл до 81 градуса: там льды представили неодолимые препятствия дальнейшему плаванию к северу; тогда Скоресби взял направление к юго-западу и 4 июня 1822 года достиг восточного берега Гренландии под 74°43 "северной широты; оттуда он продолжал плаванье к югу пдоль берега и заметил во многих местах следы жителей и хижин, видел холмы, похожие на северные курганы, кости людей, собак и оленей, но ни одного живого существа, кроме белых зайцеп, птиц и насекомых. В июле жара была необычайно сильной в долинах; во многих местах виделась высокая, в изобилии растугиая трава, так что нашли эту страну не совсем недостойной такого названия, которое она получила от первых открывших ее мореплавателей. Но уже 23 августа, когда Скоресби находился под 69 градусом, многие признаки возвестили близкий приход зимы. Он думает, что если бы мог посвятить больше времени на исследование этого берега, то получились бы более достаточные открытия о древнем «восточном поселении». Может быть, будущий смелый и опытный путешественник или какие-нибудь изменения в полярных льдах помогут определить точнее, как далеко простираются следы прежних поселений на восточном берегу и около внутренних его заливов; в противном случае, вынуждены будем предполагать местом прежнего «восточного поселения» самую южную часть западного бере-гл, где сохранились многочисленные памятники того могучего народа, который в древнее время отважился населить и нозделывать страшные пустыни Гренландии с таким успехом, которого не могут добиться новые поселенцы при всей обширности их сведений и способов.

    Главную пищу скандинавам доставляло скотоводство, оттого и искали они изобильных пастбищ внутри страны. Напротив, первую цель новейших поселений составляет торговля; при поселении выбираются удобные местности вблизи морей, где мох да голые утесы покрывают землю. Сверх того, у скандинавов не было обыкновения, возникшего только впоследствии, населять новооткрытые страны отребьями общества или, в лучшем случае, наемными, зависимыми толпами, которые, вселяясь в поселение за чужой счет, должны были иметь в виду одну только существенную прибыль своих хозяев и состоять в их полном распоряжении.

    Но в старину причиной переселений или путешествий в чужие края было размножение народа, не соразмерное со способами пропитания, доставляемыми страной, неудовольствие на ход дел на родине или любовь к странствиям; выселялись лучшие люди, которые искали себе отечество и находили его везде, куда ни приезжали; могли отнимать силою оружия возделанные уже страны у народов юга или, в случае нужды, вести из-за того упорную борьбу с суровой и дикой полярной природой. Предоставленные самим себе, с полной свободой в действиях, они умели пользоваться всеми способами пропитания, какие предлагала земля; всякое завоевание, сделанное за счет дикой страны, было их владением, их недвижимой собственностью (Odal), за которую никто не облагал их ни оброком, ни рабской зависимостью. Так получили начало Исландская республика и Гренландские поселения, свободные общины независимых людей, не стесняемых никакою монополией и признававших обязательными для себя только те законы, о которых условились добровольно друг с другом, для ограждения мира и права.


    Глава девятая

    Поездки скандинавов в Северную Америку (Winland)

    В числе людей, прибывших для поселения в новооткрытую Гренландию с Эйриком Раудом, сага упоминает о Херюльфе Бардарсоне, который построил себе жилище на мысе, названном, по его имени, Херюльфовым мысом. Его сын, Бьерн Херюльфсон, прекрасный и способный на все человек, по обычаю викингов, всегда выезжал в морские набеги на собственном корабле и имел обыкновение проводить одну зиму на чужбине, а другую — у отца, в Исландии.

    Воротившись однажды летом в Исландию, он узнал, что его отец переехал весною в Гренландию с Эйриком Paудом. Это известие очень не понравилось Бьерну; он, не разгружая корабля, решился тотчас же отыскивать новую землю, чтобы, не отступая от своей привычки, погостить зиму у отца. Ни он, ни кто другой из его спутников еще не плавали пали по Гренландскому морю. Однако ж, хотя эта дорога была вовсе не знакома для них, они смело отправились в тy сторону, куда указали им в Исландии.

    Когда они вышли в открытое море и потеряли из вида берег, подул сильный северный ветер с густым туманом и грозой. Путешественники не знали, куда едут. Таким образом, ветер носил их многие дни до тех пор, пока буря не утихла, солнечные лучи разогнали туман и можно было различить стороны небосклона. Они опять распустили паруса и после полусуточного плавания увидели незнакомую землю; на ней росли леса, кое-где виднелись небольшие высоты, но не горы; они рассуждали, какая бы это была земля, но ничего не могли придумать; что это не Гренландия, они заключали из того, что признаком ее должны быть покрытые снегом горы, как им сказали.

    Они повернули корабль, направили его влево и, после двухдневного путешествия, опять увидели землю, подъехали к берегам и нашли, что это ровная, вдалеке покрытая деревьями страна, Бьерн не счел полезным приставать к этим чужим и незнакомым берегам, потому они опять повернули корабль, вышли с юго-восточным ветром в море и спустя три дня заметили, что опять возвращаются к земле. На этот раз они увидели возвышенную страну с голыми утесами и первобытными горами, покрытыми снегом; она показалась им совершенно бесплодной, почему и не могли считать ее Гренландией. С тем же ветром, оставляя слева от корабля виденные страны, они в третий раз вышли в море; ветер подул сильнее, и они должны были подобрать несколько парусов, чтобы не плыть сильнее, нежели сколько могли выдержать их суда и снасти. После быстрого четырехдневного плавания они приблизились к четвертой земле, которая более всех, ими виданных, походила на Гренландию, судя по рассказам об этом острове. Они взяли направление к берегам и высадились на одном мысе; это был мыс Херюльфа, где отец Бьерна поставил себе новое жилище.

    Уже первый взгляд на карту, сначала по направлению того ветра, который унес Бьерна к югу в открытое море, на половине дороги между Гренландией и Исландией, и потом другого, пригнавшего его к Херюльфову мысу, показывает нам, какие неизвестные земли оставались слева от Бьерна: это были берега Северной Америки, открытые им на обратном пути. Молва о его поездке и неизвестных землях в далеком море не умерла в Гренландии, но разнеслась по Исландии, а оттуда по всему скандинавскому северу. Думали, что Бьерн совсем нелюбопытен, если не умел ничего сказать об открытых странах и не собрал никаких сведений об их свойстве; он слышал к себе упреки за такую оплошность.

    Теперь часто шла речь о поиске земель, и Лейф, сын Эйрика Рауда, открывшего Гренландию, высокий, сильный человек с гордою осанкой, но очень умный и скромный, решился найти новые земли и исследовать их лучше Бьерна. Он купил для дальнего путешествия корабль Бьерна и с 35 смельчаками, в числе которых многие были спутниками этого путешественника, вышел в море и после счастливого плавания увидел землю: это была та самая земля, которую нашел Бьерн после двух первых.[145]

    Лейф пристал к берегу, чтобы осмотреть страну. Трава там не росла; высокие, покрытые снегом горы виднелись в глубине ее; от них простирались небольшие обнаженные отроги до морского берега; вся страна походила на каменистую отлогость (Stenbaell) и казалась совершенно бесплодной, какой позднейшие путешественники описывают землю выше Канады, между Гудзоновым заливом и морем; в наше время она называется Лабрадором, или Новою Британией; по ее природе Лейф Эйриксон дал ей название каменистой земли, Хеллуланд. Оттуда опять вышел в море и приблизился к ровной, покрытой лесом земле с низкими берегами. Он подъехал к ней, бросил якорь близ берега, вытащил судно и с несколькими спутниками отправился осматривать землю. Везде, куда ни ходили, был белый песок. Они назвали ее лесною страной (Markland). Сев на суда, с северо-восточным ветром они поплыли опять и, после двухдневного плавания, подъехали к острову, примыкавшему с северной стороны к твердой земле, высадились, огляделись и, проходя по острову, заметили на траве росу, которую взяли в рот и очень были удивлены ее необыкновенной сладостью: они думали, что никогда не отведывали ничего столь сладкого; медовая роса была для них новостью. Наконец они поплыли по заливу между островом и мысом, выдающимся с твердой земли к северу; они взяли направление к западу вокруг мыса, подплыли на веслах к земле в том месте, где изливалась в море небольшая река, вытекавшая из лежащего выше озера; было время отлива, и их длинное судно село на мель; но с нетерпения побывать на противоположном берегу, не размышляя долго, они перепрыгнули на землю; когда же настал прилив и вода снова поднялась, взяли лодку и на веслах подошли к судну, потом отвели его в озеро, о котором упоминали мы, и стали там на якорь, как в безопасном месте. Потом перенесли на землю свои вещи и поставили маленькие шалаши для ночлега. Наконец решились перезимовать там и выстроить большое жилье.

    В реках нашли множество рыбы, особенно семги, больше обыкновенной, какая и теперь попадается в Северной Америке у берегов Атлантического океана. Погода стояла теплая, плоды были очень вкусны; травы не много; но так; как морозов не случалось зимой, то не нужно было заготавливать на зиму сено для скота; вообще страна показалась прекрасною для северных жителей. Когда постройка дома была окончена, Лейф разделил своих людей на два отряда, из которых один остался при жилище, а другой отправился для осмотра страны. Однако ж они не уходили слишком в глубину страны и всегда могли вернуться к вечеру домой.

    В этом странствии они нашли поля пшеницы, без сомнения, везде в Америке дико растущего маиса, потом встретили деревья, обратившие их внимание, вероятно, своею красотой, может быть, особенную породу берез или других деревьев, наполняющих леса Америки; но ничто не было так удивительно для северных обитателей, как открытие винограда, разные рода которого растут в Северной Америке, особенно в Виргинии, но известиям позднейших путешественников. Оттого-то они и дали сгране имя Winland det goda, добрая виноградная земля: так называют ее саги, намекая на плодородие ее.

    Они заметили также, как особенную странность, что тамошние дни сравнительно дольше, нежели в Гренландии и Исландии. Известно, что, с приближением к экватору, зимние и летние дни становятся одинаково долги, но в северных странах, с приближением, к северу, замечается обратное. В Винландии, где поселился Лейф со своими спутниками, солнце в самый короткий день всходило около половины восьмого часа и заходило около половины пятого. Это бывает почти под 41 градусом северной широты, следовательно, в соседстве Нью-Йорка или в области Бостона, где во время зимнего солнцестояния день продолжается 9 часов.

    Все обстоятельства, взятые вместе, намекают, что береговая земля теперешних Соединенных Штатов и «Винланддет года» — одно и то же и что путешествия скандинавов простирались от Лабрадора мимо Terre Neuve, или Ньюфаундленда, до берегов Виргинии. Первое описание Гренландии, называемое Geipja, говорит о большом заливе[146] между Винландией и Гренландией и подразумевает Баффинов пролив, между самой северною частью Америки, с проливом Девисовым, который, по словам описания, ведет из обширного моря, объемлющего весь мир; на юг от Гренландии лежал Хеллуланд, иначе земля скрелингов, и недалеко оттуда, южнее, находилась «Винланд дет года». Точнее, как замечено и другими, в это древнейшее время нельзя было определить твердую землю Северной Америки. Еще поныне дикая земля эскимосов простирается до Ньюфаундленда, или до 50 градуса широты, а на юге ее начинается более ровная, теплая и плодоносная береговая страна, принадлежащая Соединенным Штатам.

    Итак, за 500 лет до Колумба скандинавские викинги плавали в новую часть света,[147] собирали виноград, рубили виноградные и другие деревья для нагрузки судов, привозили и другие произведения Америки. Торвальд Эйриксон, брат Лейфа, первого плавателя в Винландию, сделал вперед всех после него поездку туда с 30 товарищами, отыскал шалаши Лейфа и построенный им дом, стал жить там и пробыл два года. В первое лето объехал он прибрежнут страну с западной стороны, нашел ее везде прекрасной и богатой островами и шхерами, берега низкие и повсюду покрытые песком, как и ныне описываются берега Америки. Но нигде не открывал он следов людей или животных; на одном только острове, лежащем на западной стороне заметили деревянный хлебный амбар, единственное строение человеческое, какое видели там.

    На следующее лето Торвальд осматривал землю с востока и с севера и прибыл в устье залива, обставленное лесистыми горами; он пристал там к выдававшейся в море косе. Прекрасное положение этого места так полюбилось ему, что он решился на будущее время поселиться тут. Он вошел глубже в залив; там впервые нашли две кожанные лодки и встретили толпу туземцев, очень малорослых, по чему северные пришлецы и назвали их Skraclinger, маленькие люди. В бою с ними Торвальд был опасно ранен стрелой. Чувствуя, что рана принесет ему смерть, он сказал товарищам: «Ради всего святого, советую вам собираться в обратный путь, а меня отнесите на тот мыс, который показалось мне удобным для моего жилища: пусть сбудутся мои слова, что там пожил бы я долго. Похороните меня на том месте, поставьте в голове и ногах у меня по кресту и тогда называйте этот мыс Крестовым мысом». Так и поступили они, потом поехали отыскивать товарищей Лейфа, оставшихся в шалашах, перезимовали там, а весной нагрузили корабль виноградом и виноградными кустами и воротились в Гренландию.

    Превосходные произведения, привозимые из Винландии, и все другие преимущества тамошней природы, по описанию первых плавателей туда, пробудили во многих желание разбогатеть и прославиться через путешествие в эту страну, а другим внушили намерение завести там поселение.

    Торфинн Карлсефни, богатый и знатный человек, с отцовской стороны, по нисходящей линии, потомок Бьерна Иернсиды,[148] переехав из Норвегии в Гренландию, жил некоторое время у первого путешественника в Винландию, Лейфа Эйриксона, и женился на вдове его брата Торбьерни, Гудрид; в то время много говорили о поездках в Винландию, и он решился поехать туда, взял с собой жену, 60 человек товарищей, также пятерых женщин, с разными домашними принадлежностями, чтобы основать в Винландии скандинавское поселение. К нему присоединилось много других; при отъезде из Гренландии Торфинн был начальником трех кораблей и отряда из 140 человек. Они везли с собой разный домашний скот и условились разделять поровну будущие блага.

    Они доехали счастливо до «Винланд дет года»; отправившись с западной, ненаселенной стороны Гренландии, они плыли все к югу до тех пор, пока не увидели землю, объехали весь берег Хеллуланда и Маркланда, хорошо осмотрели страну и ее внутренние воды и дали название всем местам. Они устроились для жизни там же, где были шалаши Лейфа. В новой земле поселенцы нашли горные высоты, пышно одетые виноградными кустами и гроздьями, изобильные разной рыбой воды, полные дичи леса, для скота тучные пастбища.

    На первый же год их поселения вышли из лесов большие толпы скрелингов; беличьи, собольи и другие меха они меняли у поселенцев на молоко и красное сукно, которое повязывали себе на головы; больше всего хотели приобретать оружие, но Торфинн запрещал давать его и для безопасности от нечаянных нападений обнес свое жилище палисадником, или дощатым забором. Меховая торговля некоторое время шла мирно. Но когда один из скрелингов был изрублен за то, что хотел завладеть каким-то оружием, завязалась ссора; случались стычки между туземцами и поселенцами.

    Наскучив наконец такой беспокойной и небезопасной жизнью, Торфинн нагрузил корабль дорогими мехами, виноградом и виноградными кустами, также и другими ценными произведениями и, после трехлетнего пребывания, вернулся с женой и домашними в Гренландию,[149] ездил оттуда в Норвегию и потом, поселившись в Гренландии, был родоначальником великой и многочисленной семьи.[150]

    Другой опыт образования поселения в новой земле не удался, по причине постыдных дел одной женщины и возникших из-за того разногласий между самими поселенцами. После этого времени, в дошедших до нас старинных сагах, реже говорится о поездках в Винландию. Отдаленность его препятствовала более многочисленным переселениям. туда и сохранению связей со Скандинавией, а небольшому поселению с немногими храбрыми людьми было бы трудно удержаться там надолго против многочисленной толпы туземцев. Со всем тем есть признаки, что скандинавские поселенцы еще долго там находились и поездки туда не прекращались в течение многих лет.

    Достоверные исландские сочинения сказывают, что епископ Йон, родом саксонец или ирландец, целых четыре года проповедовавший христианскую веру в Исландии, отправился с такой же целью в Винландию в 1059 году. Спустя 62 года после нею (в 1121 году) предпринимал путешествие туда, с такой же целью, первый гренландский епископ Эйрик, природный исландец. Епископ Йон нашел в Винландии мученическую смерть от рук тамошних язычников, но сначала многих из них обратил в христианство. Успехи поездки Эйрика и судьба, постигшая его в Винландии, не известны: он более не возвращался.

    Но вот что замечательно, по сличении с этими исландцами известиями: в позднейшее время, по открытии Колумбом новой части света, в Северной Америке, к югу от мыса св. Лаврентия, нашли землю Гаспе, или Гаспезию, с жителями-индейцами, которые отличались от других более кроткими нравами и еще до пришествия проповедников почитали крест священным символом: по сказанию их, был принесен к ним достойным человеком, который этим избавил их землю от заразительной болезни.

    Кроме Америки, не могло быть другой неизвестной западнои земли, упоминаемой в древних памятниках сканавской, словесности. Самые достоверные саги Исландии рассказывают, что один исландец, Гудлейф Гуннлаугут в конце царствования Олафа Святого, на западном берегу Исландии застигнут был сильною и продолжительной бурей. Она занесла его очень далеко на юго-запад, и наконец перед норманнами явилась неизвестная страна, жители которой были дикари, говорившие неизвестным языком. Они подошли к кораблю в великом числе, одолели Гудлейфа и его товарищей и связали их. По телодвижениям и долгим совещаниям дикарей, пленники могли заключить, что они спорили о том, убить ли иноземцев или сделать рабами.

    Во время совещания, когда судьба пленных не была еще решена, сошел на берег какой-то знатный старик, которого все дикари приняли с уважением. Он говорил с исландцами на их северном языке, спрашивал о Турид и ее брате, сильном годи Снорри в Исландии, но не хотел им сказать своего имени и запретил разыскивать его, потому что тамошние жители дики и свирепы и на берегах нет пристани. Вручив исландцам кольцо и меч, он просил их доставить эти вещи Турид и ее сыну, когда воротятся домой Гудлейф отвез подарки; в Исландии заключили, что этот старик — опальный скальд, Бьерн Брейдвикингакаппе; он любил Турид, за что и подвергнулся гонениям ее мужа и брата, принужден был покинуть остров в 998 году и после этого никогда не возвращался туда[151]

    В Скандинавии, Исландии и на Оркадских островах рассказывали также об Ирландии Великой, называвшейся также Землей белых людей: она лежала на море, к западу от Ирландии, по словам саги, на шесть дней пути от нее неподалеку от «Доброй Винландии». В эту Землю белых людей,[152] при одном морском путешествии, занесен был бурей викинг Аре и нашел там своих земляков, которые узнали его и приняли так ласково, что он остался у них.

    В те времена все силы, все помыслы викингов были устремлены преимущественно к Англии, Ирландии и Шотландии; они ездили в южные известные края, лежавшие в соседстве с этими странами. Это обстоятельство, также незнакомые воды и дальность пути отвлекали внимание от новых открытий до тех пор, пока не утратились всякие сведения о новой земле, и только сага сохранила о ней упоминание. Кажется, однако ж, что неясные слухи о норманнских открытиях перешли и во французскую Нормандию,[153] а оттуда, благодаря сношениям с Италией, в торговые итальянские города[154] и, может быть, пособили соединиться предположению о дальних и неизвестных землях на западе.[155] По крайней мере верно, что северная часть Америки, спустя несколько столетий открытая Колумбом, найдена еще в конце X века скандинавскими викингами и, кажется, еще в XII веке была населяема скандинавскими поселенцами.

    Новейшие путешественники обращали внимание на курганы, открытые в Северной Америке, очень сходные с теми, которые попадаются в Скандинавии, России и Татарии; в них найдены различные сосуды такой работы, какая вовсе не известна туземцам. Там же встречаются земляные валы и другие остатки укреплений; устройство их предполагает некоторую степень образованности и искусства, чего совсем не заметно между индейскими племенами. Открыты также утесы с высеченными на них неизвестными начертаниями. Однако ж эти и другие североамериканские древности еще мало исследованы и не могут служить для более точных объяснений.

    Глава десятая

    Поездки скандинавов в Бьярмию

    Еще задолго до открытия Гренландии и Винланда, в то время, когда населялась Исландия, древние скандинавы плавали в самые северные страны, лежащие на Ледовитом море, к берегам Белого моря и богатой Бьярмии. Отер, знатный норманн, живший дальше всех норвежцев на севере, в Халогаланде, во второй половине IX века прибыл в Англию, некоторое время находился ил службе короля Альфреда и описывал этому любознательному королю положение своего отечества: «Выше Халогаланди земля простиралась еще дальше на север, но уже не имели обитателей, исключая нескольких финнов (лапландцев), местами там проживавших; они зимою стреляли зверя, летом ловили рыбу и вообще вели такой образ жизни, какой и в наше время ведут лапландцы, жители Финнмарка»,[156]

    Однажды, продолжал рассказывать Отер,[157] ему хотелось разведать, как далеко земля простирается на север и живут ли за пустырем люди. Он поехал вдоль берегов; во все продолжение плавания направо от него была пустыня, налево — открытое море. Спустя три дня он заехал в такую даль на север, куда редко заезжают китоловы. В том же направлении он плыл еще три дня. Тогда то ли суша стала отходить к востоку, то ли море вдалось в землю — он не смог решить, знал только, что там он дожидался северo-западного ветра. Четыре дня потом он плыл к востоку вдоль берегов и должен был поджидать прямого северного ветра, потому что теперь земля ли стала сворачивать к югу, то ли море вдалось в нее — он опять не знал этого. Он плыл пять дней в направлении к югу.[158] Тогда вошел он глубоко в землю, в устье большой реки.[159] Во все плавание, со времени отъезда из отечества, он не видел ничего другого, кроме пустынного берега, никаких признаков населения, только кое-где несколько рыбаков, охотников и птицеловов, которые были финнами. Такого же качества он нашел и землю трефинниев (в которой заключается Русская Лапландия; на старинных картах называется она «Терские лопари», а в древних источниках — Треннег). Но на большой реке он встретил народ, называемый бьярмийцами: язык их походил на финско-лапландский, как ему показалось. Они пришли к нему на корабль и рассказывали многое как о своей земле, так и об окрестных странах и племенах;[160] но он не знал, что было истинного в их рассказах, потому что сам никогда не видал этих земель. Он хотел бы узнать природу этих северных стран, но сперва ходил бы туда за моржами Их зубы приносили очень благородную кость,[161] а кожа очень хороша для корабельных канатов.[162] Эти животные менее других китов, длиннее семи аршин. Напротив, на его родине превосходное китоловство: там водятся киты в 48 аршин длины; самые большие были в 50 аршин. Он говорил, что шестью гарпунами[163] он убил шестьдесят штук в два дня.

    Отер нашел у бьярмийцев хорошо обработанную землю, с признаками населенности и земледелия. Саги говорят о богатстве ее в серебре, золоте и драгоценных вещах; оттого стала она целью путешествий викингов, после того как узнали самые северные пределы Норвегии и, обогнув их, нашли дорогу в эту славную землю. Эйрик Кровавая Секира и Харальд Серая Шкура, отец и сын, оба получили известность по их путешествиям в Бьярмию. «Славный в дальних краях победитель королей обагрил кровью свог меч на востоке: я видел тогда людей Бьярмии, бегущих к северу от пылавшей деревни; вождь-миротворец сниска добрую славу в этом походе… Молодой король воевал на берегу реки Вины». Так скальд, Глумер Гейррасон, воспевал молодого Харальда Серая Шкура, который на берегу реки Вины сражался с бьярмийцами, победил их, опустошил Бьярмию и получил огромную добычу.

    Когда Харальд Харфагр послал в Бьярмию Хаука Габрока и Вигарда с двумя кораблями, для покупки тамошних драгоценных мехов, повстречались им в Гандвике (Белом море) Бьерн и Сальгард, посланные туда же шведским королем Эйриком Эмундсоном. Знаменито также путешествие Карл в эту страну. Он был жителем Халогаланда и числился между богатыми и знатными людьми при дворе Олафа Святого (Харальдсона). Король послал его в Бьярмию на хорошем корабле, нагруженном товарами; они условились вместе вести торговые дела и поровну делить барыши. К Карли присоединился брат, Гуннстейн, богатый и знатный человек, также накупивший для себя товаров. Участие в поездке принял славный Торир Собака, снарядивший большое и длинное судно с экипажем из 80 человек; все это были его домашние. Торир Гуннстейн и Карли положили между собой такой уговор, чтобы выгоды, приобретенные в этой стране, делить поровну между судами, а товары каждому оставлять при себе.

    Подобно грекам древнейшего времени, северные викинги вели сообща и торговлю, и морские набеги; иногда отправлялись они в морской набег, иногда в торговое путешествие, нередко в одно и то же время занимались тем и другим ремеслом. В этом случае было у них обыкновение на берегу, где пристали, сначала заключать перемирие с жителями для торга или обмена товаров, а по окончании сделок и положенного для того часа мир прекращался и за торговлей следовала война.

    На такое соединение торговли с морским разбойничеством намекает также уговор названных нами путешественов в Бьярмию. После счастливого плавания, в продолжение которого редко бывали вместе, однако ж всегда имели сведения друг о друге, они прибыли в Бьярмию, вошли в у Вину и пристали к одному торговому городу. Тотчас началась торговля; все предлагавшие деньги или товары в замен получали достаточно других товаров. Когда время, положенное для торговли, прошло, они опять спустились в реку с полным грузом беличьих, собольих и бобровых мехов и нарушили мир с жителями. Переплывая устье реки у выхода в открытое море, они съехались вместе и совещались. В Бьярмии существовал такой обычай: в случае смерти богатых людей их деньги, драгоценности и другое движимое имущество разделялись между покойниками и наследниками; покойники получали половину или третью часть, иногда и меньше; это имущество относили на святое место в лесу, где складывали его в кучу, смешивали с землей, иногда строили над этим местом свои дома. В лесу, неподалеку от устья реки Вины, стоял храм, где, как было известно, находилось много таких насыпей со спрятанными там драгоценностями. Туда хотели проложить себе путь викинги и попытаться достать эти сокровища, хотя бы жертвуя жизнью.

    Поздним вечером, перед наступлением ночи, они опять пристали к земле: одни остались стеречь суда, прочие пошли по равнине к лесу. В голове шел Торир Собака, лучше всех знавший страну; Карли с братом Гуннстейном составляли задний отряд. Тихо продолжали они идти большим лесом; но, чтобы не заплутать на обратном пути, сдирали бересту на деревьях для отличия от других. После полуночи они вышли на широкую поляну в лесу; небольшое место на ней было огорожено тыном с крепко заколоченными воротами; тут был храм Юмалы, божества бьярмийцев. Шестеро туземцев стерегли по ночам это укрепленное место, по двое на каждую треть ночи. Случилось так, что к приходу викингов люди, сторожившие до тех пор, ушли домой, и на место их еще никто не пришел. Торир Собака тотчас бросился к укреплению, прицепил вверху свою секиру, всей силой руки поднялся по ней и таким образом перелез через ворота с одной стороны, между тем как Карли перелез с другой с такой же ловкостью и силой. Потом подняли они запор с ворот и отворили их для своих товарищей В земляных кучах они нашли великое множество серебра и золота, и каждый брал, сколько мог унести.

    Посреди храмового двора сидел на троне истукан Юмалы. На коленях у него стояла серебряная чаша, наполненная деньгами, а на них висела драгоценная золотая цепь. Торир Собака взял себе эту чашу, а Карли, чтобы достать цепь, взмахнул секирою и перерубил ленту, которой это украшение завязано было на затылке истукана. Удар был такой сильным, что вместе с цепью слетела со страшным стуком и голова Юмалы. В то же мгновение пришли на поляну сторожа, услышав стук и увидав, что случилось, затрубили в рога. Тотчас на звуки их отвечали пронзительно другие рога, трубивши тревогу вдали; едва только викинги вошли со своей ношей и лес, как послышался шум; они догадались, что жители проснулись, и спустя несколько минут заметали за собой погоню; бьярмийские воины бежали за ними со страшным криком и в короткое время были слышны везде в лесу. Однако навьюченные тяжело викинги убежали с добычею счастливо; их спасение казалось настолько удивительным даже для них самих, что они (или сказание) присваивали его чарам Торира Собаки, в бытность свою в Финнмарке научившегося тому у какого-то финна, опытного в чародействе.[164]

    Путешествия, приносившие столько богатства, соблазняли многих к поездкам в эту славную, по сказаниям, землю, для обмена драгоценных товаров или для добывания богатств по способy викингов. Саги наполнены рассказами о том; во многие из них вмешались вымыслы и чудные приключения, Они относят эти путешествия частью к весьма древнему времени: известие о поездке Отера, хотя, по-видимому, показывает в нем первого мореплавателя, объехавшего Нордкап и нашедшего дорогу в Белое море, однако намекает, что бьярмийцы не есть для него неведомый народ, что берега их были известны как отечество моржей, а это дает понять, что еще прежде существовали сношения с этой страною и имелись сведения о произведениях природы и искусства, получаемых оттуда.

    Великая река Волга, пересекавшая большую часть Европейской России и после 4500 верст течения впадающая в Каспийское море, почти везде судоходна — от устьев до истоков своих в Тверской губернии Посредством этой реки в позднейшее время Тверь, Казань и Астрахань вели важную торговлю с Персией и другими местами Азии, и еще поныне Волга служит купцам Армении для обмена персидских товаров на европейские из Санкт-Петербурга. Она в своем течении, в числе других судоходных рек, принимает и Каму, из которой по Витере, Колве и Вышукре плывут в Вогулъку, а оттуда через горный кряж, называемый у русских Печорским волоком, длиной до 4 верст, в Печору, текущую в Ледовитое море, соединенное таким образом с Каспийским. Другой водный путь частью этими же речками, также Камой и Вычегдою, соединяет Каму с Двиной, впадающей в море у Архангельска; сухим путем переезжают с полверсты (Бухонинский волок).

    На этих реках, между Белым морем, Волгою и Уральским хребтом, лежала прежняя Пермская страна, или Бьярмия, славившаяся богатством, торговлей и могуществом. На юге ее, на восточной стороне Волги, жили булгары, многочисленный и сильный народ, которого несколько племен, отделясь от прочих, перешли Дон и Днепр и в V, VI и последующих веках вели кровопролитные войны с Восточной Римской империей, отняли у нее Мезию и Дакию, где поселились и оставили памятники своего имени в названии Болгарии, уцелевшем и поныне. Этот народ не менее важен по торговле, как и по военным делам. Он возделывал землю, занимался ремеслами и по положению страны находился в обширных торговых сношениях как с севером, так и с югом

    Волга и Каспийское море открывали булгарам путь и страны, лежащие на юге и востоке от Каспийского и Аральского морей, в Персию, Бухару и Индию; близость Дона и Черного моря облегчала торговлю с Греческой империей и Италией; Вятка, Кама и соединенные с ними реки приводи ли болгар в сообщение с Северной Европой, а верхнею Волгой они сохраняли связь с западными и северо-западными племенами России. Арабские писатели говорят о Булгаре, Булгарском городе на Волге (в шестнадцати милях на юг от Казани), как о цветущем и торговом месте, пока он не пришел еще в упадок после жестокого вторжения русских и 968 или 969 годах. Развалины его показывают еще следы башен, каменных домов, гробниц и большей частью арабских надписей. Через этот город проходили произведения Южной Азии в Пермь, Бьярмию северных саг, а оттуда через него же произведения севера в Азию: он был складочным местом, где южные товары обменивались на северные. Выше Булгара начиналась земля бьярмийцев: главным складочным местом ее была великая древняя Пермь («Великая Пермь» — название города в русских летописях. Малая, ныне так называемая Пермь лежит к югу от прежней, при впадении в Каму реки Чусовой), теперь Чердынь, небольшой и неважный городок на Колве, где остались еще развалины древнего города. Туда приходили из Булгара серебро и золото Азии, персидские и индийские товары и обменивались на драгоценную рухлядь (пушной товар) Сибири, на беличьи меха и другие товары, доставляемые с Дальнего Севера.

    Последними звеньями в этой цепи торговых сношений далее к Ледовитому морю, были торговые места при истоках Печоры и Двины. Доказательством оживленной торговли, которая прежде производилась в этих странах и этим путем, служат золотые и серебряные монеты и металлические дощечки с куфическими или древнеарабскими надписями, выкапываемые там из земли, также и оставшиеся развалины древних стен и рвов; потому что не только на Печорe, но особенно вблизи древней Перми, находили множество монет древнейших арабских халифов, в могильных насыпях, лежащих во множестве в окрестностях этого города; кроме того, развалины древних укреплений и валов не встречаются в такой многочисленности нигде в России, как в Пермии, или Бьярмии; еще до новейшего времени сохранились на Бухонинских высотах остатки деревянных мостов, построенных, по старинным сказаниям, древними бьярмийцами для удобнейшей доставки товаров в то время, когда эти люди вели обширную торговлю; вместе с тем найдены и другие остатки прежних зданий, показывающие, как думают, благосостояние и населенность, которые едва ли могли быть достигнуты иначе, чем торговлею.

    Стало быть, источники богатства в золоте, серебре и других драгоценностях привлекали в эти страны викингов и купцов и заставляли предпринимать путешествия в Бьярмию, столько прославленную ими на севере. Не подвержено никакому сомнению, что бьярмийцы принадлежали к обширному чудскому племени;[165] но нельзя утверждать с такой же вероятностью, что Бьярмия была не только древним государством, но и сосредоточением различных чудских племен или, по крайней мере, какого-нибудь одного из них, Разбросанность чудского народа по Европе и по Азии,[166] кажется, указывает на насильственные потрясения и перевороты, постигшие его в старину; но едва ли можно определить с точностью место прежней родины: для самого древнего времени вовсе нет сколько-нибудь точных сведений о семействах, принадлежащих к этому племени, потому что они исстари занимали незнакомый север Европы и Азии. О бьярмийском государстве известно, что оно пало около 1236 года во время вторжения Чингисхана и его монгольских орд в Северную Европу, а потом было покорено царем России Иваном Васильевичем в конце XV века.

    Незадолго до вторжения монголов изрублены были в Бьярмии все седоки одного торгового корабля, прибывшего туда из Халогаланда в Норвегии, Тогда два подручника норвежского короля, Хакона Хаконсона, с четырьмя сильно вооруженными кораблями отправились в землю бьярмийцев, для отмщения им и их государю за убийство своих земляков. Мечом и огнем опустошили они Бьярмию и сделали богатую добычу, состоявшую особенно из серебряных монет и дорогих мехов. Это путешествие в Бьярмию, случившееся в 1222 году, — последнее, о котором упоминают древние северные памятники. После того прекратилось всякое мореплавание в Белое море; более трех веков этот торговый путь оставался неизвестным, пока, во времена королевы Марии Стюарт и Елисаветы, не нашел его снова Ричард Ченслер в 1553 году и не сделал Архангельск доступным для английской торговли; но еще за 700 лет до него этот путь был открыт скандинавскими викингами и почти четыре столетия носил их военные флотилии и торговые суда.[167]

    Глава одиннадцатая

    Набеги и торговые отношения скандинавов, особенно шведов, в восточные страны и основание Русского государства варягами

    Чем была Чердынь, или Великая Пермь, для народов, обитавших на Ледовитом море и в Уральских горах, тем же для Прибалтийских стран был Хольмгард северных саг, город, лежащий близ берегов Балтийского моря в Гардарике, или России, — по всей вероятности, Новгород, а по мнению других — старинный город, или пристань, Ладога, на Ладожском озере; но последнее место, однако ж, было, вероятно, Альдейгьюборг (Aldeigjuborg) старинных саг. В сагах повсюду читаем о торговых поездках в Хольмгард; попадают даже рассказы о скатертях и золотых коврах, о золотых тканях и других драгоценных товарах, покупавшихся для северных королей в Хольмгарде.[168]

    У арабских писателей[169] также встречаются следы торговли, производимой булгарами по верхней Волге с племенами северо-западной России,[170] Они говорят о земле Вису, лежавшей высоко на севере, к востоку от Варяжского, или Балтийского, моря, на три месяца пути от Гога и Магога,[171] на таком расстоянии и от Булгара, внутри или позади седьмого климата, в котором живут также варяги и югры, в той северной широте, где летом, нет ночи, а зимой нет дня, стоят жестокие морозы, и если люди из земли Вису придут в страну булгаров, то несут с собою такого холода, что воздух вдруг переменится и станет ужасная стужа, всякая, растительность гибнет, даже посреди лета; оттого булгарь знавшие о том, не пускали в свою область ни одного чел века из Вису (так назывался этот народ). В его страну бул-1 гарские купцы привозили клинки для мечей[172] и много других товаров и брали оттуда беличьи меха, особенно бобровые и собольи. По причинам, имеющим очень важные основания, в наше время один остроумный исследователь полагал вероятным, что загадочные «вису» арабов тоже что племя весь Русских летописей, которое жило на севере от Новгорода, около Белого озера, и считалось в числе племен, пославших к викингам просить князей себе; эта же весь, или вису, без сомнения, одно и то же, что вильцы Адама Бременского, которые с миррами, ламерами, скифами и турками жили до пределов самой Руси, и народ встречающийся у Иордана, покоренный готским королем Эрманарихом, вместе с чудью, мерею, мордвой и другими многочисленными, обитавшими на севере народами.

    Доказательством деятельной торговли между северные и южными странами Европы в то древнее время служат также свидетельства арабских писателей, что русские купцы посещали землю булгаров, что возили они свои товары но Волге в Булгар и в Итиль, или Атель, город при впадении Волги в Каспийское море; что ладожцы (народ, живущий около Ладожского озера), самое многочисленное из всех русских племен, ездили по торговым делам в Грецию (Греческую империю), в Константинополь и Испанию и что товары: медь, меха и многие другие, вывозимые от хазар, приходили к ним через русских и булгар. Что же касается до хазар, то они сильный торговый народ, обитавший в их столетиях около Днепра и Азовского моря, также в низовьях Волги, на северной стороне Каспийского моря.

    С тех пор как только начали обращать внимание на монеты, в продолжение нескольких веков сохранявшиеся в недрах земли, особливо удивлялись великому множеству арабских монет, которые по временам откапывались в пределах Швеции. Эти монеты выбиты в Азии при магометанских государях, в то время, когда владычество мусульман простиралось на Аравию, Сирию и Персию, с окрестными странами, на Египет и весь северный берег Африки, на Кипр и Испанию. Надписи на них с именами государей, городов, где чеканились, и года хиджры показывают, что они принадлежат к VII–X столетиям.

    Некоторые из них выбиты при халифах, преемниках Магомета, занимавших тогда престол пророка, и потому были в общем ходу в покоренных землях; другие, напротив, чеканены арабскими эмирами, или князьями, правителями стран, лежащих к востоку и югу от Каспийского моря; эти князья мало-помалу сделались независимыми государями в землях, где были только наместниками, например: буваигидские, которые подчинили себе Персидские области Ирак и Фарсистан; сиядидские, владевшие краями на южном и юго-западном берегу Каспийского моря (Гилан, Мазандеран и другие), и сасанидские, область которых простиралась к востоку от этого моря.

    Из числа монет этих эмиров в Швеции всего было найдено сасанидских, или князей Сасанидского дома. Они царствовали в так называемой Великой Бухарии, в Хорасане и юго-восточных странах Каспийского моря. Здесь, при истоках реки Инда и Оксуса (Гигона), лежали города Бухара, Марканда, или Самарканд, и Бактра, теперешний Балк, славные с самых давних времен по высокой образованности и торговле. К этим местам сходились, равно также от них и расходились, торговые дороги по всем направлениям. Бактра, в соседстве с северной Индиею, была складочным местом всемирной торговли, средою драгоценных товаров всей Азии, из стран по ту сторону степи Гоби, из Серика (Serica) древних, нынешнего Китая. Из Бактры товары отправлялись вниз по реке Оксусу в Каспийском море, оттуда отчасти Волгою в землю булгаров и северную Россию, отчасти прямо по Каспию к устьям Куры и Аракса и по этим расам; далее перевозились сухим путем в реку Фазис, потом этой рекой в приморские города на Черном море — этим торговым путем уже ездили в самой глубокой древ ности.

    Нестор, древнейший русский летописец, живший и последней половине XI и в начале XII столетий, извещает нас, что из Черного моря торговый путь шел по реке Днепру, потом волоком через плоскую возвышенности рекой Ловатью в озеро Ильмень, а из него Волховом и Ладожское озеро и истоком его, рекой Невой, в Варяжское море. Этим торговым путем русские отправляли меха, рабов, медь и воск — главные товары, вывозимы из России в Греческую империю, в Константинополь другие места при Черном море. Семь Днепровских порогов, которые или вовсе, или только частью перерывая плаванье по реке, старались миновать, проводя лодки близ самого берега; но если нельзя было сделать, тогда товары выгружались, суда перетаскивались посуху к безопасному руслу ближайшей реки, где, снова нагруженньые спускались в воду. Из Днепра обыкновенно плавали также Двиною в Балтийское море.[173]

    Эти торговые пути из Каспийского моря в Балтийское и Ледовитое моря по судоходным большим рекам, пересекающим Россию, объясняют, как могли зайти на север в таком множестве монеты, выбитые в Самарканде, Бухаре, Балке, или Бактре, и многих других прикаспийских местах. Они попадались реже и в меньшем числе на берегах Западного моря (Немецкого с Каттегатом), также в западных и отдаленных от моря землях, зато почти в невероятном количестве в прибрежьях Балтийского моря — не только в Швеции, но и в Ливонии, Куронии, Пруссии, Поморье, Шлезвиге, на островах Готланде и Эланде, также собственно в России.

    В те времена, ранее XI столетия, на севере еще не знали искусства чеканить монету, как в южных прибалтийских странах и в России, так и в Скандинавии, и кажется, что у булгар и хазар не было бито никакой монеты прежде XIII столетия. Для обмена товаров пользовались иностранными деньгами, бывшими в обращении по их весу (потому что в числе найденных денег встречаются куски арабских монет, отрезанные чрезвычайно разнообразно, вероятно с той целью, чтоб сделать их удобнее при небольших уплатах).[174]

    Также в числе многих драгоценностей, вырытых в Швец|ии, изредка попадались золотые перстни с привешенными к ним меньшей величины колечками, иногда они вложены одно в другое и имеют какое-то взаимное отношение по весу и величине: это так называемые Sniglar, кольца, которые не могли иметь другого назначения, как только деньгами или добавкой к большей или меньшей монетной цене, хотя судя по их виду, употреблялись и для украшения, и для монеты вместе.

    Пока еще не выбивали денег в стране или не было в обращении монеты известного чекана, до тех пор не знали другой меновой ценности, кроме товаров, к которым принадлежали также золото и серебро по весу. По этому мерилу монета всех стран в руках скандинавов имела одинаковую цену и была в одинаковом ходу во всякой торговле. Не менее важно также, что византийские или греческие монеты, несмотря на частые путешествия в Константинополь прежних скандинавов, попадаются сравнительно в гораздо меньшем числе между сделанными находками; весьма немного встречается монет, выбитых арабскими князьями в Африке, Сицилии и Испании, хотя эти страны отчасти посещались викингами,

    Все эти обстоятельства, взятые вместе, поставляют вне всякого сомнения, что великое множество сканидских монет, нашедших себе путь из прикаспийских земель на север, занесены туда торговлей. Этим подтверждаются рассказы о цветущей в то время торговле города Бирки, или Сиггуны, куда съезжались на ярмарку корабли датчан, норманнов, славян, сембров и других славянских народов. Такая торговля была прибыточной для севера; количество вывоза его товаров, состоявших сначала в мехах, превышало количество ввоза в драгоценных тканях, жемчуге и других предметах восточной роскоши. Это с некоторым основанием можно утверждать по богатым остаткам в древнеарабских или куфических монетах, вырытых только в двух последних столетия: их можно считать свидетелями тогдашнего богатства в таких деньгах на севере, но едва ли они могли зайти туда в таком множестве иным путем, а не торговым.

    У писателей глубокой древности нет недостатка в намеках на давнишнее существование некоторой меновой торговли между народами Черного и Балтийского морей и племенами на Ледовитом море. Иордан, римско-готский историк VI века, рассказывает, что дорогие меха, сапфирские кожи, отличавшиеся блестящим черным цветом, многие народы приходили от светанов в Скандии к римлянам.

    Из Геродота (около 450 года до Р. X,), жившего за 1000 лет до Иордана, узнаем, что великие греческие торговые города на северном берегу Черного моря: Ольвия при устье Днепра, где ныне Херсон, Пантикапея на полуострове на азиатской стороне Киммерийского Боспора, Факирия и в самой северной оконечности Азовского моря Танаис — находились в торговых сношениях как с самыми далекими местами, так и с отдаленнейшим севером.

    Караваны греческих и скифских купцов ходили из Ольвии через лесистую страну, Гилею, по берегу Азовского моря, к Танаису или Дону и по этой реке в астраханские степные страны, откуда путь принимал северное направление и шел по безлесным странам сарматов в поросшие лесами земли Будинов и гелонов (теперешние губернии России Саратовская, Пензенская, Симбирская и Казанская, еще поныне обильные густыми дубовыми лесами). На севере от страны будинов и гелонов лежала степь длиной в семь дней пути. Пройдя ее, караваны обращались к северо-востоку и приходили к великим народам-звероловам, тиссагетам и иркам, населявшим страны по рекам Каме, Колве и Печоре и землю, известную в древних русских летописях и памятниках под именем Пермии, или Великой Пермии и Югрии,[175] а в северных сагах под названием Бьярмии. Здесь еще во времена Геродота, была собственно родина меховой торговли, как и во все средние века, отечество драгоценных пушных зверей, прекраснейших бобров, соболей и иных других. Там, где начинались родовые земли народов-звероловов, в стране будинов, находился большой и замечательный город, обитаемый гелонами и описанный Геродотом.[176] Чем были Булгар и Чердынь (Великая Пермь) для средневековой торговли в этих странах, тем же был в глубокой древности город гелонов для греческих поселений — главным складочным местом их меховой торговли с северными племенами.

    Последним рыночным местом для торговли с племенами, жившими по Ледовитому морю, была земля тиссагетов и ирков. Оттуда с грузом драгоценных мехов путь караванов шел в жилища аргиппеев, в нынешней земле киргизов и калмыков, на севере от Каспийского моря, и западной половине Великой Татарии. Дальше аргиппеев греческие и скифские купцы не ездили; там сходились караваны Востока и Запада и совершался обмен северных мехов на товары Восточной и Южной Азии.[177] С одной стороны, с юга, аргиппеи граничили с рекой Яксартом и с племенами, имевшими родиной Великую Бухарию, соседнюю с Бактрой и Маркандою, складочными местами индийской торговли; с другой, с востока, с массагетами и исседонами, в нынешнем отечестве монголов и зюнгоров, внутри Великой Татарии. От исседонов, правдивого и образованного племени, привыкшего к мирным занятиям и не враждебного к чужеземцам, приходили известия о самой северной и восточной Азии: из этого видно, что они были торговым народом и граничили к северу с богатыми горными странами Азии, по сказанию со стерегущими золото грифами, похищающими его аримаспами, к востоку от Серикою (Serica), столь славною в последующие времена, И к югу с народами, обитавшими по соседству с Великой Бухярией. Это объясняет, каким образом пределы их могли быть главными складочными местами торговли и целью караванов, приходивших с берегов Черного моря для обмена произведений Восточной, Южной и Северной Азии. Здесь открывается взгляд на торговые международные сношения со времен глубокой древности, вполне достойный внимания исследователя. Из точных сведений, какие имеем о Каспийском море, видно, что оно еще при Геродоте и, без сомнения, задолго до него служило для перевозки товаров. Геродот обозначает длину и ширину его числом дней, какое нужно, чтобы объехать это море в разных направлениях, исчисляет кочующие племена на востоке от Каспийского и Аральского морей и описывает их так точно и верно, как будто там родился; географы нашего времени не могут похвалиться такими сведениями об этих странах. Но откуда взять точность показаний, если бы дороги караванов не лежали через эти страны и если бы судоходство по Каспийскому морю не производилось еще в тогдашние времена? Геродот говорит далее, что из Черного моря целых 40 дней плыли по реке Днепру. Он слышал о реке Эридане, которая вливается в неизвестное северное море и что оттуда приходит янтарь. Разуметь ли под этой рекой Двину, всего вероятнее, или речку Радуну, впадающую в Балтийское море, в отечестве янтаря, в Жмуди, — неясно, но еще таки слышанные сказания Геродота о янтаре, который из реки, впадающей в Северное море, вместе с рассказами о долгом плавании по Днепру — не темные указания на торговлю, производимую в тогдашнее время между прибалтийскими и черноморскими берегами тем же путем, который, как видели мы из Нестора, существовал для перевозки товаров из Балтийского в Черное море.

    Так о временах, отделенных тысячелетием от нашего счисления, мы имеем отчасти явные следы, намекающие на некоторые связи и народные сношения между Индией и Средней Азией, Черным морем и его торговыми городами и племенами Дальнего Севера, с одной стороны до берегов Ледовитого, с другой — до Балтийского морей. По словам Страбона, на больших торжищах в Пантикапее видали людей более нежели 70 народов. Вероятно, темные слухи об этих торговых сношениях и судоходстве, может быть, с древних времен существовавшем по великим рекам России, дали начало понятиям древних о соединении Черного и Каспийского морей с Северным и основанным на том их басням о чудесных походах аргонавтов и других из одного моря в другое. Эти мнения, может статься, по тому же поводу снова встречаются у некоторых арабских географов, когда говорят они о соединении Черного моря с Варяжским, или Балтийским. Точно так же Адам Бременский и Гельмольд, два северных писателя XI и XII столетий, описывают Балтийское море «поясом (bactte), обнимающим скифские земли до Греции», и что «в последнюю страну Русское море (Балтийское) входит небольшим рукавом». Слыхали, мол, о путешествиях между Балтийским и Черным морями, также-между Черным, Каспийским и Северным, а так как об этих северных странах имели самое сбивчивое понятие и не знали, что такие путешествия совершались из реки в реку по широкой равнине между упомянутыми морями, то и думали, что последние сливаются одно с другим.

    Этими неясными признаками древних связей между Прибалтийскими и Черноморскими народами объясняются также следы древних сношений между готскими племенами на Черном и Балтийском морях, потому что пути для торговли и странствований народов и поселенцев были одни и те же. Вдоль южных берегов Балтийского моря, на Одре и Висле и оттуда далее до Немана и Двины, по немногим уцелевшим известиям, жили племена готского происхождения. Эти берега были отечеством янтаря, который у северных жителей назывался Glaes. В древних северных сагах мелькает темное, сохранившееся в преданиях воспоминание о том времени, когда народы, соплеменные со скандинавскими готами, обитали в славной янтарной земле, потому что она, без сомнения, одно и то же с таинственным Glaesisval старинных саг, с этим древним раем, где жизнь людей продолжалась многие столетия; там, по древнему народному верованию, находилась страна бессмертия, в которой каждый пришелец избавлялся от старости, болезней и никто не умирал. Эти саги, указывающие на такую древность, так отделены от нас, что, исчезнув в памяти потомков, перешли в область баснословия.

    К той блаженной стране, к западу от Гардарики, по словам Инглинга-саги, прежде всех направил путь Один, когда выступил из Асахофа на Танаисе. К тем же берегам пришли готы через остров Скандию, когда им сделалось тесно и не стало доставать пищи на родине; оттуда отправились они даже через Скифию, без сомнения, старым торговым путем по суше и потом по Днепру в Черноморские страны. Той же дорогой ходили также Свейгдир и другие странствователи к берегам Черного моря для отыскания Годхейма и Одина и для принятия участия в подвигах тамошних своих земляков.[178]

    Нo многое изменилось с тех пор, когда, частью вместе с готами, частью вскоре за ними, соседи их и соплеменники, бургунды, вандалы, гепиды, скиры, ругии и многие другие народы готского племени, покинули свою родину на Балтайском море и бросились на Римскую империю.

    С землей готских племен, называемой в сагах Reidgotaland, граничили, с одной стороны, чудские племена, которые занимали обширную страну, лежащую на север от Двины до Ледовитого моря и к западу от земель на Ботническом заливе до Уральских гор, первоначальный Йотунхейм[179] древних саг, родина йотунов, турсов, исполинов и чудовищ, с другой стороны — с сарматами греческих и римских писателей, жившими в теперешней Литве, Польше и юго-западной России, вендами или славянами средних веков, теми же народами, которые встречаются в древних северных сагах под именем гуннов[180] и которых земля называется Гуннией (Гунналанд).

    Эти славяне, венды и чудь, после великого переселения готских племен на юг, с разных сторон бросились на их прежние владения на берегах Балтийского моря и разделили их с оставшимися там готами, слишком слабыми в числе и силах для защиты земли от вторжения чужеземцев. Есть следы, что чудь распространилась в то время по Куронии до самой Пруссии и что Эстония, которую прежде занимали Aestii, или Эсты (Восточные), готского племени, так называвшаяся еще в IX столетии по относительному положению своему со Скандинавией,[181] от Вислы до Финского залива, большей частью заселена народом чудского происхождения

    Итак, если саги говорят о Gtacsiswau как о волости (хераде) в Йотунхейме, о соседстве гуннов с Рейдготаландом и жестоких войнах рейдготов с королями Гунналанда, то эти рассказы, поскольку они основываются на темных сказаниях старины и принадлежат северной истории, должны относиться к тому времени, когда финны и славяне со всех сторон бросились на остатки готского народного племени и поселились в стране их. Одна сага об этих войнах жила и у прежних прусских латышей, передававших в XIII веке древнее предание, что немцы, с которыми их предки вели жестокие войны, получили помощь от девяти королей, называвшихся Гампти, сильных войском и кораблями; они победили пруссов и заложили на Висле укрепление, по имени Свеца

    До VI или VII века мы не находим вендов во владении прибалтийских берегов, но в это время овладели они Мекленбургом, Поморьем, Рюгеном, всей береговой землей между Вислой и Травой; эта страна назвалась Вендией, а в северной саге — Виндланд. Другие славянские племена купили чудь все далее и далее к северу и овладели большой частью нынешней европейской России.

    С этого времени саги говорят о постоянных путешествиях скандинавских королей и викингов на южные берега Балтийского моря. Ингвар, упсальский король, пал в битве с эстами, ограбив и опустошив их землю, Браут-Анунд, сын его, пошел с войском в Эстонию и отмстил смерть отца. Потом Ивар Видфаме, кроме многих других земель, разорил и все «Восточное государство» (Austur-rike), как назывались к востоку от Скандинавии лежащие страны; поэтому и викинги, направлявшиеся туда в походы, носили имя восточных викингов.[182] Когда потом сыновья Рагнара Ландброка разделили между собой земли отца их, Хвитсерк вручил, кроме Ютландии, и Виндландию. И намеки саги на завоевания и владения скандинавских королей на южных берегах Балтийского моря подтверждаются более вероятными положительными известиями, которые имеем с половины IX века. Тогда приведена была в покорность Курония, незадолго перед тем отложившаяся от упсальских королей, которым долго платила дань.

    Около того времени, примерно в 853 году, в Швеции царствовал король по имени Олаф, дозволивший Ансгарию проповедовать в Швеции христианскую веру. В то же время датчане предприняли поход в Куронию. Прежде эта земля платила дань Швеции и признавала верховную власть шведских королей, но давно уже освободилась из-под этой зависимости. Таким положением дел хотели воспользоваться датчане для обложения данью Куронии; наконец вооружили сильный флот, пристали к Куронскому берегу и высадились; но куронцы взялись за оружие и победили датчан, потерявших до половины войска, большую часть флота и всю добычу, награбленную в этом краю. Услышав о том, король Олаф решился исполнить неудавшееся датчанам предприятие и снова привести в покорность отложившуюся Куронию. С большим войском он сел на корабли, вышел в море, высадился и сначала подступил к городу Зеебургу, или Зелебургу, в Земгаллии, на правом берегу Двины. Там вовсе не ожидали неприятеля и не были готовы к отпору. Шведам легко было овладеть городом: они действительно взяли и совсем разорили его. Потом углубились в страну и стали станом при другом городе, Apulien (Puten). Крепкий и населенный, он защищался храбро. Восемь дней кряду шведы делали жестокие нападения, но всякий раз были отражаемы. Эта неудача привела их в затруднительное положение. Многие из них пали, остальные утомились от боя и не знали, что делать. От кораблей своих они были далеко и полагали, наверное, что при отступлении подвергнутся преследованию и нападению со всех сторон, В таком затруднительном положении решились прибегнуть к жребиям для узнания, пошлют ли им боги победу или, по крайней мере, доберутся ли они счастливо до кораблей. «Жребии» брошены, но боги отвернулись от шведов. Они упали духом; положение, в котором находились, очень озабочивало их. Между ними было много купцов, которые припомнили слова Ансгария, в последнюю его бытность к Сиггуне, что бог христианский силен на помощь для всех его призывающих: они предложили сделать опыт, не поможет ли им бог христианский, который, говорят, сильнее все других богов. Опять бросили «жребии», которые возвестили что Иисус Христос обещает счастливый успех. Это ободрило шведов: уверенность в победе придала им новые силы, и они опять приготовились к приступу. Город потерпел много от прежних нападений; жители, увидев, что шведское войско опять окружило город и готовится к нападению, не надеялись выдержать новый приступ, а послали переговорщиков и вызвались выдать шведам все оружие и пожитки, захваченные в прошлом году у датчан; сверх того, обещались уплатить по полумарке с каждого жителя и впредь быть покорными данниками шведского короля. Условия были приняты и скреплены рукобитием. Куронцы отдали 30 знатных мужей в заложники. Олаф воротился домой с богатой добычей и великой славой.

    В том же столетии храбрый Эйрик Эмундсон предпринимал ежегодно походы в эти восточные страны, покорил Финляндию, Кириаляндию, Эстляндию, Курляндию и построил там большие земляные валы и укрепления. Но не только жители Куронии и их соседи, чудь в Ливонии, но и меря, другие финны, обитавшие на озерах Клещине и Ростовском, славяне новгородские, жившие около Ильмени и кривичи, другое славянское племя, населявшее страну около Смоленска, Витебска и Полоцка, — все эти народы, по словам русского летописца Нестора, около 859 года были под властью варягов и платили им дань.

    Эти варяги, рассказывает он дальше, жили за морем и были разного рода; некоторые назывались свей, другие — готы, третьи — норманны, иные — англичане. Из этого ясно, что под именем варягов понимались скандинавские народы, почему и Балтийское море называлось Варяжским. Это имя знают и арабские писатели X, XI и последующих столетий. Они упоминают о Варяжском море как о значительном рукаве Северо-Западного всемирного моря, который на север Великой земли,[183] за пределами славян и вендов, простирается к северу в область мрака, «На берегах его, — говорят они, — напротив славян, живут варенги, высокорослый и сильный народ, говорящий своим языком». Позднейшие арабские творения прибавляют к древним, что «теперь море варенгов (Варяжское) на языке соседних с ним жителей называется Балтийским. Около него лежат Поморье, Дания, Швеция, Ливония и Пруссия, И к Германии принадлежащая Аламания (так называют турки Северную Германию) лежит вблизи его, потому в нашей стране известно оно под именем Аламанского моря. Под именем высокорослого и храброго народа варенгов, живущего на этом море, высокоученый Ширази (арабский писатель, живший в кон пе XIII и начале XIV веков) понимает шведов.

    Эсты и финны, прежде всех узнавшие лежащий напротив Швеции берег Рослаген (Родин, Родслаген), с которым они с давнего времени находились в сношениях, по имени его дали всей шведской земле название Ruotsi, а народу — Ruotsalainen,[184] по древнему обычаю, свойственному всем невежественным народам, называть все страны, государства и части света по имени земель, соседних с ними и известных им прежде других.[185] От финнов перешло это имя к cоседям, славянам новгородским, и другим внутри России славянским племенам, которые, будучи окружены со всех сторон и отделены от берегов финнами, не имели никаких сношений со шведами, имя их слышали от одних финнов и. таким образом, называли их Rus, Rusi.[186] Это видно из Нестора, когда он именем «руси» называет особое племя варягов за морем, сам не зная, кажется, что варягорусь — один и тот же народ со шведами, и это последнее имя, принадлежащее одному из варяжских народов, дошло до его сведения не от финнов или славян, а другим каким-нибудь путем. Это подтверждают и другие рассказы. В 839 году, 17 июня, говорят французские летописи, прибыли в Ингельгейм к Людовику Благочестивому послы с письмами и подарками от греческого императора, Феофила. В то же время Феофил послал с ними нескольких людей из народа рос, отправленных в Константинополь от короля их, с дружескими намерениями, как они уверяли. Феофил просил у западного императора позволения для них воротиться к себе в отечество через его государство, потому что дороги, приведшие их в Константинополь, лежали посреди диких и чрезвычайно жестоких народов, почему греческий император не хотел, чтобы они возвращались тем же опасным путем. Когда Людовик Благочестивый точнее узнал причину их посольства и спросил их про путешествие, то услышал, что они из шведского народа; ему пришло в голову, что они скорее посланы в качестве соглядатаев, а не с дружескими предложениями. Он дал им знать, что остановит их, пока не разузнает с точностью, с честными ли они пришли намерениями или нет. О том уведомил он и Феофила, говоря, что из дружбы к нему принял пришлецов благосклонно и распорядился так, чтобы они могли безопасно воротиться на родину, если предприняли это путешествие с честным намерением; в противном случае отошлет их назад в Константинополь: пусть император делает с ними что хочет. Здесь в первый раз является русское имя; видно, что первые рос, или руссы, были шведами. Узнаем также из этого, что путешествия в Константинополь в то время подвергались немалым опасностям и затруднениям; что они, следовательно, были редки и что имя варягов еще не было в употреблении и не принадлежало всем скандинавским народам, как во времена Нестора (в XI столетии). О том говорили также и упомянутые выше послы в Константинополе; они принадлежали к народу, который был известен славянам и финнам как обладатель юго-восточных берегов Балтийского моря, под именем рос, или руссов.

    Около 862 года, рассказывает русская летопись, славянские и чудские племена восстали на своих варяжских властителей, отказались платить им дань и выгнали их из страны. Но славяне и чудь не могли управляться сами собой. Начались междоусобия и раздоры, сопровождаемые таким беспорядком и неустроениями, что чудь,[187] кривичи, славя не новгородские и весь, не зная другого средства положить конец неустройствам, послали за море послов к тем именно варягам, которые назывались руссы, и просили у них себе государей. «Земля наша велика и обильна, — говорили послы, — а наряда в ней нет: придите княжить и владеть ей». История нечасто представляет такие черты, чтобі покоренные народы, снова завоевав свою независимость добровольно призвали к себе опять прежних властителей или просили у них государей. Это доказывает, что замечено и русскими историками, что варяги долго господствовали над жителями названных выше стран, облагали их умеренной данью и пользовались властью благоразумно, так что зависимые от них племена опять пожелали безопасности и порядка, отличавших правление чужеземцев.

    Три брата, Рюрик, Синеус и Трувор, приняли приглашение и переправились в славянскую землю. Их сопровождала огромная толпа варяжских мужей. Рюрик выбрал себе местопребыванием Новгород, Синеус поселился на Белом озере, в земле веси, Трувор учредил свое пребывание в Исабурге, или Изборске, городе кривичей.[188]

    Двое других варяжских братьев, Аскольд и Дир, отправились со своими людьми вниз по Днепру, с намерением добраться до Константинополя и там поискать себе счастья. На пути подошли они к городку, лежавшему на высоте, узнали, что это город Киев и платит дань хазарам. Аскольд и Дир овладели им, поселились там и с помощью княжских дружин, к ним приставших, основали особенное государство на Днепре, независимое от Рюрикова на Ильмене и Финском заливе.

    Так в одно время возникли варяжские государства в южной и северной частях России. Только что овладев Киевом и окрестными племенами, Аскольд и Дир, по обыкновенной отваге и страсти норманнов к обширным предприятиям, задумали поход в Греческую империю с двумястами судов. Эти искатели приключений около 866 года поехали вниз по Днепру и направились по Черному морю к Боспору Фракийскому, свирепствовали везде как викинги, рассеивали по берегам ужас и явились под стенами Константинополя.

    Никогда еще под стенами этой столицы не видали врага, так же хорошо знакомого с морем, как с сушей. Император Михаил III и Фотий, патриарх Византийской империи, провели всю ночь в молитвах в церкви Богоматери во Влахерне; на следующее утро с пением и торжественной процессией вынесли на берег святую ризу Богородицы и погрузили ее в спокойные воды моря. «Тогда, — рассказывают византийские писатели, а по ним и русская летопись, — вдруг поднялась сильная буря с восходящими до небес волнами, разбила неприятельские суда и выбросила их берег: немногие уцелели из безбожников-руссов». Но Аскольд и Дир убежали счастливо в Киев с остатками войска. Потом вели они войны с пограничными племенами и расширили пределы своего государства.

    В то же время Рюрик стал единовластным правителем в варяжском государстве на верховьях Днепра: братья его, Синеус и Трувор, умерли спустя два года по поселении в стране. Он распространил свою область на востоке землями мери и весь до реки Волги и Оки, а на юге до Двины. Своим путникам раздал он землю и поместья таким же образом, как поступали везде норманны, во Франции, в Англии, в Неаполе, равно и в Сицилии. Одному дал он Полоцк, другому — Ростов, третьему — Белоозеро; в этих городах варяги составляли значительную часть населения. В Полоцкой области жили кривичи, в Ростовской — меря, в Белоозерской — весь, в Новгородской жили собственно называемые славяне, близ Мурома — чудское племя, так; же как меря и весь; всеми этими племенами правил сильной и твердой рукой Рюрик. Он — основатель русского государства, в котором более 700 лет царствовали его потомки, до самого пресечения мужской линии его дома со смертью Федора I в 1598 году.

    Первобытные жители России состояли из двух главных племен, славян и чуди. До времен Рюрика не знали ни одного народа с именем руссов в пределах теперешней России.[189] Ни одно из племен, призвавших к себе варяж ских князей, не носило такого имени. Ученый греческий император, Константин Багрянородный,[190] исчисляя в сво ей книге «Об управлении государством» многие пороги реки Днепра, приводит их славянские и русские названия: последние очень различны, и находят, что так называемые русские названия вообще чисто скандинавские или, по крайней мере, легко производятся из скандинавского языка. Некоторые византийские и другие современные им историки причисляют руссов[191] к норманнскому народу или относят их к племени франков. И арабские писатели намекают на скандинавское происхождение руссов. Так, Ибн-Фадлан в качестве посланника Багдадского халифа из фамилии Аббасидов, через Бухару, Ховаресм (Хиву) и башкирскую землю, ездил в 922 году в Булгар, к королю Булгарскому. В этом путешествии он встретил на Волге руссов, прибывших туда на судах для торговли. Он сообщает о них подробное описание, говорит об их телосложении, одежде, тружении, обычаях и нравах, религиозных обрядах, похоронных торжествах, также и об их товарах.

    Название Руси первоначально ограничивалось государством Новгородским, или основанное варягами вначале на Ильменском озере государство преимущественно носит имя Руси еще в XIII–XIV столетиях. Наконец, русская летопись в самых точных выражениях рассказывает, что от новых варяжских пришельцев земля получила имя Руси: так и называется с того времени. Все это объясняется уже вышеприведенным указанием, что скандинавские племена, поселившиеся с Рюриком и его братьями в Новгороде и окрестной стране, называются у чуди Roots или Ruotzalainen, то у славян — русью. Итак, шведы — первые руссы, тот самый народ, который основал Русское государство, соединил в одно государственное общество славянские и чудские племена, жившие «особе» в грубом невежестве под управлением своих родоначальников. От княжеского дома русскоe имя мало-помалу перешло на весь народ.

    Новгород, Ладога, Белоозеро, Ростов, Муром, Полоцк и Изборск с принадлежащей к ним страной (между Ладожским и Белым озером, истоками Двины и Днепра, Пейпусом, Волгой и Окой) составляли область Рюрика, древнюю Русь, Хольмгард или Гардарику северных саг. Варяжский муж, Олег, родственник Рюрика и по смерти этого князя (в 879 г.) опекун его малолетнего сына Игоря, ходил в походы с войском, составленным из варягов, чуди, новгородских славян, мери и кривичей, взял Смоленск[192] и поставил там варяжских правителей; потом спустился вниз по Днепру и везде покорял славянские племена; употребив хитрость, застал врасплох своих земляков, Аскольда и Дира, убил их, и овладел их княжеством на Днепре, и потом перенес столищ государства в Киев, Киенугард, Квенугард северных саг.

    Он нанес сильный удар хазарскому государству и присоединил к Руси славянские племена, прежде подвластные и платившие дань хазарам.

    С флотом из 2000 судов и 80 000-ным войском он плыл Днепром в Черное море. В тех местах, где нельзя было плыть, суда по обыкновению перетаскивались по сухому пути. Держась западных берегов Черного моря, он дошел до Боспора Фракийского, грабил окрестные места, жег дворы и церкви, наконец явился перед Византией и готовился взобраться на стены этого города. Гречески к император, Лев VI, откупился от него дорогой данью. В знак победы Олег повесил свой щит на воротах Византии и воротился в Киев с таким множеством золота и серебра, дорогих тканей, вин и других вещей, что у невежественного народа прослыл «вещуном», человеком, одаренным сверхъестественными качествами.[193]

    Спустя некоторое время, когда Олег уже умер и Игорь, сын Рюрика, княжил в отцовском государстве, неслыханное до тех пор предприятие норманнов, явившихся под именем руссов (морской поход в Прикаспийские страны), навело ужас на азиатские народы. На 500 судах, каждое с сотней человек войска, они по обыкновению поплыли Днепром в Черное море, обогнули Тавриду (Крым), вошли через Киммерийский Боспор в Азовское море и потом и р. Дон; в том месте, где эта река сближается с Волгой, они перетащили суда через перешеек, или высоты, отделяющие эти обе реки, в теперешнем Царицынском уезде, опять поплыли Волгой, мимо города Итиля, в Каспийское мире (Хазарское у арабов), рассеялись по нем, везде на берегах делали высадки, разразились грозой над мирными жителями и привели в страх все прибрежные народы Азии.

    Сколько могли припомнить в то время, Каспийское море никогда еще не носило неприятельских кораблей. На нем обыкновенно не видали других судов, кроме рыбачьих и купеческих. Напрасно жители Дшиля и Дейлейма собирались дать отпор неприятелю; напрасно составлялись войска из народов Таберистана, Джорджана, Бардаа, Аррана, Бейлакана и Азербайджана: русские разбили их, победили полководца Ибн-Абис-Садаа и дошли до Нефтяной земли в Ширванском государстве. После этих набегов они, по обычаю викингов, снесли награбленную добычу в безопасное место — на острова Каспийского моря, поблизости нефтяных берегов.

    Окрестные жители собрали войско, переправились на острова в лодках и купеческих судах, чтобы отнять награбленное добро и истребить морских разбойников. Викинги построили свои суда в боевой порядок, поплыли навстречу неприятелю, уничтожили его флот и перебили множество мусульман. Многие месяцы они держались на Каспийских берегах и ужасно разорили их.[194]

    На возвратном пути они принуждены были в устьях Волги сражаться с сильным мусульманским войском и потерпели жестокое поражение; однако ж, после некоторого времени, показались опять на Каспийском море: проникли в Куру, устремились к Бардаа, столице Аррана, и взяли этот великий и богатый город; они провели в этой стране целый год в разных походах и частых стычках с туземцами.

    Со своими флотами и способностью к переездам одних мест в другие по рекам и морю, русские войска были ужасом для всех приморских и приречных жителей той страны. В своей земле они были храбрее и искуснее всех соседей в военном деле и прекрасно умели образовывать хороших воинов из своих славянских и чудских подданных. Сверх того, Рюрик передал своему роду норманннскую воинственность и предприимчивость.[195]

    Спустя 180 лет по основании Русского государства на Волхове, в княжение Ярослава, четвертого Рюрикова потомка в нисходящем колене, русское владычество распространилось от берегов Балтийского моря до Угрии и Черного моря и к востоку до Азии, следовательно, имело пределы нынешней европейской России. Те же князья, так быстро распространившие русскую власть и положившие начало государственному значению Русской державы, вместе с тем водворяли гражданский порядок, давали законы и старались, сколько могли, образовать народ и возвысить его из состояния невежества, в какое был погружен, на ту же степень образования, на которой находились прочие, более успевшие в том, европейские народы.

    Олег строил города, заводил управление и войско, установил определенные подати, которые должны были платит славяне, кривичи, меря и варяги. Ольга, дочь варяжских родителей, супруга Игоря, во время малолетства сына своего, Святослава, велела строить мосты и проводить дороги для облегчения торговых и других сношений между разными племенами государства; мудрым правлением она снискала в русски летописях бессмертное имя. Владимир Великий, сын деятельного воина и завоевателя, Святослава (которого русские историки сравнивают с Александром Македонским), обратился в христианство и распространил его на Руси по греческому обряду и исповеданию; вместе со святою верою появились письменность и первые начала образования; Владимир любил науки и музыку, держал скальдов при своем дворе; призывал к себе немецких и греческих художников и ученых, заводил училища, строил великолепные храмы, пролагал новые торговые дороги. Он отправлял посольства к западному и греческому императорам и к мусульманским государям в Багдад. Его сын, Ярослав, зять Олафа Скетконунга Шведского, издал первые письменные законы, обличающие их северное происхождение, по чрезвычайному сходству со скандинавскими. Он сновал город Дерпт в Ливонии, заставлял переводить многие книги с греческого и привел Русь в сношение со всеми образованными народами. Куда ни приходили норманны, где ни основывали новые государства, они всюду приносили с собой ту же любовь к наукам и искусству, то же стремление к образованию, которые еще во время переселения народов отличали готское племя от многих других.

    Всего более помогли усилению русского владычества и быстрым успехам русского оружия непрерывные связи царствующего на Руси дома с его родовой страной и помощь, получаемой оттуда во время великих опасностей и в трудных обстоятельствах. Сын Рюрика, Игорь, в войне с греческим императором понес такой урон на море и на суше, что едва с третьей долей войска вернулся на Русь; он послал за помощью в Варяжскую землю, за море. С варягами, пришедшими оттуда на выручку и с войском, набранным на Руси, он опять пошел к Константинополю. Уже одна молва о приближении русского войска привела в смятение всю Грецию император, не дав еще дойти Игорю дальше Дуная, начал переговоры с ним, возобновил прежний договор с Олегом и осыпал русского князя пышными подарками, состоявшими в золоте и разных дорогих тканях. Владимир Великий, во время междоусобия по смерти Святослава, прогнанный в свое Новгородское княжество, бежал к варягам и, прожив у них два года, вернулся с варяжским войском, взял опять Новгород, одолел в Киеве брата, Ярополка, сделался единовластным на Руси и восстановил в ней спокойствие и порядок. И Ярослав, великий князь Новгородский, в войне с братом, Святополком, которому помогал князь Польский, Болеслав, также с другим братом, Мстиславом, успешно воевавшим с хазарами и касогами, в крайней нужде посылал за помощью к варягам за море. В 1024 году к нему пришло варяжское войско под начальством слепого Якуна, носившего златотканое платье. Да и кроме того, храбрые скандинавы, когда не было войны в их отечестве, приходили т< временам в Россию для жалованья, добычи и славы.

    В первых столетиях существования русского государ ства при Рюрике, Олеге, Игоре, Святославе, Владимир! Великом и Ярославе варяги составляли главную военную силу Руси. Варяжские вожди всегда водили в бой славян ские и чудские войска; из варягов состоял совет и придворные чины великих князей; варяги составляли земское вой ско для защиты страны от неприятеля; при посольствах и переговорах с иноземными князьями всегда употреблялись варяжские мужи;[196] им поручались вообще высшие важные дела и должности в государстве; еще во время Нестора они составляли главную часть населения в Великом Новгороде;[197] это подтверждают и рассказы северных саг об усердных посещениях скандинавами России, или так называемой у них Гардарики.[198] Родовые и племенные связи, имевшие в то время очень важное значение, поддерживали живые, дружеские сношения между этими странами. Русские князья искали убежища в Скандинавии, а северные — в России, если невзгоды заставляли их покинуть отечество.

    Когда ж с введением христианства походы викингов прекратились и внутренние смуты Скандинавии заняли внимание прежних морских разбойников, кончились и походы в Россию; вспоможения не стали более нужны для русских; поселившиеся на Руси скандинавы мало-помалу слились со славянами или потерялись в их многолюдстве. Со временем преобладание варяжского племени прекратилось совсем, потому что варяги были очень малочисленны в сравнении с превосходящим числом туземцев. Славянские нравы и язык получили господство; все государственное устройство приняло соответственное тому направление. Этому содействовали особенно два обстоятельства, снова возвратившие Русь в расстроенное состояние, из которого с большим благородным мужеством извлекли ее первые государи: 1) разделение Руси Владимиром Святым и его потомками, имевшее следствием междоусобные войны, и 2) покорение Руси монголами (1238 г.), погубившее все, и дали начала образования, в пространстве 250 лет, когда Русь находилась под игом монголов.

    Глава двенадцатая

    Варяги в Константинополе

    Но не в одну соседнюю Гардарику, ко двору русских князей, ездили храбрые скандинавы; любовь к странствованиям, желание ознакомиться с миром и добиться славного имени везде, где только идет война и где храбрые подвиги награждаются богатством и известностью, завлекали их в Константинополь Миклагард, великий город северных саг.

    Еще Константин Великий, в первой половине IV века составил 40-тысячный отряд из готов, живших в союзе и дружбе с ним. Они назывались Foederati, союзники, особливо потому, что служили в императорском войске не по обязанности, как природные его подданные, и не по при нуждению, как покоренный народ, и потому против воли несущий военную службу, но как охотники, по условиям союзного договора. С того времени у всех императоров вошло в обыкновение набирать воинов между варварскими народами. Эти иноземные полки в последнее время составляли главную силу империи.[199] Многие следы, как видно из истории переселения народов, показывают древнюю, долго сохранявшуюся, родовую связь между готами на берегах Балтийского моря и готами на Черном и Адриатическом морях, во Фракии и Италии. Мы находим, что готы долгое время служили в войсках греческих императоров, что почти с верностью можем отнести к тому же времени не было обычая древних скандинавов за жалованье, воинскую добычу и почести поступать на службу к восточно-азиатским императорам. Прокопий, живший в середине VI века, разговаривал с людьми, пришедшими в Грецию с острова Туле. С падением готского царства, вероятно, перемещения в эти страны прекратились; с тех пор, при великом, все еще не установившемся, движении народов, новые чуждые племена вторглись не только в прежние области островов на берегах Балтийского моря, но и в их владения на Днепре и Дунае.

    Со всем тем, старинные странствования в Грецию не выходились из памяти; долгое время после них известны другие дороги, ведущие из Балтийского моря в Черное. Это видно из рассказов шведов, которые в первой половине IX века с великой опасностью и затруднениями прлоожили себе путь между варварскими народами до самого Константинополя. Но спустя некоторое время в Новгороде и Киеве возникли варяжские княжества, скандинавские руссы начали княжить на Волхове, Двине и Днепрe, путешественникам из Скандинавии снова стала безпасна старинная дорога для торговли и путешествий. Тогда в жителях Скандинавии опять пробудилась охота к путешествованиям в великолепную столицу Греции.

    Походы Аскольда и Дира, Олега и Игоря в Константинополь еще больше оживили сообщение между Балтийским и Черным морями, Когда Владимир Великий с помощью варягов опять занял Новгород и снова покорил себе русскую землю, варяги, в награду своих услуг, требовали дани с Киева, утверждая, что этот город принадлежит им пп праву завоевания. Самых храбрых и знатных из них Владимир наградил домами и имением; прочих удержал обещаниями, до тех пор пока не привел себя в оборонительное положение. Тогда они просили себе проводников в Константинополь и, получив их, ушли в Грецию. С того времени стали гораздо чаще походы в Миклагард, в великую греческую столицу, славную по богатству и великолепию.

    Греческие императоры не доверяли своему народу и не находили в нем воинского мужества, необходимого госу|дарству, часто угрожаемому опасными нападениями. Вместе с армянами, персами, франками и другими народами служившими греческим императорам, византийские писатели X и последующих столетий упоминают об особенном отряде варангов, секиры носящих варваров из Туле, весьма отдаленной земли на пределах Северного океана. В северных сагах эти люди носят имя Waeringer, означающее воинов, вступивших в службу иноземных государей для защиты их государства и их самих.[200]

    Waeringer, вероятно, назывались сперва дружины, пришедшие в славянскую землю с варяго-русскими князьями и служившие им вместо земского войска и телохранителей. Тогда и славяне переняли у них это имя, которое они сами придумали себе или получили от русских князей, потому назвали их варягами. В России это имя стало них общим и обыкновенным, так что его распространили на их море и народ, от которого они пришли. От славян перешло это имя к булгарам, а от них к арабам, называвшим норманнов варенгами. Под тем же именем они стали известны в Византийской империи, когда скандинавы начали ходить в большем числе через Россию в Константинополь и в качестве веренгов (защитников, телохранителей) предлагали свои услуги греческим императорам. Это название, по характеру греческого языка, изменилось в baraggoi, как и произносили его новейшие греки.

    По словам византийских писателей XII века, эти варанги, веренги, варяги (будем лучше называть их северным именем) долгое время находились в службе восточноримских императоров и исстари употреблялись для стражи при императорском дворце. С X или, еще вернее, с XI века и потом в продолжение многих столетий им вверялось охранение особы императора, его сокровищ и престола. Такое почетное преимущество перед исаврами, армянами, персами, франками и другими иноземными войсками они получили за неподкупную верность, исполинский рост и храбрость.[201]

    В 1081 году греческий полководец, Алексей Комнин, восстал против императора Никифора Вотаниата и привлек на свою сторону войско, которое признало его государем и пошло с ним к Константинополю. Но без трудной и долгой осады он не мог овладеть этим сильно укрепленным городом. Через кесаря Иоанна, бывшего на его стороне, он старался узнать состояние и дух императорских войск в столице. Ему хотелось подкупить их. Кесарь не советовал обращаться с тем «к варягам, варварам из Туле, носящим на плечах обоюдоострые секиры: упорнее всех они держатся своих старинных обычаев; славу нетленной верности, стяжание предков, варяги хранят как драгоценное наследство, завещанное им отцами; они никогда не нарушают ее; нечего и говорить с ними об измене, потому что преимущественно за верность они и выбраны в императорское охранительное войско». Кесарь советовал Алексею завести тайные переговоры с немцами,[202] которых подкупить не стоило никакого труда. Это имело успех: измена немцев открыла Алексею вход в город. Никифор Палеолси, один из высших сановников империи, спешил с этой вестью к Вотаниату и просил отдать под его начальство варваров из Туле; с ними он выгонит неприятеля из столицы. Но дряхлый Ботаниат прибегнул к переговорам, которые имели следствием его отречение от престола. Анна Комнина, составившая жизнеописание своего отца, полагает, что Вотаниат сохранил бы престол, если бы послушал совета Палеолога. Но он уступил его добровольно. Когда же Алексей возложил на себя багряницу, варяги клялись ему в такой же верности, какой всегда могли ожидать от них величество и престол императора.

    Вскоре потом Алексей выступил в поход для выручки Диррахия, сильно теснимого герцогом Апулии, Робертом Гвискардом. В этом походе были с Алексеем и варяги. Император решился дать неприятелю решительное сражение, велел варягам спешиться и густым строем идти во главе войска. Гвискард рассчитывал легко расстроить греков и уничтожить весь план Алексея, если бы удалось дружным ударом опрокинуть варягов, страшных не столько числом, сколько своей известной храбростью. Он поручил нанести этот удар Амицету, начальнику одного крыла норманнского войска. Амицет двинулся вперед с сильным отрядом пехоты и конницы. Варяги, которым на греческой земле привелось помериться силой со своими северными братьями, сражались так, что разорвали норманнские ряды и обратили Амицета в бегство. Увлекшись храбростью и пылу первого успеха, они сильно преследовали врага и отделились от греков. Это заметил Роберт Гвискард и в ту же минуту стремительно ударил на варягов, шедших отважно вперед, и отрезал, их от главного войска. Усталые от прежней стычки при их тяжелом вооружении они были подавлены превосходящими силами неприятеля, однако ж до самой смерти отстаивали свою славу и покрыли своими трупами поле битвы. Немногие убежали в ближнюю церковь и взобрались на ее кровлю. Норманны сожгли ее; все уцелевшие от меча, сгорели. Потом греческое войско было разбито, и Алексей бежал.

    Одна северная сага упоминает о чудесной победе, одержаной варягами с помощью св. Олафа. Греческий император Киръялакс, предпринял поход в Блакманналанд. Прибыв на Пецинское поле, он встретил войско язычников с многочисленной конницей и огромными телегами; на них были поставлены высокие двери с окошками, из которых можно было отражать нападение. Эти телеги, придвинутые очень близко одна к другой, ограждали стан, сверх того обведенный высоким валом и походивший на крепость, под прикрытием которой расположился неприятель.

    Греческое войско было разбито с большим уроном. Киръялакс составил новый строй из франков и флемингов. И эти вернулись с окровавленными головами. Царь очень рассердился на своих воинов, а они говорили: «Пусть он примет варягов, его винные мехи». Царь отвечал на то, что он погубит так свое лучшее сокровище и не пошлет горсть людей, как ни храбры они, против такого многочисленного скопища. Но варяжский вождь, Торир Хельсинг, вмешался в разговор и сказал: «Хотя бы на дороге, по которой пойдут они пылал огонь, я и мои товарищи перескочим через него, лишь бы вы, государь, на будущее время жили спокойно». Царь советовал им сделать благочестивый обет к Олафу и помолиться ему о покрове и защите. Они ударили по рукам, условившись выстроить в Миклагарде церковь во имя св. Олафа на свое иждивение и с помощью других добрых людей. Потом построились, покрылись щитами смело, весело пошли на неприятельский стан. Они ворвались в него и проложили дорогу грекам и франкам, которые, видя успех варягов, спешили помочь им, также проникли в стан и жестоко разбили неприятеля, Весь варяжский отряд состоял только из 450 человек; неприятеля было в 60 раз больше, но при самой первой стычке на них напал такой страх, что все они тотчас же пустились бежать. Их король видел, что какой-то знатный человек на белом коне разъезжал перед варяжскими рядами. Никто другой не видал его.[203]

    Весьма вероятно, что это украшенное происшествие в саге указывает на такое же с императором Иоанном Комнином (сын и преемник Алексея, царствовавший с 1119 по 1143 гг.) в походе против печенегов, или так называемых Пацинацких скифов, вышедших из своих жилищ в Подолии и грабивших греческие области. Иоанн нашел печенегов под прикрытием телег и для нападения хотел спешить своих всадников. Войско не соглашалось на то. Тогда император заставил варваров, стоявших возле него с секирами, двинуться вперед и изрубить неприятельские телеги. Они исполнили это, и потом император овладе станом.

    Развязка всех сражений обыкновенно зависела от варваров, служивших в греческом войске. Но из этих иноземцев особенно варяги пользовались славой храбрости и воинской опытности. Всегда употребляли их там, где шел самый жаркий бой и где нужна была особенная отвага. Во всех походах, в которых император принимал личное участие, варяги всегда окружали его и защищали знамя империи.

    Когда же он находился в столице, варяги составляли стражу при большом императорском дворце и при дверях дворцовых комнат. Они стояли на часах у императорских сокровищ и регалий, которые хранились в особенной комнате большого дворца, называемой «вестиарион».[204] При вошествии на престол нового государя, он отправлялся из дворца в церковь для венчания и миропомазания от патриарха империи; когда проходил потом к алтарю для приобщения святых таинств, его окружали с обеих сторон варяги и 100 благородных юношей.

    Варяги провожали государя во всех его путешествиях. Когда приезжал он в укрепленный город, им вручались ключи от городских ворот на все время пребывания их в городе. В день Иоанна Крестителя государь посещал Петровский монастырь; в день Сретения с торжественным крестным ходом он отправлялся во Влахернскую церковь; так же во все другие празднования священных воспоминаний он ездил на богомолье к святым покровителям города. При таких случаях варягами начальствовал их вождь, шедший возле императора, почему и назывался почетным именем Akolutbos, спутник, как лицо, всегда неразлучное с особой государя. В Рождество Христово, которое праздновалось с особенным великолепием, варяги стояли в церкви у столбов и ступеней престола, держа секиры в руках до появления императора; потом обыкновенно клали их себе на плечо. В Вербное воскресенье они принимали участие в расхищении богато украшенной и убранной дарами галерее, которая устраивалась между императорскими комнатами и церковью и после торжества отдавались придворным. В тот же день у государя бывал общественный стол; после высших сановников империи и различных придворных, поочередно приносивших поздравления императору, входили к нему, устроясь по-своему, и варяги, желали ему долгой жизни на своем родном языке и при том взмахивали секирами и скрещивали их со страшным стуком. С такой же торжественностью обедал император в праздники Пасхи и Пятидесятницы; тогда варягам отпускались кушанья с его стола на золотых и серебряных блюдах.

    Из византийских писателей мы узнаем, что греки не без зависти смотрели на доверие и высокую благосклонность императора к этим полудикарям, которые «не говорили, а скорее плевали из уст, которых греческий язык походил на дикое эхо военных песен, отражаемое устами их родины». С неудовольствием также видели, что «эти варвары, по щедрости государя, получают столько денег и драгоценностей, сколько прилично было бы иметь лучшим людям из благороднейших народов».

    Варяги, возвращавшиеся из греческой службы, рассказывали про тамошний обычай, что, по кончине императора, они могли ходить по всем его дворцам, в которых сохранялись его сокровища, и при этом случае имели право брать себе все, сколько могли унести в память своей службы при покойном государе. Это называлось poluta swarf. Сага рассказывает, что Харальд Хардраде, воротившийся на север с великим богатством, три раза принимал участие в таких прогулках.[205] Говорили, что норманны, желавшие. служить в Миклагарде (Греции), получали очень много всякого добра.

    Все, приходившие оттуда, рассказывали о пышном императорском дворе и огромном казнохранилище, описывали его войска, устройство и вооружение и приносили много других известий о чудесах Востока. Они видели прекрасные произведения искусства, украшавшие конное ристалище (ипподром), и замысловатые игры, которые давали на этой пышной арене, подобно прежним играм цирка в Риме. Восточные императоры собрали в ипподром все, оставшееся от римской и греческой древности. Тут можно было видеть истуканов богов и обоготворенных героев Древнего Рима и Греции. Посреди этих великих памятников древнего искусства канатные плясуны делали свои воздушные скачки; вольтижеры показывали удивительную легкость; дикие звери и птицы бились друг с другом. Тут же пступали в состязание лошади, запряженные в богатые и дорогие колесницы. Разделяясь на стороны, соперники, одетые в синее, зеленое, белое и красное платье, с разных сторон выезжали на арену через медные ворота ипподрома, украшенные таинственными надписями, и вдруг неслись из-за барьера к столбу, поставленному в середине ярены, означая восхождение солнца своим бегом и движениями; семь раз они объезжали вокруг столпа, подражая течению планет. Пока еще цвета одежды ездоков не приняли политического и не утратили первоначального значения, они изображали четыре враждующие стихии или, по другому мнению, четыре времени года. Высокая стена окружала огромную площадь ипподрома. Вокруг сидели зрители на скамьях, устроенных в виде уступов. Для императора поставлен был престол. Горело освещение, сжигались потешные огни, музыка полного хора тешила слух, глазами со исех сторон встречалась многочисленная толпа; тут было собрано все, что только могла представить великого и пышного богатая Византия.

    Саги ясно передают нам впечатление, производимое тем из скандинавских варягов, выросших в бедности и простоте в их северных лесах. Перед ними воскресал минувший мир древних северных сказаний, когда они видели и слышали все великое и чудесное в Византии. В баснословных изваяниях греческой и римской древности они думали видеть северных богов и события из времен Асов, Вольсунгов и Гьюкунгов. Они дивились искусству, с каким вылиты эти чугунные и медные статуи; им казалось, что они живые и принимают участие в играх. «Падреймские игры» (так называли они игры ипподрома), по рассказу возвратившихся варягов, исполнялись с таким искусством, что казалось, будто люди разъезжают по воздуху, что там стреляли каким-то огнем и раздавалась музыка арф и других инструментов.

    Один исландец, Болли Боллесон, проживший многие годы между варягами в Миклагарде и считавшийся самым храбрым и лучшим из них, по возвращении в Исландию привез с собой много разных сокровищ и драгоценностей, вел себя очень прилично, одевался в меха и пурпур, подаренные ему царем Миклагарда. На голове носил он золотой шлем, в руках — короткий иноземный меч, на бедре — красный щит, украшенный портретом в золотой оправе; все оружия его были позолочены. И товарищи его одевались в пурпур и имели позолоченные седла. Куда ни приходили они, везде обращали внимание своим пышным нарядом.[206]

    Молва, разносимая о том всеми, слава, доставляемая походами в Миклагард, значение, ожидавшее варягов в Греции, богатое жалованье греческих императоров и рассказы про чудеса Востока — столько соблазнов было слишком достаточно, чтобы подстрекнуть скандинавов на дальний поход в Византию за богатством и славой. Они отправлялись по рекам и речкам России, той же самой торговой дорогой, по которой обменивались товары Востока на товары Запада.

    С конца XI века многие норманны избирали дальний путь морем, переплывали Па-де-Кале на своих длинных кораблях, оттуда мимо берегов Англии и Франции, въезжали, через Ньорва-Зунд (Гибралтарский пролив), в Средиземное море, в архипелаг, и потом, через Геллеспонт, в Византию. Таким путем ездили многие вожди и короли, отправлявшиеся на Восток в XII столетии.

    Но дорога через Россию была старинная, прямая и обыкновенная: ее-то выбирали все, ездившие в Византию из Швеции. Самые первые варяги, и в продолжение долгого времени, в наибольшем числе были из Швеции, с тех пор как основание русского царства варяго-руссами положило начало ближайшим сношениям между Россией и противоположной Швецией; отсюда часто посылались вспомогательные отряды русским князьям; отсюда также многие переезжали к своим единоземцам в Россию, через которую лежала им открытая дорога в Византию. Переселения к эту столицу были весьма обыкновенны: часто случалось, что северные пришлецы, пленясь красотой Востока и случаями, там выпадавшими для них к отличию, богатству и счастью, на всю жизнь оставались в Греции; потому-то мужи Готского царства приняли в свое Собрание законов постановление, что «никто, живущий в Греции, не может получать наследство на родине».

    В середине или конце XI века толпа варягов значительно умножилась переселенцами из Британии. Вильгельм, герцог Нормандский, проложив себе путь оружием к престолу Англии, поступал с этой страной как с собственностью и ввел тягостный для туземцев феодальный порядок. Нормандское иго стало невыносимо для жителей, всего несноснее оно было для скандинавов, поселившихся там в целиком множестве: они привыкли к иному управлению, во многих случаях пользовались независимостью, почему и свои владения считали собственностью, которой могут располагать только они, а не другие. Очень многие из них покинули Англию: одни — чтобы искать помощи на чужбине и воротиться потом для возобновления борьбы; другие, особенно молодые люди, пошли в Константинополь на службу к греческому императору.

    Тогда царствовал Алексей I Комнин; в это самое время престол его находился в великой опасности от Роберта Гвисварда и нормандских дружин. Алексей принял беглецов вновь ласково и построил для них город Хеветот, близ Константинополя, но, по причине сильных нападений норманнов, переселил их в столицу и принял в свою стражу. Это подтверждают византийские писатели XII и последующих столетий, говоря о варягах, что они большей частью были англичане, пришедшие из Британии, и все вооружены секирами. Нет сомнения, что большая часть из них принадлежали к семействам скандинавских норманнов, поселившихся в великом числе в Англии; не вынеся жестокого нормандского ига, после бесплодной борьбы с ним, они взяли секиры, свое северное оружие, и отправились морем в Грецию, где, как люди одного племени и одинакового вооружения, были приняты в отряд варягов и смешались с ними.[207] Этот отряд существовал до середины XV века, когда Византию взяли турки и Восточная Римская империя пала. Уже задолго до того прекратились переселения из Скандинавии и с Британских островов. Варяги двух последних столетий большей частью были потомками прежних переселенцев из Англии по завоевании ее норманнами. И в пору падения империи они все еще сохраняли обычаи и язык своих предков.[208]

    Глава тринадцатая

    Вообще о походах викингов

    Так северные жители занимались воинским ремеслом и жили войной до того самого времени, когда христианская вера утвердилась на севере. Ничто не спасало от них — ни отдаленность Испании, ни великое могущество франков, ни огражденное морем царство англосаксов, ирландцев и шотландцев, ни дикая храбрость и численное превосходство славян и чуди. Для грабежа, владений и добычи викинги ездили к дальним и близким берегам, в страны, никому не известные, и к народам, которых название они никогда не слыхали. Без компасов и квадрантов они плавали по самым обширным морям, без осадных орудий брали укрепленные города.

    Черное, Каспийское и Средиземное моря носили их боты. Немецкое и Северное море, также Балтийское, с утесами и отмелями, были для них родными местами. С одной стороны они проникли до Ледовитого океана, открыли путь около Нордкапа в Белое море и посещали богатую Бьярмию; с другой устремлялись в Испанское море, через Гибралтарский пролив в Средиземное, берега корого они также посещали и высаживались на почву Италии. От Нордкапа до Гибралтарского пролива они повелевали всем океаном и впадающими в него реками; Фарерские острова, Исландия, Гренландия, Северная Америка принадлежат к числу их открытий; между тем как эти страны, отчасти не обитаемые, впервые населялись скандинавскими поселенцами, викинги переплывали Балтийское море и по ту сторону его покоряли славянские и чудские племена — в то же время другие викинги завоевывали часть Франции, Англии, основывали государства и Ирландии и на Гебридах, овладевали Шотландскими островами, нападали на Шотландию. Одни сражались с маврами в Испании и на африканском берегу, другие — с теми же маврами на Каспийском море, и посещали азиатские народы. У сарацинов они отняли Сицилию, у греческих императоров и ломбардских князей — южную Италию; даже Константинополю нередко угрожали соседние с ним норманнские государства. От тех же викингов с севера посылались вспомогательные войска их землякам, утвердившимся в Англии и Ирландии. Другие отряды вели борьбу с Грецией, защищали знамя и столицу империи, охраняя дворец и особу императора. Так, словно на картине, является история викингов. Они разъезжали по всем морям и странам, разведывая, нельзя ли где сделать какое завоевание или приобрести владение, испытывали силы во всех приключениях и опасностях и искали славы смелыми делами.

    Высеченные на камне руны еще поныне сохраняют память о многих викингах из Свейской и Готской земель, погибших в походах в восточные и западные страны. Равальд из Эда в Упландии был вождем пехотного войска в Греции, а Мерзе из Тиллинга нажил там большое богатство для своих наследников. Видбьерн из прихода Данмарка близь Упсалы, Кетилль из Фрестада — называются на памятниках мореплавателями в Грецию; также и об Аке из Эрнтуны надпись сказывает, что он направлял суда в Греческое море. Такие же поездки предпринимали Торд Ярлсон херада Уллеракера, Туке из херада Ангарна, Свейн и сын Торд из Эда и много других уроженцев Улландии, которых, написанные рунами, отчасти изгладило время; известно только то, что все они пали в Греции или в ней кончили свою жизнь. То же самое рассказывают о каком-то Леуре из прихода Гегбы в Восточной Готии, или Готландии. В Греции же умерли Хединвар, Нафвельсон и Ульриф, оба из Седерманландии, один из Спиллевика, второй из Рабы и еще третий из Тумбо. В приходе Хвитарюна в Финхедене и Смоланде (Hvitaryd in Finbeden und Smoland) находится каменный памятник с рунами, поставленный отцом в честь сына своего, Свейна, молодого еще человека, скончавшегося на Востоке, в Греции.

    Олаф, из прихода Стура Мальм (Большой Мальм) в Германландии, после многих военных подвигов на Востоке, кончил дни свои в Лангбардаландии (Ломбардии). Тут же скончался и Хольме из прихода Тебы в Упландии. На одном алтарном камне в центре Гамла Упсалы прочли имя, написанное рунами, Ватарфа, отбывателя в Англию. Керфаст из Скультуны в Вестманландии и другой, имя коего стерлось уже от времени на камне о его приходе Дантуне, несколько раз, по словам надгробных памятников их, ездили в Англию. Сохранился также памятник о странствовании в Англию Бруса из Гесликландии и о его брате, которого он сопровождал туда. Тут же поселился и Фейра из Гегтебы в Упландии. В Англии умерли Осл из Лундбы в Вестманландии, Туке из Каги а Восточной Готландии, Каре из прихода Бербы, Текгамар из прихода Свира Нюкирке в Седерманландии и неизвестный из Гельштада в Упландии. Там же умерли Гуннар Грулесон из Нефвельсе, Гуннар Сандсе в Нюдингене в и Торир с неизвестным из прихода Берги. В Английском море утонул неизвестный родом из Седерманландии и Свейн из херада Лигундры во время своей поездки в Англию.

    Твердо и бесстрашно стоял на корабле Гудмар из Рабы в Нодерманландии во время плавания на запад, а Спют из Кюлы проник далее, сражался и брал замки. Во время плавания туда же окончили дни свои Рагнар из Лерба, Сельве из Бетны и Габерн из Ардалы, все седерманландцы, и один неизвестный из Едсверы в Западной Готландии: имя его когда-то читалось на камне, где замечено, что он был чрезвычайно воинствен. С Гаути, или Гути, отправлялись в поход на запад: Асур, сын Хакона, ярла из Бро в Упландии, Свейн из Гасинги в Седерманландии и Тьяльфер из Ландерида в Восточной Готландии. Редфос из Готландии в плавании своем был убит коварным образом бламинами (маврами).

    Бьерн из Лунда в Упландии делал нападения на Вирландию, Аскер из Ветхольма прославился в Ливонии и Олаф из Асарпа — в Западной Готландии: он знаменит своей смелостью и лишился жизни в Эстонии. Свейн с острова Селы (на озере Меларен) в Седерманландии часто ездил на своем дорогом корабле мимо Думснеса в Семигаллию. На одном камне в приходе Туринге, покрытом рунами, сказано, что он поставлен в память мужа, который пал как вождь одного отряда в Гардуне (Гардярике, Хольмгарде). В Хольмгарде пал также Сигвид из Сетерштама в Седерманландии, ездивший на своем длинном судне. Много других, по свидетельству их надгробных камней, пало в царстве, лежащем на востоке (Austtr, Austriki), то есть в землях по ту сторону Восточного (Балтийского) моря. Там убит и Ингемунд, сын ярла из херада Уллеракера; там умер сын Гисмундера из Аттупдаландии и херада Валлентуны; там пали братья Торкиль и Стурбьерн, хорошие воины, надгробный камень которых и теперь можно видеть близ Вестра Тифстеген, и приходе Вагнхераде, в Седерманландии; кроме того, там же пали Ескиль из Бокштада, Соме из херада Иеанкера, Ингефаст и его племянники, сыновья Хольмфаста из округА Седертеле; там же пали вестготы Есберн и Юла, храбрые мужи, и остгот Ингвар из Табю, надгробный камень которому поставлен был отцом его, Сикстеном.

    Нельзя также не упомянуть об Ингваре, который плавал далеко на юг и восток до сарацинской земли. До сих пор открыто 14 или 15 камней, поставленных в память вождей, принимавших участие в его долговременном путешествии. Из Уяландии ездил с ним Саб… (Сиббе?) из Онтилы, на собственном корабле; начальником на другом его корабле был тот муж, которому памятник, с изглаженной до половины надписью, находится в приходе Свингарне в Фьердгундраландии; в походе принимали также участие Гунвид из Тьерпа, Анунд из Гатуны и Гунлейф из Грана (в память его поставлены пятью его сыновьями два камня с руническими надписями, один из них — в Офвергранском приходе, другой — в Иттергране, в Гатунском хераде); из Остерготландии ездил Гуте, или Гете, с отрядом войска для освобождения Ингвара; из Седерманландии Ульф и Скарф из прихода Клостера, Бурстайн из Ардалы, Гуке из Боткюрки, Хольмстейн Гистберги: все они погибли с Ингваром в этом походе. В позднейшее время в замке Грифсхольме открыт был камень, лежащий у подножия тамошней башни, с рунической падписью следующего содержания: «Тула поставил этот камень сыну своему, Хаварду, брату Ингвара: они бесстрашно плавали в самую даль, в Кули и еще дальше к востоку… Умерли на юге в Серкланде (в земле сарацинов)». Памятник самому Ингвару еще не открыт.

    Сколько можно заключать из многочисленных камней с насеченными рунами, напоминающих об его походе, это был человек известный, предпринимавший славный поход, в котором участвовали многие вожди и знаменитые люди.

    Из сказания, получившего романтическую форму в позднейшей исландской словесности об Ингваре Видферле (дальнем плавателе) и его сыне, Свейне, видно, что на севере много говорили об этом походе и незнакомых странах на дальнем востоке и юге, посещенных Ингваром, что он был из знаменитого рода, умный и красноречивый, кроткий и щедрый к друзьям, жестокий к врагам, крепкий силами, белый лицом, с красивой осанкой, приличный в обществах и очень сведущий во всяком деле; умные люди сравнивали его с дядей его, Стурбьерном. Он хотел для себя королевского имени, но Олаф Скетконунг отказал ему. В досаде на то он собрался покинуть страну и искать себе земли и власти в других местах. Он поплыл с 30 хорошо снаряженными кораблями в Гардарику, провел там три зимы и научился там многим языкам.

    Слыша много толков о трех великих реках, текущих к востоку от Гардарики, о величине средней, самой большой из них, из любопытства он отправился в окрестные места узнать от кого-нибудь, где устье этой реки. Однако ж этого никто не мог сказать ему. Ингвар решился лично узнать это и поплыл к крайним пределам Гардарики с 30 судами. Такое же путешествие предпринимал сын его, Свейн, по смерти отца. Эти походы и неизвестные места, куда приходили Ингвар и Свейн со своими товарищами; разные странные вещи и звери, виденные ими, иноземцы другой веры, их частые сражения с язычниками и победы над ними в этих землях, богатая добыча в серебре, золоте и других металлах, в оружии, в платьях и драгоценных вещах, их приключения с драконами, сторожившими золото, исполинами и чудовищами, разные опасности, из которых выручали их быстрая решительность и благоразумие, великие подвиги Ингвара и Свейна — все это составляет главное содержание саги.

    Ингвар и большая часть его сподвижников погибли на обратном пути; только один корабль, на котором плыл Кетилль, один из товарищей Ингвара, воротился счастлива в Гардарику, другой же, сбившись с дороги, попал наконец в Константинопольскую пристань. Кетилль же остался на зиму в Гардарике, а весной переехал в Свитьод; рассказал там все случаи похода, и хотя принес Свейну, сыну Ингвара, много горя, но и много богатства. После того сам Свейн предпринимал поход в эти восточные страны.[209]

    Рассказы этой саги о поездках на Восток, подтверждаемые руническими памятниками, напоминают о походах викингов в Каспийское море. Арабские писатели, как видели мы, говорят, что Прикаспийские страны, принадлежащие сарацинским князьям, посещались русскими викингами, которые со своими флотами входили в Дон, потом спускались вниз Волгой и грабили везде, где ни появлялись, Не другие, а скандинавские викинги, или в Гардарике находившиеся норманны, были те руссы, которые в 968 или в 969 тлу совсем разграбили Приволжские города Булгар, Итиль, Хазеран (под именем которого понимается восточная половина города Итиля) и Семеренд, большой и старинный город между Итилем и Дербентом и выше всякого описания богатый виноградниками (там находилось до 40 тысяч виноградных кустов). Русские викинги нападали на всех, разорили, по рассказам современных арабских писателей, все поселения булгар, хазар, буртасов на Волге, захватили все их имущество и тотчас после того удалились в Грецию и Испанию. В Испанию, именно в Галисию, действительно прибыл в 969 году флот викингов под начальством Гудреда, брата норвежского короля, Харальда Серая Шкура.

    Об этих походах, может быть, сохранила темное и сбивчивое воспоминание одна северная сага; ее рассказы похожие на басню, потому более, что подобные путешествия направлялись на самый дальний восток, в страны, не посещенные еще никем, обитаемые разными народами, чужими по языку и обычаям; там чудесный зверь, слон, и пламя, вылетающее из земли, с разными другими невиданными явлениями предстали глазам северных жителей, не знакомых с природой и произведениями Азии; известия о том, занесенные викингами на север, доставили огромное раздолье воображению и были украшены сагой до неваероятности.

    Исландцы, историки древнейших времен Севера, говорили только о поездках отдельных лиц в Гардарику (Россию), но ничего не рассказывают о происхождении князей Гардарики из Скандинавии, также и о том, что скандинавские люди, так называемые в русских летописях варяги, были первыми основателями и государями Руси. Причина, вероятно, та, что исландские летописи, как уже замечено, только по особенным случаям говорят о шведских делах, смотря по тому, в близком или в отдаленном отношении находятся они к событиям и переворотам в Норвегии; иногда же мимоходом поминают о тамошних отдаленных происшествиях, по поводу происхождения какого-то исландца из Швеции или его поездки туда и недолгого там пребывания. Впрочем, все события в Швеции и Гардарико были для них, кажется, неизвестны, потому что они вообще имели мало сношений с этими странами. Вероятно, однако ж, что в Исландию занесены были некоторые саги о поездках из Свейской и Готской земли в Гардарику и разных замечательных случаях в этой земле. Таковы, были сомнения, те самые саги, которые со множеством других в позднейшей исландской словесности получили романтическую форму в чудных стихотворениях об Ингваре Вил ферле, Орваре Одде, Херауде и Бозе, Гетрике и Рольфе; основой им, вероятно, служило истинное предание, как 6ы ни было оно перемешано с баснями и чудесами, особенно потому, что главное место действия в этих сагах — противоположные берега Балтийского моря внутри России, так же страна близ Ледовитого моря, обитаемая чудью и другими неизвестными народами, где старинное народное верование помещало отчизну исполинов, карликов и чудовищ. Впрочем, есть и другие памятники, надписи которых показывают, что Асгот, или Асгет, из Аттундаландии и Нертунекого прихода плавал к востоку и западу; что брат Брюнюльфа, Ские, и Анунд из Рунтуны в Седерманландии ездили далеко по свету; что Кизил из Рида в Аттундаландии сделался славным в дальних краях, что Арне из прихода Данмарка, Остен из прихода Фресзунда и много другие путешествовали далеко «на чужбине», на иноземных береги х умерли, или пали, или погибли со всеми кораблями.

    Справедливо можно сказать, что эти путешествия викингов во многих отношениях походили на разбойничьи наезды, буйные вспышки дикой силы, да и были таковы на самом деле. Но и они не остались без важных последствий.[210] Правда, в то время, когда гроза еще продолжалась это было наказанием для человечества, ужас носился перед ними, кровь и разорение отмечали их шаги; многие тысячи семейств видели погибель своего счастья. Однако ж законы, гражданский порядок и мирное искусство возникли на северо-западном берегу Франции благодаря заботливости тех самых рук, которые держали окровавленный меч. Англия со времен норманнского завоевания и воцарения в ней государей из рода викингов считает начало своей государственной деятельности, своего значения и силы, как держава. Русское государство, основанное скандинавскими королями, под защитой северных дружин, быстро распространилось в обширную державу, соединив в себе славянские и чудские племена на севере Европы, жившие без всяких взаимных гражданских связей. Сицилия, принадлежавшая сарацинам, и южная Италия, под властью разных их князей, существовали отдельно одна от другой и, следуя изменчивым успехам оружия, доставались по частям то тому, то другому; нормандские странники составляли в них одно целое, образовали государство, еще до сих сохраняющее пределы, назначенные его основателями Так долгая война, со всей гордой отвагой викингов, начатая небольшим норманнским поселением, кончилась основанием новых государств; это событие имело важное влияние на развитие государственного устройства Европы и на весь ход европейской образованности. Викинги, столько страшные в походах, были не такие уж варвары, чтобы оставить после себя одно слабое «воспоминание разорений и разбоев, вместо более прочного и благородного памятника для человечества. Хотя они любили проливать кровь, но зато приносили новую жизнь покоренным государствам, созидали, устраивали и смело вмешивались в общий ход мировых событий.

    И для северных стран эти походы были благодетельны во многих отношениях. Какой исход без них нашли бы беспокойные силы? Если бы они ограничились только взаимной борьбой, то одичали бы нравы, — а они сделались мягче и восприимчивей к спасительному влиянию христианской веры, чему именно воздействовали походы викингов, установившие сношения и связи с более образованными народами. Для обуздания воинского духа и гордой отваги молодых людей не оставалось лучшего средства, как только утомлять их дикую силу под оружием, среди военных опасностей. Это стремление сил за пределы страны было необходимо для безопасного развития гражданской свободы, не задерживаемого внутренними раздорами.

    В то время между государствами не было никаких сношений; одна война сводила ближних соседей; ее последствия никогда не простирались далее воевавших народов; тогда скандинавы, живя на самом севере, без другого соседства, кроме диких славянских и чудских племен, были бы совсем отчуждены от всякого сношения с миром, если бы не вызвали их морские походы. Через них они ознакомились с миром и сами стали известны ему. Их знали не только в ближних к ним странах вендов (славян), в Эстонии, Ливонии, Куронии, Семигаллии, России и Германии; они имели сведения об отдаленных землях и островах в океане, никому не известных; они узнали не только Шотландию и Ирландию с окрестными островами, но и Англию с покинутыми там римскими станами, валами и укреплениями. Плавая по всем судоходным рекам Голландии, Бельгии, Франции и Испании, они знакомились с природой и положением этих стран, видели богатые и укрепленные города, замки, храмы, выстроенные из камня, и много других произведений образованности; они знакомились с роскошной природой, вместо морозов и скудных произведений Севера, посылавшей столь щедрые благословения на земли, омываемые водами Средиземного моря; они видели чудесный Миклагард во всем блеске возможного великолепия, посещали Иерусалим и все святые места, привлекавшие толпы паломников в Обетованную землю.

    Картина такого множества стран с их разнообразной природой и народов, различных нравами и обычаями, естественно, должна была расширить круг их знаний и пробудить в них новое понятие. Сокровища из золота и других драгоценных вещей, привозимые викингами, как добыча их морского разбойничества, в следующих веках исчезли из страны, подобно всякому неправедно нажитому добру, так же быстро, как и пришли; они принесли с собой только вкус к роскоши, но сами по себе, как добыча морских набегов, не имели большой важности. Гораздо важнее, что с этими походами возникли сношения у северных жителей с восточными и южными, установились торговые пути между Югом и Севером; скандинавы свыклись с путешествиями в чужие края за богатством и сведениями для состязания с другими народами в образовании. А постоянно боевая жизнь в продолжение многих столетий на открытом море, проходившая в смелой борьбе с самой непокорной из стихий, в предприятиях одно важнее другого, не должна ли была сообщить их духу какое-то дикое величие и обращать их помыслы к бесконечному?

    Возвратившись домой, викинги могли передавать много новостей, много рассказов про чужие края и народы; они наблюдали обычаи иноземных вождей, учились усваивать их себе, получали воинскую опытность, обогащали себя сведениями. Это заохочивало молодых людей посмотреть сесь свет и узнать что-нибудь более домашнего быта, «Тот кажется для меня не слишком сведущим, кто не знает никакой другой страны, кроме Исландии», — говорил Боли Боллесон своему зятю, Снорри Годи,[211] в том же смысле, в каком Стурлауг Старфсон отзывался своему отцу, Ингольфу: «Немного будут говорить о нас, если не побываем у других народов»; или как исландец Торстейн отвечал племяннику своему по сестре, Кьяртану, который хотел купить пополам с кем-нибудь корабль, чтобы летом уехать из отечества: «Очень естественно, племянник, что у тебя есть охота узнать обычаи других народов». Точно так же одна сага заставляет говорить Свипдага отцу: «Для успехов в жизни надобно иметь какую-нибудь опытность: без того нельзя знать, куда повернется счастье; потому-то я и не хочу сидеть здесь больше и поеду». Его отец, Свипур, с удовольствием слушал сына и дал ему большую секиру, красивую и острую, с такими словами: «Не будь дерзок и горд с людьми: это предосудительно, но защищайся, если хотят испытать силы твои, потому что мужчине следует не хвастать, а храбро биться в опасностях и испытаниях».[212] В сагах везде встречаются подобные черты: они доказывают стремление духа к развитию и образованию, жившее прежде на Севере и питаемое походами викингов, как Фритьоф говорил Бьерну: «Я пойду на войну и стану изучать обычаи вождей»,[213] и как Вига Глум, великий исландский скальд и воин, говорил еще в юношеском возрасте: «Нахожу, что ничего не выйдет из моей молодой силы, если не уйду отсюда: тогда только, может быть, придет ко мне счастье моих славных родственников».[214] Если сыновья сами не рвались вон из отечества, их понуждали отцы, которые от детей, шатавшихся дома, не ожидали ничего, как только бесполезных людей, и думали, что «слабый в молодости редко крепнет с годами».[215] Путешествие в чужие края считалось практическим училищем рассудка и опытности не только для всякого гражданина, но и князя; в них видели лучшее средство для образования молодого человека, дли упражнения сил и обогащения знаниями о мире и человеке, как говорит Хавамаль (Речи Высокого): «Только дальний путешественник, или мореплаватель, знает всякие и рвы людей, если только умен». «Если какой-нибудь глупец, — замечает одна древняя сага, — поедет в Иерусалим, то думает схватить мудрости всей Вселенной, а воротившись, не умеет рассказать ничего, кроме пустяков, годных только на то, чтоб заставить посмеяться над ним», Потому и требовали от путешественника, чтобы он все замечал, что слышал или видел; хотели в нем зрелый рассудок, опытную мудрость, приличия в поступках, дарования во всех свободных искусствах, опытность и сведения обо всем, что было в употреблении у других народов, и происшествия в других краях. В этом смысле говорил Сигурд Сивер своему пасынку Олафу Дигре (Толстому), когда этот воротился в Норвегию после десятилетнего путешествия: «Теперь ты сделался опытным в боях и узнал обычаи иноземных вождей». Это же самое придавало значение воротившимся путешественникам. К ним относятся те похвалы, какими осыпает сага Олафа Трюггвасона, Олафа Дигре, Харальда Хардраде: «Они далеко ездили и желали изведать мир, за то и получили себе огромную известность и славу».

    Но короли, перестав сами ездить в морские походы, имели обыкновение очень усердно расспрашивать викингов и других путешественников об обычаях и управлении войсками богатых и знатных людей.

    Уже законы и религия Одина зародили в сердце норманна желание знаменитого имени и славы. Это желание известности в морских походах и стало главной чертой народного характера, Оттого-то скандинавы очень дорожли происхождением от славных предков. В то время, когда отличия и значение снискивались одними делами, осталось почетным принадлежать к знаменитому роду; недостаток дворянских грамот заменяло наследственное мужество, составлявшее славу родоначальника; для потомка оно было сильным побуждением прославлять свой род собственными делами. Мы видим из саг, что славное имя предков считалось в мужчине залогом сильного духа и разнообразных дарований. Из рода в род, по землям и морям, разносилась молва о подвигах и храбрости, потому что «геройские битвы раздаются далеко»[216]

    Памятники, воздвигнутые на дорогах, пригорках, где происходили тинги, и на жертвенных местах, всегда напоминали о том бойце, в память славной жизни которого поставлен камень; его дела и смерть были воспеты скальдами. Дети на играх, пирах и вместо забав в долгие вечера слышали только про одни битвы и приключения храбрых людей, про их подвиги на море и на сухом пути. Если молодой человек, в котором еще не проснулось воинское мужество, достигал того возраста, когда война была для него приличнее разгуливания по домашнему двору или звериной охоты, он рассуждал о своем положении, подобно Хейдреку, что в будущем не много станут рассказывать про него, не услыхав ничего, кроме того, что он сделал до сих пор; потому хотел испытать себя в битвах, для получения такой же славы, какая была уделом его отцов и дедов.[217]

    По рассказам саги, Хаки, смертельно раненный в битве при Фюрисвалле (равнине на реке фюри, при Упсале), зажег свой корабль, нагруженныи оружием и трупами, велел положить себя на него и в этом пламени на всех парусах поплыл из островов в открытое море, чтобы жить в памяти потомства. Эйрик отказался с негодованием от свободы и всех благ жизни, какие предлагались ему за позор, велел бросить себя на копья и в предсмертных мучениях пел последнюю песню про свое мужество и презрение к смерти. Ивар велел поставить себе могильный курган в том месте на берегу его королевства, где всего чаще нападает неприятель. Рагнар, когда молва принесла ему весть о славных делах его сыновей, размышлял, как бы совершить самому какое-нибудь славное предприятие, которое затмило бы все другие, и отправился в поход на Англию только с двумя кораблями, потому что никогда еще не слыхано было, чтобы земля, подобная Англии, могла быть завоевана с такими малыми силами. Предприятие, разумеется, не удалось: король Элла взял в плен Рагнара Лодброка и бросил его в башню, наполненную змеями. Умирая, Рагнар пел песню. «Кто бы ни был ее сочинитель, — говорит красноречивый историк «Завоевания Англии норманнами», — она носит живой отпечаток военного фанатизма и религии, которые делали столь страшными датских и норманнских викингов в IX столетии» (О. Тьерри. История завоевания Англии норманнами).

    Мы приводим здесь эту песню:

    «Мы поражали мечами в то время, когда еще юный я ходил на восток готовить волкам кровавую трапезу, и в той великой битве, когда всех жителей Хельсингии я отправил в чертоги Одина. Оттуда корабли принесли нас в Ифу, где наши копья пробивали латы, наши мечи разрубили щиты».

    «Мы поражали мечами в тот день, когда я видел сотни людей, лежавших на песке у одного английского мыса: с оружия капала кровавая роса; стрелы свистали, отыскивая шлемы… О, это было для меня такой же отрадою, как держать на коленях у себя красавицу!»

    «Мы поражали мечами в тот день, когда я заколол юношу, который так гордился своей прической, спозаранку бегал га девушками и искал случая поболтать с вдовами. Какое же другог назначение для храброго, как не умертъ в бою в числе первых? Скучна жизнь того, кто никогда не бывал ранен; надобно, чтобы люди нападали и защищалисъ».

    «Мы поражали мечами; но узнаю теперь, что люди — рабы судьбы и повинуются приговору норн, в присутствии которых начали жить. Я не думал, что мне придется умеретъ от этого Эллы, когда устремлял наперерез волнам свои ладьи и давал такие обеды хищным зверям. Но мне так весело при одной мысли, что для меня готовится место в чертогах Одина, что скоро, заседая на пышном пире, мы будем пить пиво полными черепами».

    «Мы поражали мечами. Если бы дети Аслауг знали мои теперешние страдания, если бы знали, что ядовитые змеи вьются по мне и покрывают, меня язвами, они содрогнулись бы, в них вспыхнуло бы желание битвы, потому что я оставляю им мать» (в другом месте: «я выбрал для них мать»), от которой они получили бесстрашные сердца… Ехидна прокусили мне грудь и касается сердца, я побежден, но надеюсь, что скоро копье которого-нибудь из моих сыновей пройдет сквозь ребра Эллы».

    «Мы поражали мечами в пятьдесят одной битве. Со мневаюсь, есть ли между людьми король славнее меня. С молодых лет я проливал кровь и желал такой смерти. Валькирии, посланницы Одина, называют, мое имя, манят, меня; иду пировать с богами на почетном месте. Часы моей жизни на исходе, но умру с улыбкой».

    Все эти рассказы имеют только тот смысл, что в скандинавах преобладало желание знаменитого имени; везде п древних сагах оно является могучим двигателем жизни, исполненной подвигов и великодушного презрения смерти. Оно было главной целью, которую искали всей силой воли, данной в такой полной мере жителям Севера, всей отвагой, не бледневшей перед опасностью и смертью, храбрыми делами и смелыми путешествиями, странными предприятиями и искусстаом в гимнастических упражнениях. «Лучше умрем храбро и с похвалою, нежели явимся трусами. Король должен жить для славы и хвалы, а не искать долгой жизни и глубокой старости», — так говорили у скандинавов короли и храбрые люди, так и жили они. Славили жизнь и смерть, известность у современников да память в потомстве составляли всю прелесть существования. Ни одно житейское правило не залегло так глубоко в их сердце, как следующее изречение, переходившее из рода в род, замечательное даже и ныне:


    Гибнут стада,

    Родня умирает,

    И смертен ты сам;

    Но смерти не ведает

    Громкая слава

    Деяний достойных.


    В этом смысле действовали всю жизнь великие личности. Бессмертие имело одушевляющую силу для молодого поколения; оно ускоряло для юноши возраст мужества; до этого — он оставался пустым человеком, вырастая у отеческого очага для незаметной доли, без уважения от современников, легко забываемый потомками; к этому числу принадлежали все, жизнь которых не была отмечена храбростью, не озарена славой. Известное имя приобретало для скандинава братьев по оружию и друзей, давало ему почетное место в королевской комнате, снисквало уважение старых и молодых, великих и малых.

    Это пролагало для него путь к сердцу хорошей девушки, которая не столь любила красоту и молодость, сколько храбрость и достоинство совершенного мужа, лучше выражала людей с именем; неизвестным женихам отвечала так же, как Аса, дочь ярла Хринга, Стурлаугу: «На что же брать в мужья того, кто сидит все с матерью, в домашнем гнезде, и лучше любит заниматься хозяйством, нежели искать чести и славы?»

    Молва рассказывала о смерти храбрых, и благородные родственникис ставили им памятники. «Камень (говорят памятники сами о себе) должен стоять на месте тинга в знамение… Памятник будет возвещать до тех пор, пока живут люди… Добрая слава должна разглашаться, пока существуют камень и руны».

    Все побуждало к деятельности и располагало умы и стремления молодых людей к великим предприятиям. Ко всему тому присоединялась еще нужда. Сага заставляет так говорить Самсона своему отцу: «Желал бы я, чтоб вы достали мне кораблей и людей я уеду отсюда ознакомиться со знаменитыми вождями и посмотрю, не наживу ли где богатства для нашего содержания и нашей чести, чтобы не все сидеть нам дома, подобно девушкам, ожидающим женихов».

    В этих словах заключаются разом в их совокупном действии все главные цели морских походов викингов: изучение нравов чуждых народов, также желание известности, почестей, богатства. Честь и добыча — главная цель во всех путешествиях викингов. В те времена в Скандинавии жителей было гораздо меньше, нежели теперь. Но и земледелие было также ограничено; большая часть земли, возделанной и населенной впоследствии, тогда была еще пустыней и лесом; скотоводство, доставлявшее сначала главные способы пропитания, требовало менее рук и более места, притом самые первые хозяйственные работы исправлялись рабами, оттого людей оставалось довольно; кроме названных нами способов содержания, да еще рыболовства, неоткуда было получать дохода; средства к прокормлению были скудны; вдобавок к тому, воинственному духу храбрых людей более всего нравилась беспокойная странническая жизнь; в таких обстоятельствах очень естественно, что природная склонность заставила их взяться за меч для добывания пищи.

    Мы знаем это из прекрасных слов Кетилля Раумюрл его 18-летнему сыну, Торстейну, ленивому домоседу: «Молодые люди, — говорил старик, — нынче живут совсем не так, как бывало в моей молодости. Нынче они сидят все дома, привязавшись к жилищу, набивают себе живот и не стыдятся упреков в таком жалком образе жизни. Прежде стремились они к тому, что приносило славу, искали богатств и владений храбрыми делами, несмотря ни на какие опасности. У знатных людей, королей, ярлов и других наших собратий, было в обычае ездить в морские набеги за славой и богатством, которое не переходило по наследству от отца к детям, а зарывалось вместе с владельцем в могильном кургане. Когда ж сыновьям и доставалось недвижимое добро, они, хотя и занимали какую-нибудь должность, не могли удержать за собой жилище, если не бывали со своими людьми в морских набегах, не нажили денег и славы и не следовали примеру предков. Я сам нажил себе честь и деньги только тем, что пускался в опасности и жестокие битвы. Ты, полагаю, не знаешь, что такое жизнь храброго человека, так я скажу тебе. Хотелось бы, чтоб ты бросил постыдную лень, старался походить на своих родных и нажил себе имение и честь; ты уже в их летах, что пора пробовать, не пошлет ли тебе что-нибудь счастье». Эти слова пробудили молодого человека. «Теперь я довольно раздражен, если только это приведет к чему нибудь», — отвечал он в сильной досаде, встал и ушел. Вспомнил также и те отцовские слова, что он «не лучше бабы способен владеть оружием и что для его родни лучше будет чести, если его не будет». Эти слова глубоко запали ему в сердце: решась не слыхать более таких упреков он отправился в набег и, благодаря своей храбрости, стал значительным человеком. Летом бывал он в походе за добычею, а зиму проводил в своем поместье, Раумсдале.

    Его сын, Ингемунд, которого мать была дочь ярла, так-же Ингемунда, в готском королевстве, получил воспитание у Ингьяльда, в Хафне, в Халогаланде. Ингьяльд был поселянином, пользовавшийся общим уважением; все лето жил он на корабле, вне отечества; зимой отдыхал; они были хорошие приятели с Торстейном, гостили друг у друга каждую осень, если возвращались с набегов. Сам Ингьяльд имел двоих сыновей, Грима и Гормунда, подававших большие надежды. Они заключили с Ингемундом братский союз (Fosterbrodralag).

    Когда мальчики подросли и пришли в такие годы, что могли уже, по обычаю отцов, ездить в походы, Торстейн снарядил для сына, Ингемунда, корабль, а Ингьяльд — другой, для сына Грима. «Будьте рассудительны и осторожны, — говорил молодым людям Ингьяльд, — и берегитесь затевать бой с превосходящим в числе врагом. Славнее начинать понемногу и все расти и расти, нежели сделать великое начало и потом опуститься». Ингемунд и Грим поехали вместе, были благоразумны в походе, нападали только в таких случаях, когда находили выгодным, и к концу лета взяли пять кораблей.

    Осенью пришли с 20 человеками к отцу Ингемунда, Торстейну, провести у него зиму. Спустя некоторое время Торстейн дал заметить, что он не очень рад зимним гостям, потому что тяготится содержать такую большую толпу. «Ты не должен говорить того, батюшка, — отвечал Ингемунд, — уж лучше тебе попросить с нас за угощение, чего захочешь из нажитого нами добра, и угощать нас так чтоб тебе была честь от того, особенно когда это делается за наш же счет». — «Смело сказано, — отвечала Тордис, мать Ингемунда, — так же сказал бы и отец твоей матери». — «Ты говоришь, как мужчина, — отозвался Торстейн, — и я поступлю по твоим словам». Они прожили у него до зимнего праздника и были угощаемы прекрасно. Потом пошли к Ингьяльду, отцу Грима, и провели у него остальную зиму.

    Когда настала весна, лед на водах прошел, зацвели деревья, поднялась трава на полях и суда могли проходить в проливе, названые братья снарядились опять в поход, спустили в воду свои ладьи, провели на море все другое лето, как первое, и нажили большую добычу.

    К концу лета пришли они в шведские шхеры. Там повстречались с ними другие викинги. С обеих сторон приготовились к бою. Бой кончился уже вечером. Тогда вожди заключили мир, стали назваными братьями и вместе плавали остальную часть лета. Они расстались с уговором съехаться на другое лето и вместе делать набеги.

    Вождь других викингов назывался Сэмунд, родом из Норвегии. Он держал путь в Согнефьорд, чтоб провести зиму в отцовском доме. С той же целью поплыли и Ингемуенд с Гримом в северную Норвегию и везли с собой много судов и богатства.

    Ингемунд воротился к отцу с 60 человеками. «Как полагаешь, брат, — сказал Грим, — думает ли твой отец, что к нему идет столько гостей?..» Ингемунд находил число гостей приличным. Торстейн вышел навстречу к сыну, с большой нежностью позвал его к себе, очень рад был его успехам исчастью: «Чем храбрее ты становишься, тем больше я буду уважать тебя». Ингемунд прогостил у отца всю зиму. Он стал гораздо богаче против прошлого года. По обычаю того времени, купцы и викинги, в знак признательности, дарили хозяевам или заставляли их самих выбирать, что понравится. Ингемунд оказался очень щедрым на подарки и вообще делал пышно, что еще более придавало ему значения.

    С наступавшей весной названые братья заговорили снова про летние походы. Сэмунд опять встретил их в том самом месте, как было условлено, и они в это лето ездили вместе.

    Следующие три лета они также делали вместе походы в Западном море и достали себе имя и богатство.

    Такова была жизнь на всем скандинавском севере. Когда сыновья достигали 15-го, 18-го или 20-го года, поселянин посылал их в море доставать пищу и деньги или собственными силами пробивать себе дорогу в свете, потому что они не все могли быть домохозяевами при одном только отцовском наследстве. В царствование множества мелких королей бесчисленные королевские сыновья из Фьердхундры, Аттунды и Тиундаландии, Седерманландии, Нерике, Остерготляндии и других стран не могли принять ничего другого, кроме военных походов, тем более что сыновьям знаменитых людей особенно следовало «упражнять себя в воинских играх, взмахивать щитами, бросать дротики, потрясать копьями, управлять рулями, изведать лезвия мечем и наносить раны».[218]

    Не получив опытности в морских набегах, славы и свойств, приличных вождю, сыновья королей и ярлов не имели никакого значения. Кроме того, королевские доходы, приносимые землей, были ничтожны в то время, когда королевств было много и все они были небольшие; всякий король хотел жить прилично, и все наперерыв старались иметь в своей дружине известных храбрецов; следовательно, они ходили на войну за богатством, чтоб содержать пышный и знатный двор и дорогими подарками снискивать себе имя и славу государей щедрых и сильных множеством друзей. Благодаря морским набегам сильный Эрлит Скьяльгсон в Норвегии мог содержать постоянно приличный и многочисленный двор, хотя Олаф Толстый и отнял у него часть ленов, данных ему Олафом Трюггвасоном; Скоглара Тости, одного из самых богатых и замечательных мужей в Швеции, описывают храбрым викингом, который всегда жил в походах;[219] другой известный морской разбойник, Свейн Аслейфарсон, обыкновенно делал поход весны до Иванова дня и называл это весенним набегом, потом жил дома до уборки хлеба, а там опять ходил в поход до зимы и называл это осенним набегом.[220]

    Ярлы, херсиры и богатые владельцы обыкновенно сажали на корабли людей из своих домашних; из них же состояли те войска, которыми, по рассказу саг, отцы снабдили своих сыновей, вместе с кораблями. Тем объясняется и старинное известие о значительном числе домашних челядинцев, содержащихся большими владельцами на своих дворах, нередко до 30, 60, до 100 и более человек; летом они ходили в походы с хозяевами или с их сыновьями.[221] Впрочем, не бывало недостатка и в других товарищах на этом промысле, который, по словам Кетилля Крейда, «подал добрый повод к приобретению опытности, славы и денег». Всякий, имевший случай и средства достать военные суда, легко находил товарищей, и соратников в многочисленной толпе однодворцев, поселян и других людей, нуждавшихся для содержания себя на собственный счет, так же молодежи, приносившей с отцовского двора только оружие, храбрость да еще жажду военных дел и добычи и ничего не желавшей более, как поступления в дружину начальника судна или всего похода. Оттого-то случалось, что с весны до начала зимы лучшее скандинавское юношество разъезжало по морям все лето от одного берега к другому, ища деятельности и добычи. I

    Приморские стороны самой Скандинавии вовсе не были опасны от нападения викингов. Шведские викинги опустошали датские и соседние берега, норманнские и датские отплачивали тем же шведским. Там они вели себя активнее, нежели в других местах.

    Хокке, великий викинг, прибыл в Халогаланд на небольшой остров Ульфей. «Здесь, — сказал он товарищам, — получим славную добычу, потому что здесь живет богач; сделаем нападение на двор с огнем и мечом; все имение нам достанется, а дома и всех жителей сожжем». Ульфейский поселенец, на которого напали, спросил вождя викингов, за что он так обходится с ним. «Мы, викинги, — отвечал Сокке, — не спрашиваем за что, если хотим иметь чью-нибудь жизнь и имущество».

    Викинги так разживались после счастливых набегов, что располагали многими кораблями и не боялись вступать и битвы с королевскими войсками, нередко разбивали их, потом высаживались на берега, умерщвляли мирных жителей и брали все добро, которое у них было. При встрече с купеческими судами викинги обыкновенно предлагали купцам два условия: отправиться на берег и оставить корабль со всеми товарами или ждать смерти. Не один раз все викинги предлагали grud, или жизнь, на обыкновенном условии оставить корабль, но нападали беспощадно в тех случаях, когда предвидели выгоду. Они обыкновенно держались в заливах, или бухтах (vikar),[222] и шхерах, выжидая случаев к нападению.

    По известиям саг, они часто бывали на берегах Готланда. Тут и Олаф Трюггвасон застиг неожиданно купеческое судно, принадлежавшее Ямтленнингам (жителям Ямталанда), которые хотя храбро сопротивлялись, но Олаф овладел кораблем, избил много людей, взял все имение, потом вышел на землю, получил там важную добычу и перебил всех, кто противился; также и Эйрик-ярл, выходец, пришедий воевать в Швецию при Олафе Скетконунге для обогащения себя и своих людей (он был сыном сильного Хакои ярла, павшего в войне с Олафом Трюггвасоном в Hoрвегии), сначала поплыл в Готланд, долго находился там в летнее время и подстерегал корабли купцов и викингов, плававших в эту страну, потом пристал к ее берегам и разорил много мест на приморской стороне; из Готланда он поплыл в Виндландию, повстречался у Штаурена с другми викингами, бился с ними, победил и перебил их; и следующее лето он направил путь в Гардарику, ужасно разбойничал там, местами грабил; он ходил в Альдегыборг и расположился в его окрестности; взял и разрушил город и перебил много людей; воевал везде в этой стране; посетил Адальсюслу и Эйсюслу, встретил возле них четыре корабля датских викингов, после жестокого боя взял их и умертвил всех, там находившихся. В следующие пять лет вел такую войну каждое лето.

    Глубокие воды, вливающиеся в Гардарику, представляли большое удобство для вторжений и грабежей в окрестностях; не меньше подвержены были нападениям ливонские, куронские и вендские берега, потому что туда и еще при Гардарику направлялись походы, если саги упоминают о викингах, ездивших к востоку (i oestervaeg). И Дания, окруженная со всех сторон морем, испытывала часто нападения и грабежи викингов, разъезжавших в большом числе около островов и между ними. Обыкновенным их пристанищем были также Бохусленские шхеры. Соседние с рекой Готою Бреннэйяр и Эльфваскер описываются в сагах как самые старинные и славные гнездилища викингов. Бесчисленные острова, островки и шхеры, там лежащие, представляли хорошие гавани и места для высадки; притом туда съезжало много купеческих кораблей, потому что на этих местах торговля началась рано. Часто получали тут богатую добычу.

    Впрочем, викинги с высоким образом мыслей нередко оставляли в покое купеческие корабли и лучше всего искали добычу в опасных предприятиях или в кровавых схватках с такими же викингами. Вообще, они считали самой почетной победу над ними; без состязания со своими собратьями по ремеслу, без известности, приобретенной дальними походами и громкими битвами, вожди не получали собственного значения.

    Когда Торгейр, норвежский вождъ в Наумудале, в Hoрвегии, советовал жениться и успокоиться своему сыну, Торту, многие годы проводившему жизнь морского разбойника, этот отвечал: «Мы еще не испытали себя в бою с другими викингами: хотелось бы, батюшка, чтобы ты указал мне какого-нибудь известного викинга, битва с которым принесла бы мне честь; найду ли себе от того прибыль или смерть, лишь бы оставить по себе достойную память».

    Победы над викингами, особливо известными морскими разбойниками, приносили также и выгоду: при этом случае можно было сделать большую добычу в богатствах, награбленных ими у купцов и поселян или нажитых другими военными способами. Если же викинги встречались друг с другом на море, завязывалось дело о жизни. Менялись вопросами, кто настоящий начальник корабля, затем следовали вызовы защищаться либо сдаться другому со всем кораблем и грузом. На крепкие слова не скупились: ответы следовали за ответами в том же духе, как тот разговор, который приводит сага между Асмундом и сыном Кетилл Крейда: «Если хочешь знать, — говорил первый, — кто истинный вождь этих судов, так его зовут Асмунд, сын короля Олафа; а тебя кто послал сюда?» — «Меня, — отвечл Кетилль, — послал король Рольф, сын Геттрика, сказал вам, что он завтра явится сюда и возьмет ваш корабль со всем вашим имением, а вас бросит в пищу волкам, если отдадите ему всего, что есть у вас». — «Мы знаем, — отвечал Асмунд, — что король Рольф везде известен по подвигам, но я королевский сын и имею довольно войска, так скажи Рольфу, что сдамся не прежде, пока мы померяемся с ним силами».

    Еще горделивее отвечал король Хальфдан норвежскому принцу, Сорле Сильному: «Здесь, может быть, есть кто нибудь, который не боится тебя, хоть ты, по-видимому велик, а все-таки меньше твоих плохих рабов, которые с тобой». — «Мне думается, — отвечал Сорле, — уж не соображаешь ли ты, что слишком добр, начавши разговор со мной; но кто бы ты ни был, мы осмелимся взглянуть и тебя, пока еще живы».

    Чтоб показать пример высокого мужества, викинги равняли число своих судов с неприятельскими и остальным приказывали удалиться на время боя. Часто, если только выпадал случай или ожидали опасного боя с превосходным в числе врагом, викинги ночью относили свое добро на землю и на место его таскали на суда камни.[223] Бой завязывался еще вдалеке стрельбой из луков и сильно пущенными камнями; при оглушительном крике суда сближались; тогда начиналась собственно сеча «с сильным воплем и гиканьем, шумом и грохотом, с призыванием и ободряющими кликами на обеих сторонах». Сильные руки взмахивали секирами и наносили удары, от которых распадались пополам щиты, ломались панцири, в куски разбивались шлемы. Почетное место было в передней части корабля, возле мачты, где кипел главный бой.

    Если силы с обеих сторон были равны, морские разбойники не уступали один другому, защищались и нападали с одинаковой храбростью, так что после битвы целого дня победа оставалась нерешенной, поэтому нередко случалось, вожди, из уважения к взаимной храбрости и искусству владеть оружием, подавали друг другу руки на мир, дружили и потом вместе делали набеги. В случае решительной победы на чьей-нибудь стороне побежденные либо истреблялсь все до последнего, именно такие, которые не успевали перепрыгнуть за край судна и спастись вплавь, или, что часто случалось, получали мир и безопасность, если сдавались по смерти своего вождя. Победитель осматривал взятые суда, приказывал охранять убитых или бросал их в море, усиливал свое войско уцелевшими людьми павшего вождя, с гордостью плыл назад в свою пристань и делил добычу.

    После летней жизни, исполненной разных приключений в море, викинги обыкновенно возвращались к осени домой, проводили зиму на своих или отцовских дворах, пили с родными на зимних праздниках пиво и в веселой жизни истрачивали все нажитое летними грабежами. Другие искали себе жилище на зиму у славных королей, которые с охотой приближали к себе известных бойцов, принимали их с радушием и уважением, давали им у себя приют, за что получали их дружбу. Другие же викинги, закаленные и поседевшие в боях, проводили на море зиму и лето и круглый год не имели другого крова, кроме неба да палубы своих судов. Вожди, располагавшие большими войсками, назывались королями, хотя и не имели клочка земли. Их королевством было море.[224] В сагах они носят имя морских королей, скандинавов это название по праву принадлежало тому, «кто никогда не спал под закоптелой кровлей и никогда не осушал своего рога (кубка) у очага».[225] Они были страшим везде, куда ни приходили. Все прибрежные места подверглись наибольшей опасности, потому что викинги, по недостатку съестных припасов, выходили на ближний берег и брали силой все для них нужное.

    Для прекращения таких грабежей и защиты берегов от нечаянного нападения ставили так называемую Boete- и Strande-Warder,[226] береговую и горную стражу, потому что на горах зажигались костры для предостережения окрестных жителей от неприятельского наладения. Сами короли садились на военные суда для прикрытия своих берегов, для той же цели они договаривались с известными морскими вождями, которые, собравши в набегах значительные силы часто на некоторое время поступали в службу к королям; богатые подарки или большое жалованье и обязывала их флотом и войском оборонять его землю от других викингов.

    Пока Скандинавия разделялась между множеств мелких королей, не имевших довольно силы для защиты своих берегов и часто воевавших друг с другом, викинги плавали многочисленнее и чаще в тамошних водах, взаимно грабили и разоряли родную страну и искали добычи где только могли. Но вскоре, посредством завоевания малых королевств, образовывались другие, более обширные, под одной верховной властью; их жители из чужеземцев и викингов обратились в союзников; их отдельные выгоды слились в одно желание мира и безопасности. С тех пор всякое разорение, грабеж, даже фуражировки наказывались силою (изгнанием); верховные короли получили более силы для обороны своих берегов от нечаянных набегов иноземных викингов. Кажется, что тогда берега Скандинавии были менее тревожимы и путешествия в западные и южные страны считались почетнее, потому что предоставляли поле действий обширнее и обещали больше добычи.

    Со всеми этими походами для всей бездомной молодежи открывались обширные виды на приобретение жилищ и собственности на чужбине. Отсюда переселения, наводнившие запад, восток и юг Европы храбрыми полками северных юношей и служившие потводом беспокойных сил севера, — переселения, которые продолжались непрестанно целые столетия, потому что новые поколения стремись по следам прежних. Великая цель, бывшая у них в роду, сообщила более благородства их воинской отваге. Они все являлись для состязания с войсками лучше вооруженными и устроенными и учились одерживать победы не только силой, но также искусством и военной хитростью, должных хорошо рассчитанным походам и движениям. Кроме того, должны были сражаться не только с вооруженными отрядами воинов, конных и пеших, но им приходилось брать укрепленные города, крепости и замки; они узнавали нa опыте, что для того употреблялись неизвестные им военные орудия, стенобитные машины, штурмовые башни, лсстницы, траншеи; следовательно, эти путешествия были для них училищем, где развивались их природные дарования.

    Во всех предприятиях, на которые подстрекала их врожденная склонность, много было совершено храбрых дел, самые смелые из них, в продолжение долгого времени, редко приносили что-нибудь больше награбленной добычи; но мало-помалу походы викингов получили вид правильной войны, веденной с более благородной целью завоевания земель и государств. Победа обыкновенно венчала их оружие; успехи укрепляли в них мужество и побуждали на более отважные предприятия,

    Викинг, в уме которого всегда гнездились смелые замыслы, избирал одно что-нибудь — победу или смерть. То и другое приводило к цели. Смерть казалась ему путем к бессмертию, жизнь — борьбой для достижения этой целию. Вся его жизнь была сцеплением военных подвигов и приключений; он искал опасностей и считал отрадой одолевать их. Море было знакомо ему с детства; на нем он проводил лучшее время года и жизни; и в душе его отразился великий образ этой стихии: его замыслы получили огромные размеры, его стремления и надежды, подобно океану не знали границ; с боков корабля он измерял взором широкий путь, открываемый морем, и, отплывая в синюю даль, пел с Фритьофом про свое путешествие:


    Плыву я в холодную бурю,

    Пусть мчится май легкий челнок![227]


    Качаясь с кораблем на волнах, он чувствовал себя вольным и свободным, как птица в воздухе. Встреча невзгоды — он переносил их, не унывая. В бурях, в нуждах, во всяких случайностях он не падал духом и был равно готов на погибель и на счастье. Изведав все превратности судьбы в постоянных походах на море и на суше, привыкнув сражаться с опасностями и полагаться только на себя он усвоил хладнокровие, присутствие духа и сметливость, выручавшие его в опасные минуты. Ему не знакомо было отчаяние ни посреди волн и утесов, ни в трудных положениях на сухом пути. «Дальний пловец подвергается часто случайностям». — «Но во всякой опасности, во всяком трудном случае все-таки можно что-нибудь присоветовать». — «Только малодушному не помогает никакой совет». — «Удовольствие приносит неполную победу».

    Многие подобные изречения, встречающиеся в древних сагах, заимствованы все из живого училища опыта. Не было ничего такого смелого и опасного, на что не решился бы викинг со своими бесстрашием и презрением к смерти. Религия и предки внушили ему правила, что мир принадлежит тем, кто храбрее, что лучше искать славы и чести, нежели доживать до глубокой старости, и что всего славнее жить и умереть с оружием в руках.

    Войне от колыбели
    Я жизнь свою обрек
    …………………………
    Еще ребенку
    Мне дал
    Один Смелое сердце.
    ……………………………
    Для храбрых неприлично
    При смерти унывать.

    Одно храброе дело подстрекало к другому. Из соперничества богатыри морских походов старались перещеголять друг друга в воинских делах. Надобно было сделать чудо для снискания славы на поприще, где подвизалось столько соперников. Здесь причины тех обширных замыслов и чудесных предприятий, которые известны нам из истории вигов и воспоминаний, уцелевших о них, особенно в Англии, Франции, южной Италии и России.


    Примечания:



    1

    Распространение германских племен в Центральном и Восточной Европе, начавшееся в первых веках нашей эры, явилось провозвестником последующего Великого Переселения народов. Наиболее яркой составной первого этапа этих переселений является «марш», совершенный племенным союзом готов от мест их первоначального поселения в Южной Скандинавии через Балтику, Польское Поморье, территорию современной Польши, Карпаты — к Черному морю. Здесь, в Северном Причерноморье, в нижних течениях Днепра, Днестра, Буга и Дуная возникла «держава готов» — протогосударственное образование, скорее всего мощный племенной союз с доминированием в нем германского этнического компонента. Разрушение этого протогосударства гуннами и 375 г. не привело к окончательному исчезновению готов как этноса, но явилось началом растворения германцев в иных этносах, складывавшихся в Северном Причерноморье и в Крыму в период Темных веков (VI–VIII вв.). Следы германцев в Крыму сохраняются очень долго — по крайней мере, до позднего средневековья и начала нового времени. Подробнее об этом см, также: Иордан «О происхождении и деяниях готов» (СПб., 1997); Будднова В. П. «Готы в эпоху Великого Переселения народов» (СПб., 1999); Пиоро И. С «Крымская Готия» (К., 1990).(прим. ред.)



    2

    Так, например, рассказывает Прокопий, что герулы в начале V века решились перейти из придунайских стран в Туле и поселились в соседстве готов, и что оставшиеся на юге герулы в первой половине VI столетия отправили послов к готам просить себе оттуда князя из королевского рода. Также есть известие у Иордана, что к великому остготскому королю Теодориху пришел из Скандинавии какой-то Родульф, бывший там королем над пятью племенами.



    3

    Тацит, Германия, 44.



    4

    Может быть, от галльского слова Loch — озеро, море; следовательно. Lochlin — остров или земля на море.



    5

    Он описывает ее страною, замечательною по высоким горам и многочисленным утесам; в ней много снегов и темные дни; все это очень походит на Скандинавский полуостров. Напротив, Сора — другая страна, вдающаяся далеко в море, — описывается равниною, без утесов и снега, что всего лучше подходит к Ютландии.



    6

    «К тому же об этом существуют различные мнения: согласно одним, саксы берут свое начало от датчан и норманнов, а согласно суждению других, как я слышал в юности от одного человека, говорившего об этом, — от греков» (Видукинд Корвейский, Деяния саксов. 1, 2).



    7

    Кажется, больше всего отвечает северному имени Хуглейк.



    8

    Гpuгoрий Турский. История франков.



    9

    Перекрестные свидетельства об этом — в каком-то смысле, первом — походе викингов содержатся не только у Григория Турского, но и в «Беовульфе», одним из главных персонажей которого является некий конунг Хигелак (скорее всего, северное имя Хуглейк).(прим. ред.)



    10

    «Ангельн» — так еще ныне называется небольшая область в Шлезвитском герцогстве (где городок Капиэльн). Но, вероятно, пределы прежней Англии были обширнее.



    11

    Это не только вероятно само но себе, но и несколько подтверждается английским историком Эльвердом, или Этельвердом, жившим в X веке и оставившим хронику. Там сказано: «Те, которые по временам приходили в Британию, все были из одной из частей провинции Германия». А что Скандинавия причислялась к Германии, это видно из истории Орозия, переведенной королем Альфредом.



    12

    Англичане называют это наречие по имени земли — Welsh



    13

    Это был уэссехский король, Эгберт, который, при своем короновании в Британские короли, в 827 году, дал приказание, чтобы вся страна с этих пор называлась Англией.



    14

    Нет сомнения, что попытки первичного государствообразования, ocуществлявшиеся, в частности, Гормом Старым в Дании и Харальдом Прекрасноволосым в Норвегии, явились одним из важнейших поддерживающих факторов, питавших экспансию викингов. По крайней мере, деятельность Харальда имела прямым своим последствием колонизацию и заселение острова Исландия.(прим. ред.)



    15

    Перенаселенность Скандинавии, выдвигавшаяся многими авторами в качестве основной причины начала походов викингов, маловероятна, хотя, возможно, и имела место в отдельные периоды ее истории. Однако допустимо говорить лишь об относительной перенаселенности и нехватке ресурсов для жизни — население всех скандинавских стран в эпоху викингов не превышало 1 миллиона человек, из которых 0,5 миллиона приходились на Данию. (прим. ред.)



    16

    «Войско норманнов было собрано из сильнейших среди данов, свеонов и норвежцев» (Гельмольд, Сhгоп. Slav.). «Дяны и свеоны, которых мы зовам норманнами» (Эйнхард, умерший в 839 г., Vita Caroli Magni). «Даны и свеоны и прочие народы за пределами Дании историками франков все зовутся норманнами» (Адам Бременский, De situ Dаniac). «Норманны говорили варварским языком, как люди северные, пришедшие из части света, известной как Внешняя Скифия, которая во второй книге Исидора именуется „тарра Барбарика"». В английских летописях они называются Dani — под этим именем в то время понимались вообще все, говорившие Doensk Tunga, датским языком, то есть датчане, шведы, норманны, также и исландцы, говорившие с ними одним языком, потому-то в исландских законах датский язык называется vor tunga — наш язык.



    17

    Разграбление монастыря св. Кутберта, считающееся официальной датой начала эпохи викингов, совершилось 8 июня 793 г. (прим. ред.)



    18

    Это был, вероятно, Рагнар Лодброк, славный в древних северных сагах.



    19

    Может быть, но предположению Сума и Гейера, различно в одежде подало повод к названиям «белые и черные Гали», «белке и черные Лохланахи, или Лохлануйги». Fion-Gal, Dubb-Gal, Innis-Gal отвечают, впрочем, трем скандинавским народам.



    20

    «Карл Великий снарядил флот против норманнов, построив для этого корабли вблизи рек, которые устремляются в океан из Галлии и Северной Германии, и, так как норманны опустошали галльское и германское побережье постоянными набегами, во всех гаванях и устьях рек, которые, как казалось, могут принять корабли, расположил караулы и посты, препятствуя, таким образом, вторжению неприятеля» (Эйнхард), Vita Caroli Magni).



    21

    «Меня терзает величайшая скорбь, ибо предвижу, сколько зла выпадет потомкам моим и их подданным в будущем». Далее сказано, что это случилось в приморском городе Нарбоннской Галлии, которая простиралась от Пиренеев до Италии и от Средиземного моря до Севенн и р. Роны. Если это верно, то викинги еще тогда появлялись в Средиземном море.



    22

    Город, прежде лежавший на Рейне, очень значительный: его остатки существуют и поныне в Wyk dе Duerstede.



    23

    События второй четверти IX п. во Фрисландии связаны с именем скандинавского (датского) викинга Рерика, позднее прославившегося на Руси под именем Рюрика в качестве основоположника княжеской, позднее великокняжеской и царской династии Рюриковичей (862-1598 гг.) (прим. ред.)



    24

    Так назывались у англосаксов правители областей или округов. Альтерманны Англии имели одинаковую должность и достоинство с ярлами Скандинавии.



    25

    Переход викингов от спорадических набегов к многолетним грабительским операциям с созданием баз на островах и побережье ознаменовал переход к новому этапу походов викингов и новой форме их активности. Подробную периодизацию эпохи см. Лебедев Г. С. «Эпоха викингов в Северной Европе» (Л., 1985). Подробнее о формах активности викингов см. Гуревич Л. Я. «Походы викингов» (М., 1966). (прим. ред.)



    26

    Кажется, можно сделать такое заключение из их поступков с церквями и монастырями. с монахами и священниками.



    27

    Кроме сыновей: Лотаря, Людовика и Карла, Людовик Благочестивый имел еще сына Пипина, который умер, впрочем, при жизни отца, оставив сына, также Пипина.



    28

    За всю эпоху викингов нам известно около двух десятков имен вождей, возглавлявших отряды, нападавшие на Западную Европу, — из европейских и скандинавских литературных памятников и исторических источников (прим. ред).



    29

    Это очень ценное замечание Стриннгольма. Многочисленные средневековые хронисты усматривали в преимущественном внимании викингов к монастырям и церквям особый, потти апокалиптический смысл, находя в их ненависти к культовым христианским местам признак особого языческого фанатизма. Вернее же видеть в этом более прозаический интерес к ценностям, крупнейшими хранителями которых традиционно были именно монастыри.



    30

    Нападение в 844 г. на Севилью некоего народа «ар-рус» является одним из важных доказательств скандинавского происхождения имени «рycь» и практического тождества, на раннем этапе понятий «русь» и «варяги» в Восточной Европе.



    31

    Madscbus арабов, равно как Mugb (Магии) персов, означает собственно огнепоклонников, или приверженцев Зороастровой религии; но магометане обыкновенно называют так все народы, не исповедующие ислам; Mаdscbus у них ругательное слово, которое они дают всем неверным.



    32

    Корень этого слова, вероятно, древнескандинавское Nor, встречающееся в Helsinge Lagen в значении узкого залива. В том же значении оно находится и в числе слов, уцелевших в Вестерботнии, особенно в приходе Лефангер, где больше всего сохранилось в народе древних скандинавских слов. В далекарлийском наречии Nor означает залив. В близком родстве с ним англосаксонское Nearn, nyr; нынешнее английское narrow тоже значит узкий, кривой.



    33

    Френ замечает, что у арабского писателя Идриси встречается город Вакур. Он думает, что это тот же Накхор и имя Вакур — испорченное Nokur. В «Africa» Льва Африканского упоминается и p. Nocor, текущая по плодоносной равнине в Фецском королевстве и впадающая в Средиземное море.



    34

    Villelmus Gemmet и другие дрепние норманнские летописцы, особенно Dudo, рассказывают подробно замечательное покорение Луны. И у Муратори в Antiquites Italicae medii aevi упоминается о взятии Луны хитростью норманнов в 857 году. Спустя потом 200 лет, когда норманны, поселившиеся в Нормандии, покоряли южную Италию, Роберт Гвискяр такой же хитростью взял один укрепленный замок в Калабрии. Снорри Стурлусон, в саге про Харалвд Хардраде, рассказывает, что этот вождь византийских варягов употребил то же средство для покорения одною укрепленного города в Сицилии.



    35

    Сравн. с этим сагу про Рагняра Лодброка.



    36

    Император Логарь II умер в 855 году и разделил свою империю между тремя сыновьями: Людовик, старший, получил Италию с империторским достоинством; Лотарь II — Лотарингию между Рейном, Маасом и Шельдою со всею страною, простирающеюся до слияния Сокы с Роною и до того места, где Юра отделяет Франш-Конте от Швейцарии; младший, Карл, — Прованс, Лион, Дофине и Швейцарию.



    37

    «Таковы мужи норманнов… каких никогда прежде в народе франков явлено не было, отличающиеся красотой и высоким ростом».



    38

    «Пристрастно и легкомысленно он (Duilo) выдает басни за истинные происшествия и изображает язычников-норманнов пиратами без всякого доброго качества. То же встречается и у всех древних французских историков: говоря о норманских вторжениях, они не умеют рассказать ни одной похвальной черты; но как сами норманны ничего не писали о своих воинах во Франции, то мы знаем их только по известиям духовенства, а с ним они вели ожесточенную войну».



    39

    Этот образ построения поиска, общеупотребительный в Скандинавии, называется «свиная голова» (svinbufvid); войско же, так устроенное, называется svinfulka.



    40

    Сага об Олафе Святом, ССXXІІІ, Сага о Сверрире, XLVI.



    41

    Сага о Харалиде Суровом, XCІІ. Иностранные летописцы или не сообщают вовсе никаких, или сообщают очень неважные известия о военном искусстве норманнов, потому что тогдашние составители летописий мало о том заботились. Черты этого искусства собраны в древних северных сагах.



    42

    Англия, как наиболее близкая и привлекательная в смысле доступности и потенциальной добычи для викингов территория, исправно посещалась их отрядами на протяжении всего периода походов викингов. Подробнейшим сочинением, посвященным, в частности, истории нападений викингов на Британские острова, является книга О. Тьерри «История завоевания Англии норманнами» (СПб., 1868) (прим. ред.)



    43

    Это войско состояло из 20 тысяч человек.



    44

    Хотя в летописи показано, что оставшихся было ие более, как vix ducenti, но в продолжении рассказа упоминается, что Альгар, при размещении небольшого оставшегося войска, поставил рыцаря Толия с 500 человек на правом крыле, и Остгота с таким же числом войска и другим храбрым отрядом — на левом, и что сам Альгар с остальными занимал середину позиции, а потому вместо ducenti, вероятно — ошибки писца, надобно понимать duo millia



    45

    Его имя в летописях Rancsccg, Bagsaec. Oseg. Другой норманнский король назывался Хальфдан.



    46

    Сидрок-старший, Сидрок-младший, Осберн, Френа и Харэлад.



    47

    «И это часто было испытано», — прибавляет Ассерий.



    48

    Еще ныне видны остатки неоконченного рва для спуска воды.



    49

    «Carboiiaria silva» составляет часть Ардишского леса.



    50

    Некоторые говорят — 882, а другие — 883 года.



    51

    Древние саги упоминают часто, что место сражения обносилось тыном из орешин и называлось bliss la vail. Отсюда, может быть, происходят многий названия северных мест, например, приход в Гассле и Гаеслед, Гаслирер, Гасселас, Гасслефорс и других, означающих места сражений.



    52

    Поэтому такой щит в древних скандинавских сагах называется Fridskioldr (щит мира). Вспомним Олега, прибивающего щит к воротам Византии, по заключении мира. Красные щиты, поставленные на высоте, означали начало войны, белые — мир. Если хотели остановить сряжающихся, выставляли на высоте белый щит — и битва тотчас прекращалась.



    53

    Осада викингами Парижа в 885–886 гг. является, без сомнения, крупнейшей операцией эпохи викингов. Если принять за истинные численные показатели — а летописцы и очевидцы могли ошибиться в количестве воинов, но вряд ли в количестве судов (700), — то, по подсчетам Г. С. Лебедева, в заморские походы ушло в тот год едва ли не все взрослое боеспособное мужское население скандинавских стран. Эуа беспрецедентная акция знаменует наивысшую точку активности викингов, подчиненных единой цели и более или менее организованных и сплоченных под общим верховным (хотя и не очень прочным) командованием. (прим. ред.)



    54

    Полагают, что соседний остров Сен-Луи был в то время песчаной банкою, едва выходившею из-под воды.



    55

    Этот мост наведен был на том же месте, где ныне Ponl-an-Chage.



    56

    Блестящий пример использования волоков для переправы на судах через непроходимые участки русел рек. Этот эпизод подтверждает возможность аналогичного волокового перемещения в том числе и больших боевых судов через сухие участки пути из варяг в греки — от Ловати и Западной Двины до Днепра. (прим. ред.)



    57

    Он родился 17 сентября 879 года, спустя 6 месяцев посла смерти отца.



    58

    Включение в молитву этой фразы отмечает максимальный размах скандинавской опасности для Европы и одновременно явственно демонстрирует, что викинги воспринимались своими противниками вполне в апокалиптическом духе, наряду с мором и саранчой, как кара Господня.



    59

    Подобные способы возведения оборонительных валов с использованием внутренних каркасных бревенчатых конструкций являются общераспространенными у многих народов Европы. Кельтская «галльская стена», munis galliots, описанная античными авторами, в частности Цезарем, также может быть отнесена к разряду подобных сооружений. Искусство возведения валов в Европе в ту пору стояло на должной высоте, ибо протяженные валы являлись действенным фортификационным средством, позволявшим весьма эффективно контролировать границы, по которым они проходили. Среди таковых должны быть в первую очередь знаменитый вал Данепирке («Дело датчан») в южной Ютландии, тянувшийся от Балтийского до Северного моря, вал Оффы и вал Черной Свиньи на Британских островах. Что же касается круглых укреплений, то классическим примером таковых служат знаменитые Tqiyr Abie лагеря Ютландии, возведенные с размахом и с удивительным инженерным искусством и соблюдением пропорций (при диаметре в сотни метров отклонение от идеального геометрического круга на превышает нескольких десятков сантиметров) — Аггерсборг, Трэллеборг, Фюркат. См. также Гуревич А. Я. «Походы викингов» (прим. ред.)



    60

    Два поражения с тяжелыми потерями в течение немногим более чем полгода обескровили поколение викингов, и широкомасштабные походы на некоторое время стали нереальны. Однако активность викингов на самом деле не была снижена, она лишь приобрела более организованные и прагматически ориентированные (захват территорий, упорадочение взимания и выплаты даней и т. д.) очертания, отмечая очередной этап походов (см. Лебедев Г. С. «Эпоха викингов в Северной Европе») (прим. ред.)



    61

    Не одноименный город в Дорсетском графстве, а другой, называвшийся так же в Оксфордском, откуда в XI столетии пребывание епископа было перенесено в Линкольн



    62

    Так назывался залив Христианийский. Земля Викен — нынешний Бохуслен.



    63

    Strandhugg (из слов Strand — берег и Hugg — удар) означает высадку на берег для забоя скота в пищу; это обыкновенный способ викингов запасаться необходимой провизией.



    64

    Сага о Харальде Прекрасноволосом, XXIV.



    65

    Однако ж маловероятно, что Гастинг, упоминаемый здесь, и великий викинг, совершивший за 50 лет до этого поход во Францию с Бьерном Иернеидою, были одно и то же лицо. Вероятно, этот Гастинг — сын первого, или это событие случилось во время прежних походов Рольфа во Францию, потому что, рассказывая о его подвигах, норманнские летописи почти совсем не заботится о хронологии.



    66

    «Войско явилось с трех сторон уже не пиратским способом, но как пристало свободным людям, прошло землю франков и начало свои набеги. И так они покрыли старну как саранча, и не было никого из людей, кто мог бы их удержать»



    67

    Недалеко от Сенса, у подошвы горы, где один богатый испанец потерпел строгое наказание за убийство из ревности своего родственника, еще в конце XVIII века был виден крест с надписью, говорившей, что норманны разорили тут монастырь, где братья жили по уставу св. Медарда, и каждый год Сенское духовенство при молебственной процессии (в неделю по Вознесению) останавливалось для совершения литии пред этим памятником языческих опустошений



    68

    Епископы по ту сторону Нарбонны писили к пане, Анастасию, что не могут ходить в Рим, потому что большие дороги заняты норманнами и сарацинами и весьма опасны.



    69

    «Поле перед воротамии города Друеза, где побеждены были норманны получило название Vres de la recudec (поле бегства), и барельеф на xoрах городской соборной церкви увековечил победу граждан Шартра…»



    70

    Под словом «чины» здесь подразумеваются нельможи Франции.



    71

    Старше она не могла быть.



    72

    В средние века он назывался также Rodom, Rotbam, Rotam, Rotumon (испорченное Rotoinagus римлян); почему норманнские герцоги в старинных наших сагах называют Rude jarlar.



    73

    Прежде в Нормандии показывали много мест, где висели такие браслеты, сначала в Руанском лесу, потом близ Каяка и, наконец, близ Магге aux Annеaux, по дороге в Руан.



    74

    Употребление крепкого и слабого пива сохранилось в Нормандии и было всеобщим.



    75

    Норманнские графы: они управляли с XI до середины XIII века.



    76

    Это имя они получили оттого, что первые из них написаны на образовавшемся из латинского романском языке la langue Romance, la Rотапсе, как называли его еще в XII и ХШ столетиях. Из смешения его с языком франков, вестготов и других иноземцев, получивших оседлость во Франции, в конце XI века, явились лпа главных наречия:. северное, из которого образовался нынешний французский язык, и южно-французское, распадавшееся также на два наречия: провансальское, которым говорили от Испании по Средиземному морю до Валенсии, и каталонское, нынешнее гасконское. Романы начались с поэтического рассказа про подвиги Готфрида Бульонского, написаного рыцарем, Георгом Бехадою (около 1130 года), и стихотворной истории древних английских королей Евстахия Бистаса (около 1155 года). Некто Александр Берне (около 1200 года) написал также поэтический рассказ об Александре Великом, разными аллегорическими намеками на французского короля Филиппа Августа.



    77

    Эпитафия представляет собой весьма ценный и многоплановый исторический источник, не чуждый своеобразного пафоса и поэзии. В ней описывается бурная жизнь Рольфа, в ходе которой его дружины наподили ужас на фризов, жителей Парижа и Бяйе, три десятилетия заливали кроdью землю древней Галлии, и не было ничего страшнее для франков, чем клич его воинов, а в результате, после многих кровопролитий, пожаров и разграблений, викинг «заслужил крещение» — и, таким образом, все прежние грехи аннулировались. «Как прежде был волком, так после стал кротким агнцем». В этой надписи причудливо переплелись черты описания подвигов героя, сделанного в духе северной традиции и вполне уместного на каком-нибудь руническом камне, и формулы и дух христианской эпитафии. (прим. ред.)



    78

    История Нормандии в X в, является хрестоматийным примером чрезвычайно быстрой ассимиляции скандинавов. Уже во втором поколении датчане и норвежцы, переселившиеся сюда вслед за Рольфом, утрачивали и скандинавский язык, и скандинавские имена, превращаясь во французских рыцарей. Единственное, что продолжало в них жить неизменно, — это воинственный дух их северной родины (прим. ред.)



    79

    Потомки этого норманна жили еще в Руане в конце XVIII столетия.



    80

    Но, так как они были еще дети, то брак совершен в 960 году, когда Эмма достигла совершенных лет.



    81

    Этот эпизод весьма схож с теми многочисленными ситуациями, и которых оказывались в конце X и начале XI столетий русские князья, когда после выполнения договорных обязательств военного и политического свойства со своей стороны норманнские отряды представали в роли нежелательной и беспокойной вооруженной смлы, которая представляла реальную опасность внутренней стабильности государства и которую князья стремились возможно скорее спровадить на сторону. Чаще всего путь варягов-викингов пролегал дальше на юг, в Византию, ко двору императора, однако иногда эту силу удавалось направить против восточных неспокойных соседей, параллельно решая тем самым собственные государственные задачи (прим. ред.)



    82

    Не от первой женм, Эммы, но от второй, Гунноры, прежней его наложницы, красивейшей женщины страны, притом очень милой и умной, из знатной норманнской фамилии. Сверх того, он имел многих детей от разных других наложниц: из этих детей два сына были один после другого графами Э, и их потомки владели этим графством еще в XII веке.



    83

    То обстоятельство, что Бретань была подчинена герцогу Нормандскому, фрзнцузские летописцы считают счастьем для Анжу и Пуату, которые избавились через это от частых вторжений беспокойных бретонцев.



    84

    Завоевание норманнами северо-западной части королевства франков, будущей Нормандии, имело наиболее существенным последствием сложение здесь одного из наиболее мощных и классических феодальных государств Западной Европы этого периода. Весьма чистые формы феодального строя, возникшего здесь, объяснялись далеко не в последнюю очередь «вливанием новой крови», привнесением дополнительного, полуварварского, германского компонента, наслоившегося на складывавшуюся и успешно прогрессировавшую структуру нового феодального общества. Ассимиляция норманнов здесь носила классический характер и шла очень быстрыми темпами (язык и, вероятно, северное самосознание исчезали уже во втором поколении). Тем не менее воинственный дух викингов не угас, но нашел себе благодатное поле для развития. Весьма активная и даже агрессивная политика Нормандии, осуществившей вскоре военную колонизацию Сицилии (Королевство Обеих Сицилии) и полное завоевание Английского королевства, без сомнения, питалась к этим источникам (прим. ред.)



    85

    Это служит некоторым подтверждением известий, встречающихся в сагах, о битвах скандинавов с Blaman; некоторые из этих последних, без сомнения, отведены рабами на север, потому что как видно из саг и там были Blaman. Очень вероятно, что много негров и эфиопян явилось в Испанию с сарацинами или арабами; кроме того, скандинавы в своих дальних походах встречали их на африканском берегу. Но маловероятно что викинги посещали имешю землю Вlaland, или Эфиопию.



    86

    В англосаксонской Британии сложилась система так называемой Гептархии (Семикоролевья). Семь английских, саксонских и ютских королевств, возникших после англосаксонского вторжения и завоевания кельтской Британии в V в. находились в динамическом равновесии и периодических столкновениях между собой. Непрестанные попытки наиболее мощного государства Гептархии — Уэссекса — установить собственную гегемонию привели в конечном счете к доминированию именно этого государства, а затем герцогства в складывающемся едином английском государстве. Вообще необходимо признать, что непрерывные нападения викингов, постоянная угроза с их стороны, явились весьма заметным объединительным фактором и немало способствовали объединению страны (прим. ред.)



    87

    Ательстан отправил с посольством драгоценный меч норвежскому королю, Харальду. Посол принес ему этот подарок с такими словами: «Этот меч посылает тебе Ательстан и желает, чтобы ты принял его». Харальд взял меч за рукоять. «Ты принял подарок — продолжал посол, — исполнил желание нашего короля: теперь, взявши его меч, ты должен быть его слугой и подручником». Эти слова удивили Харильда и напомнили ему тогдашний обычай, что все, поступившие на службу к феодальному господину, в знак верности, клали руку на эфес меча. Он очень рассердился, однако ж отпустил послов без всякого вреда. У Харальда был маленький сын, которого родила ему, уже старику, его наложница Тора Морстенстинг. На другой год после Ательстанова посольства он отдал этого малютку своему подручнику, Хауку Хаброку (Длинные Чулки), бывалому во многих опасных положениях, и велел ехать в Англию, научив его, что ему делать в этой стране. Король Ательстан был в Лондоне и давал великий пир в то время, когда пришли к нему норвежские послы. Хаук Хаброк вошел в королевсксую залу в сопровождении тридцати воинов; все они держали в левой руке щиты, которыми прикрывались эфесы обнаженных мечей, спрятанных у них под плащами. Король отвечал таким же приветствием. Хаук взял малютку Хакона и посадил его королю на колени. Король посмочрел на дитя и спроеил Хаука, зачем он сделал это. «Харальд, — отвечал Хаук, — просит тебя воспитать его побочного сына». В то время воспитатели чужих детей почитались ниже тех лиц, которые поручали им воспитание. Ательстан в гневе схватил свой меч, стоявший возле него, обнажил и готов был заколоть ребенка. Но Хаук сказал: «Ты держал его на коленях, государь; можешь заколоть его, если хочешь, но не перебьешь всех сыновей Харальда». Сказав это, он вышел со своей свитой, сел на корабль и отплыл в Норвегию. В те времена дети, посаженные какому-нибудь семьянину на колени, считались принадлежащими к его семейству; он принимал на себя обязанность их воспитания. Этот долг исполнялся тогда свято и добросовестно, и Ательстан, несмотря на иронию, с какой Хакон поступил к нему в воспитанники, однако ж воспитал его, как родного сына, велел учить христианскому закону, назидал в добрых нравах, учил всем известным гимнастическим упражнениям и любил его больше всех родных. Получив такое воспитание, Хакон стал прекрасным, ко всему способным человеком, рост имел выше обыкновенного; в скандинавских сагах, напр. в саге Харалъда Харфагра, он называется питомцем Ательстана. Не получив никакого наследства после отца в Норвегии, спустя некоторое время после смерти Харальда Харфагра, он приехал в эту страну. Ательстан снабдил его войсхом и хорошими военными кораблями. Он прибыл в Трондхейм, нашел там первых приверженцев частью по чрезвычайному сходству с отцом, так как жители думали видеть перед собой покойного Харальда, частью потому, что обещал им больше свободы. Примеру Трондхейма, тогда главного места Норвегии, последовала и вся страна. Эйрик Блодикса (Кровавая Секира) вынужден был бежать. Хакон избран в короли. Он царствовал прекрасно, но после должен был воевать с сыновьями изгнанного Эйриха, которые с помощью датского короля, Харальда Синезубого, явились в Норвегию и завоевали ее. (Сага о Харальде Прекрасноволосом. XXXlV–XXXVl.)



    88

    Многочисленные острова к северу и северо-востоку от Британских островов, объединявшиеся в архипелаги Оркнейский, Фарерский, Шетландский, были и эпоху викингов весьма плотно заселены скандинавами — прежде всего из Норвегии, а также из Дании — и являлись не только источником новых отрядов норманнов, но и надежной базой отрядов, отправлявшихся из Скандинавии в Англию и Ирландию (прим. ред.)



    89

    Сага об Эгиле, LI–LII



    90

    Последовавшая за этими событиями битва именуется в Саге об Эгиле битвой та равнине Винхейд, однако в историю она вошли под названием, которое бытует в Англии, — битва при Брунанбурге. Произошла она в 937 г. и оставила по себе громкую память в виде замечательного памятника эпической древнеанглийской поэзии — поэмы «Битва при Брунанбурге» (см. в книге «Древнеанглийская поэзия», М, 1982) (прим. ред.)



    91

    Англосаксонское стихотворении и некоторые другие считают 13 павших ярлов, а некоторые — 9



    92

    Это значит «в тыл или в бок, где они не прикрыты щитами».



    93

    Сага об Эгиле, LIV.



    94

    Выплатой Двнегельда (датских денег) ознаменован окончательный переход скандинавских викингов к преимущественно экономическому типу взаимоотношений с покоренной Англией. Угроза вторжения становится действенной причиной, по которой англичане предпочитали расставаться с огромными суммами, вместо того чтобы пытаться организовывать адекватное вооруженное сопротивление норманнам, каковое сопротивление, как оказалось, чаще всего оказывалось неэффективным. Таким образом, фактически бескровным путем викингам удавалось получать колоссальные контрибуции, следы которых по сию пору массово обнаруживаются в ходе археологических раскопок в Скандинавии. Север был наводнен английским серебром, как несколько ранее — арабским, поступавшим от торговли на Восточном пути (прим. ред.)



    95

    Так, Этельред купил у них мир в 994 году за 16 000, в 1002 году за 24 000, в 1008 году за 36 000, в 1012 году за 48 000 фунтов; в 1014 году было выплачено датскому войску 30 000 фунтов и в 1017 году при покорении государства Канутом Великим 72 000; сверх того граждане Лондона выплатили 11 или 15 тысач фунтол. Тем объясняется множество английских денег, открытых в Скандинавии, и между ними более 2/3 времени короля Этельреда, выбитых с 979 по 1016 годы; меньше найдено монет времен Канута, хотя он был датским королем и тогда велись частый сношения между Англией и севером. «Датские деньги», Danegeld, платимые с 991 но 1014 годы норманнам за мир, собирались и после, в царствование датских королей в Англии (с 1017 по 1042 годы), на содержание датского войска, да и после свержения иноземного ига в Англии продолжила существовать эта подать. Для народа она была ненавистна; думали, что ее установил сам дьявол. Король Эдуард Исповедник (с 1042 по 1066 годы) уверял, что видел сам, как дьявол «собственной персоной» плясал и потешался на огромной куче «датских денег». Король до того перепугался, что отменил эту подать. Тем не менее, однако ж, принуждены были снова ввести ее



    96

    По собственным словам Этельреда и дипломе 1004 года.



    97

    По этой причине мы полагаем, что кровавый замысел против норманнов затеян и осуществлен в 1003 году, потому что в этот год день св. Брикция приходился на субботу. Сакссонские летописи показывают это событие в 1002 году.



    98

    Очень вороятно предположение, что не все норманны, как говорят английские историки, перебиты в Англии, Это показывает ход событий и последующий мстительный поход Свейна Вилобородого.



    99

    Генрих Хунтиндонг, живший почти 150 годими позднее, говорит, что в его детстве ему рассказывали об этих сценах.



    100

    Он был сыном Харальда Гренландца и прозван потому Харальдссон; по смерти его в 1030 году, в сражении при Стикластадире, он причислен был к лику святых. Это один из деятельных норвежских королей.



    101

    По сведениям одного из хронистов, еще и Восточной Англией.



    102

    К концу правления в руках Калуга, вошедшего в историю под именем Канута Могучего, оказались, таким образом, Англия, Норвегия и Дания. Это была крупнейшая, хотя и недолговечная, империя, возникшая в Северной Европе в раннем средневековье. Одновременно это объединение несло в себе наивысшую и позднейшую форму активности викингов — переход к государственным завоевательным мероприятиям, имеющим целью аннексию территории целых стран (прим. ред.)



    103

    Харальд умер 17 марта 1039 года, Хардаканут — 8 июня 1041 года.



    104

    В скандинавских сагах она насыпается Pul



    105

    Guilielmus Appulus сравнивает его с Цицероном и Улиссом.



    106

    Это случилось после блестящей победы на р. Церамо в 1063 году, в которой сарацинское войско из 35 000 человек было совершенно уничтожено. В числе огромной добычи, полученной там норманнами, были четыре верблюда, подаренных Рожером папе как редкость. Спустя около пяти лет, когда Рожер сновя разбил сарацин, так что из них не осталось ни одного человека, нашлись в числе добычи несколько клеток с голубями. Это удивило Рожера; он спросил пленных мавров, для чего они держат таких птиц. «Для того, — отвечали ему, — чтобы, когда нужно, уведомлять правительство о случившимся»; именно: привязывают записку к шее или под крылья голубя и потом выпускают его. Услышав это, Рожер велел написать по-арабски известие о несчастии миров, и голуби принесли эту ужасную новость по назначению в Палермо; она привела в смятение весь город.



    107

    Кроме сыновей, Рожера и Боэмундн, Роберт Гвискард имел многих дочерей, из которых одна была за Гуго, маркграфом Эсте и родоначальником князей Модены и Эсте, другая — за Раймундом ІІ, графом Барселонским, третья — за греческим императором Михаилом VII Дукой. или Пирапинахом. Этот последний был низложен в 1078 году, и под предлогом защиты прав своею зятя Роберт напал на Греческую империю в 1081 году. Брат Роберта, Рожер І, граф Сицилийский, кроме сыновей, имел также много дочерей; из них одна была за Коломаном Венгерским, другая — за Раймундом, графом Прованским, третья — за Конрадом, сыном императора Генрихи IV, возмутившимся против отца и в 1093 году получившим корону Италии



    108

    Участь быть в плену у норманнов, постигшая в 1053 году Льва IX выпала и папе Инокентию II в 1139 году.



    109

    Фактически осенью 1066 г. англичанам пришлось сражаться на два фронта. 25 сентября, при Стэмфордбридже, близ Йорка, произошла битва с высадившимися незадолго перед тем норвежцами конунга Харальда Сурового (кстати, зятя русского князя Ярослава Мудрого, мужа его дочери Елизаветы). В этом сражении, традиционно считающемся последним сражением эпохи викингов, так как им завершился последний поход скандинавов в Западную Европу, Харальд был убит, а норвежское войско разгромлено. Ровно через три недели, 14 октября, в битве при Гастингсе изрядно потрепанная и измотанная маршем через всю Англию армия короля Гарольда Годвинсона была в ожесточенном и упорном бою разбита конным войском и лучниками герцога Нормандии Вильгельма. Эта битва имела два главных следствия — полное завоевание Англии нормандцами и безраздельное господство на ближайшие столетия тяжелой конницы на европейских театрах военных действий (прим. ред.)



    110

    Правление Вильгельма Завоевателя сначала отличалось умеренностью и правосудием. Но восстания англичан, повторявшиеся не один раз, и, по известию Мальмсбсри, убеждение Вильгельма, что излишняя кротость Канута были причиной упадка датского владычества в Англии, мало-помалу внушили Завоевателю мысль наложить на побежденный народ такие цепи, чтобы восстание было невозможно.



    111

    Благодаря частим и тесным связям с Францией, бракам с француженками, также влиянию духовенства, принадлежавшего большей частью к французскому народу, северный французский язык сделался господствующим и в Нормандии: уже в первые десять лет поселения норманнов во Франции они позабыли свой северный язык. Последний вместе с Одиновой религией, дольше сохранялся в Кутансе и вообще в деревнях, особенно во внутренних областях герцогства, имевших меньше сношений с Францией.



    112

    Глава об основании кантонов Швейцарии выходцами из Скандинавии основана целиком на устной народной традиции и оттого, в отличие от всех остальных частей книги Стриннгольма, вряд ли может быть принята в качестве серьезного научного исследования. Однако нет сомнения в том, что в ходе многочисленных перемещений племен в эпоху Великого Переселения народов отдельные этнические группы германцев, прародиной которых была Скандинавия, оседали в землях, составивших позже территорию Швейцарии (прим. ред.)



    113

    Гасиус лежал в Швеции; по «Auszug» oн находился между Швециею и землею отважных фризов.



    114

    «Она названа по имени Швицера, неизвестного многим, шведского уроженца». Здесь встречается новое повторение обычаев многих народов избирать своим вождем военначальника, главу племени, с собственным именем народа. В древних летописях Швейцария называется Suitia и Suicia, а народ— Suites.



    115

    «Княжеский город назыпался Гасли (Гасле). Он лежал далеко, в шведской земле, где они жили сначала, по словам их летописи, оттого и называется Гасслеры. Они вели спокойную жизнь, прославляя небесного Творца, который избрал их и дал им место для обитания. Родом они были из Шведции» (Ostfriesenlied).



    116

    «Они работали днем и ночью, до тех пор, пока у каждого не появилась хижина для повседневной жизни. Много было у них трудных дней, прежде нежели могли они извлечь пользу из этой земли: работа насаждала им бока» (Ostfrisenlied).



    117

    «Их жилище Гасли (Гасли) в Вейссланде, место, и нынче хорошо известное многим. Они родом из Швеции и Фрисландии: это я верно узнал, однако ж, на них никто не пожалуется». Один швед, путешествовавший по Швейцарии и посетивший долину Гасле, сообщил о ней следующие известия в письме к профессору Гейеру: «Жители вообще убеждены в своем шведском происхождении. В языке их, очевидно, различном от бернского наречия, я открыл следующие шведские слова: Hus (Наus) — дом, Strid (Slreid) — спор, Fribet (Freibeit) — дружба, Somnar (Sommer) — лето, Winberg (Veinberg) — виноградник, Ocgeblick (Ogonblik) — мгновение и много других. Плетни (изгороди, Gaerdesgardar), чего, однако ж, не встречается в других местах в Швейцарии; многие тамошние дома походят на крестьянские в Швеции; жители очень искусны в деревянных изделиях, что напоминает далекарлийцев. Об одном старинном винограднике, самом большом в долине, они говорили, что шведы посадили его. Воскресный головной убор женщин такой же, как у Барбро Штигсдоттер на старинных портретах (в Истории Густава I). Жители Гаслийской долины веселы, бодры, трудолюбивы и имеют ту же тягучесть в характере, какой отличаются шведы. Самая долина их похожа на долину в Smaland или Dalarne, впрочем пустыннее и живописнее.



    118

    «Так и было в старину за несколько столетий до нас. Когда по причине великого размножения жителей земля не могла прокормить их всех, тогдашнее правитильство, с соласия простого народа, определило, чтобы, во избежание тесноты и вредя для государства и его подданных, значительное число жителей выселилось и искало других многих мест для пропитания, крова и поселения, Это было исполнено: большая толпа народа оставила родную страну, назвались готским войском и прошла всю Германию и многие другие края до Швиссерланда (Швейцлрия), где поселилась и живет еще там и поныне» (Манифест короля Густава I (Вазы, в 1555 году) о бедности крестьян).



    119

    Это подтверждается также тем, что еще в конце IX века были язычники в этих странах. Тогда является Виггер в качестве апостола Швейцарии. Есть сказание, что жители Унтерпальдена последними приняли христианство. Иоанн Миллер считает менее вероятным, чтобы язычество в этих долинах, окруженных со всех сторон христианскими народами, господствовало так долго.



    120

    Так как норманиы еще в IX веке исповедовали религию Асов, то легко объяснить что в Швейцарских долинах были язычники еще в конце IX столетия.



    121

    Первых мореплавателей, открывших Исландию, обычно помещали в следующем порядке: первый — Ниддоддр, за ним — Гардар, потом — Флоки. «Книги о первоначальном населении острова», располагают путешественников в принятом порядка и называлот Гардара первым открывателем Исландии.



    122

    До 1000 года в Landnamabok упоминается только об одном извержении, которое сталось вскоре после первых поселений на острове. Однако ж они не редкость по словам этой книги. В различных сагах есть намеки, что до 1000 годя извержения не были странным явлением. Когда в 1000 году знатнейшие люди острова собрались для совещания о принятии христианства, пришло известие, что подземное извержение обнаружилось ь Эльфусе. Тогда приверженцы учения Асов, которые противились введению христианской веры, сказали: «Немудрено, что боги гневаются на дела, как это». Снорри-годи возразил им: «Ни кого же боги гневалисъ в то время, когда горел утес, на котором мы стоим теперь?» (Kristnisaga).



    123

    Такие пещеры чрезвычайно многочисленны и огромны в Исландии: величайшая из них, от 34 до 36 футов вышины, от 50 до 54 футов ширины и 5034 футов длины.



    124

    Удивительная судьба острова, заселенного викингами и сохранившего бесценные шедевры северной литературы, продолжает оставаться в центре внимания всех исследователей, посвящающих свои труды прошлому Скандинавии. Среди прочих исследований стоит отметить работы выдающегося советского скандинависта М. И. Стеблин-Каменского, прежде всего его книгу «Культура Исландии» (М., 1967), а также книгу исландского историка Э. Ольгейрссона «Из прошлого исландского народа» (М., 1957) (прим. ред)



    125

    С притязаниями другого Харальда, Харальда Гормссона, конунга датчан, на Исландию связан интересный и примечательный эпизод Саги об Олафе, сыне Трюггви: Харальд, оскорбленный тем, что, после его боевых действий в Норвегии, в Исландии был принят закон, согласно которому каждый житель острова должен был сочинить по хулительной висе (стихотворению) о конунге датчан, велел одному колдуну разведать обстановку в Исландии и донести ему. Тот отправился к берегам острова в обличье кита. Он увидел, что все горы и холмы там полны духами страны, большими и малыми. Колдун подплывал к острову с разных сторон, но каждый раз ему что-либо мешало: то огромный дракон, вышедший из долины в сопровождении дышащих ядом змей, жаб и ящериц, то огромные хищные птицы, то большой ревущий бык, то великан с железной палицей в руке. Интересно заметить, что все эти четыре духа-хранителя Исландии присутствуют в современном гербе этого островного государства (прим. ред.)



    126

    Тьодольв Мудрый, из Хвинира при дворе Харяльдя Харфагра воспел предков этого короля в 30 родовых отраслях; его стихотворение называется Ynglingatal, потому что Харальд происходил от Инглингов; потом оно послужило первым источником для Инглингасаги, впоследствии распространенной по рассказам знающих людей и другим преданиям, жившим целые столетия в сагах и песнях. Ее рассказ начинается от переселения народа по времена Одина. Стихотворение Эйнинла Погубителя Скальдов называется Halcigiatul и доходит до предка Хакони ярла, Cемингра, сына Одина.



    127

    Доказательством тому, что песня и рассказ или изустное Предание составляли главное средство к получению знаний и что старинные сказания долго сохраняются у народов, живущих одкноко, в листах уединенных и отдаленных одно от другого, можно видеть и песнях жителей Фарерских островов, где слишатся еще отзвуки древнегероических песен Эдды; тамошние стихотворения преданы письму со слов народа, некоторых более 200 строф; они полнее Эдды и содержит в себе весь круг старинных сказаний о Сигурде Фафнирсбани. Из предисловия Снорри Стурлусона к королевским сагам видно, что в его время еще помнили песни, сочиненные скальдами Xaральда Харфага за 400 лет перед тем, и все другие стихотворения о королях, царствовавших в Норвегии. Саксон Грамматик, в его известном историческом труде, в числе других старинных стихотворений, переводит на римский поэтический язык одно очень давнее, называемое Веагkатаl и говорит, что в его время умели петь еще менестрели. Из сочинений его видно, какое множество старинных песен и саг ходило в народе, потому что источником его древнейшей истории было изустное предание. И так называемые военные песни, еще поныне оглашающие скандинавскии леса и горы, есть отчасти древние, на народный песенный язык переложенные стихотворения про удальство и молодечество боевой жизни героического времени; старинное предание принесло их в песнях и сагах до тех самых пор, когда они, как Folia Sibyllina (Сивиллина-книги), были собраны, исправлены и преданы письму заботливостью исландцев.



    128

    «Покажи мне тех великих людей, от которых рождаются саги», — говорил один чужеземец своему соседу на альтинге.



    129

    Саги и эпические произведения, ставшие визитной карточкой Исландии, уникальным образом сохранили живые свидетельства не только о событиях эпохи викингов на всем севере Европы, но и бесценные свидетельства, позволяющие детально реконструировать древнегерманскую мифологию и этические представления древних скандинавов. В XVII–XVIII вв. исландские саги стали достоянием общественности и началось их исследование учеными Дании (в состав которой тогда входила Исландия). С тех пор они неоднократно издавались и переводились на многие языки. Классическим изданием оригинальных текстов исландских саг является многотомная «Altnordtsche Saga Bibliotek», издававшаяся в Халле в конце XIX — начале XX в (прим. ред.)



    130

    Оба они жили в одно время, в последней половине XI и первой половине ХП века. Симуил Мудрый родился около 1056 года, а Ари Мудрый — в 1068 году. Первый — умер в 1133 году, последний — в 1148 году. Снорри Стурлусон родился в 1178 году, убит 22 сентября 1241 года.



    131

    Сэмунд Мудрый некоторое время жил во Франции; одни утверждают, что ари был его товарищем в путешествиях, другие отвергают это.



    132

    Но хроники Ари и Сэмунда потеряны. При Снорри Стурлусоне они еще существовали, по крайней мере первая



    133

    Однако ж эти хронологические показания, сколько можно заключить из стихотворений Снорри Стурлусона и дошедшей до нас книги Ари, простираются не далее последнего поселения в Исландии, т, е. до начали царствования Харальда Харфагра.



    134

    Это относится исключительно к древнейшим сагам, а не вообще к тем, которые моложе XIV века.



    135

    См. также исследования древнескандинавской литературы, в частности книги М. И. Стеблин-Каменского: «Мир саги» (Л., 1971), «Миф» (Л., 1976), «Скальдическая поэзия // Поэзия скальдов» (М., 1979) (прим. ред.)



    136

    С начала XII века до 1801 года Исландия разделялась нл два епископства; местопребыванием одного епископа был Скальхольт, другого — Голум.



    137

    Рассказывают, что епископ Эгмундсон, столь же сильный, как и ученый прелат, застал однажды ученика за авдиевыми Amores и так вспылил на него, что вышиб книгу из рук. Он же велел выстроить в Голуме каменную церковь; строитель ее Торид Гамлесон, слышавший с места работ, как ученики сказывают уроки из латинской грамматики, с такой любознательностью следил за ними, что сам выучился основам латинского языка (Saga от den belige Jon Hegmundsson).



    138

    Так названа от окрестностей Александрии, куда перенесено место действия в ее книге.



    139

    Язык шведско-упландских законов имеет только орфографическое отличие от исландского. Если вменить «Молитву Господню» на обоих языках, шведском и исландским, то заметим весьма немного отличий. Исландцы, не знающие датского языка, легче понимают шведа, нежели датчанина.



    140

    Ему посвящена отдельная сага — Сага об Эйрике Рауде, или Сага об Эйрике Рыжем, — кстати, впервые переведенная на русский язык и изданная еще в конце XIX в. (одна из первых исландских саг, увидевших свет в русском переводе). Современное издание — в книге «Исландские саги. Ирландский эпос» (М, 1973). В ее рамках разворачивается практически вся история не только колонизации викингами Гренландии, но и открытия и попыток заселения Винланда (Северной Америки), каковые были осуществлены сыном Эйрика, Лейфом Эйриксоном, и ею товарищем Торфинном Карлсефни(прим. ред.)



    141

    Или 986, потому что Эйрик Рауд поселился там, по словам Ари Фроди (Мудрого), за 14 или 15 зим до введения христианства в Исландии, что случилось в 1000 г. Следовательно, первое открытии Гренландии Эйриком Раудом было около 981 илч 982 года.



    142

    Подобно Исландии, и почти в одно время, покорилась норвежскому королю Гренландия.



    143

    Общее похолодание климата в Европе в XIII столетии сильнейшим oбразом сказалось на судьбе западных форпостов скандинавской экспансии. Затрудненное мореплавание сократило интенсивность сношений через океан, что привело к фактическому отрыву Гренландии, и тем более Винлакда, от континента и Скандинавии и частности. К тому же жизнь в замкнутом, весьма суровом с природной и монотонном с общественно-политической точки зрения мирке способствовала явной и быстрой деградации как хозяйства, гак и микросоциума, здесь сформировавшегося, что привело к быстрому упадку поселений (прим. ред.)



    144

    Язык эскимосов мы знаем из перевода Четвероевангелия, напечатанного в Лондоне в 1810 и 1813 годах. Гренландский — наречие этого языка. (Прим. нем. перев.)



    145

    Несмотря на возможность плаваний европейцев через Атлантический океан в Северную Америку и в более ранкие периоды, мы не имеем каких-либо определенных сведений о таких экспедициях. В свете этого обстоятельства открытие Лейфом Эйриксоном (Лейфом Счастливым) Нового Света является первым письменно зарегистрированным контактом европейского морехода с новым континентом, что однозначно отодвигает дату этого события ровно на пять столетий ранее плаваний Христофора Колумба. Неудивительно, что судьба Лейфа и его товарищей, обстоятельства их плавания и, разумеется, следов их пребывания на американском побережье всегда находились в прицеле внимания многочисленных исследований. Однако следует отметить, что мы на сей момент не располагаем бесспорными и непротиворечивыми археологическими свидетельствами этого события. Тема породила даже весьма громкие фальшивки, такие как история с так называемым Кенсингтонским руническим камнем, на которой якобы была обнаружена руническая надпись, свидетельствующая о существовании поселений скандинавов в Северной Америке еще в XIV в. Тем не менее, на восточном побережье Америки, в местах описанной в саге высадки и закрепления скандинавских поселенцев, были обнаружены остатки домов, вполне могущие претендовать на скандинавское происхождение. Подробности истории исследования поселений викингов в Бинланде — см. книгу выдающегося норвежского исследователя Хельге Ингстада «По следам Лейфа Счастливого» (А., 1969).



    146

    Открытая пасть, пучина. большой залив от gian, gаn — пасть.



    147

    Новую страну они считали новою частью света. Они думали, что Гренландия остров и что Винландия соединяется с Африкой.



    148

    Сыном Рагнара Лодброка был Бьерн Иернсида, у енго сын Аслейк, v этого Хроаль, у него Бьерн Byrdusmjor, у Бьсрнл — Торд, но прозванию Hofda Tbord (один из первых поселенцев Исландии), у него сын Снорри, а у него сын Торд Hestholde, отец Торфинна Карлсефни, который и открыл Winland det goda.



    149

    Из Винликдии Торфинн вывез двоих туземных мальчиков, воспитанных и крещенных и христианскую веру в Гренландии. Они расскизнвали, что скрелинги управляются двумя королями, Авальдемонам и Вальдидидою, что там совсем нет домов, потому что живут в пещерах, но что выше их есть другая страна, где люди ходят в белых платья и громко кричат.



    150

    Он подробнее всех умел рассказывать о путешествиях в Винландию, саги о них всего лучше сохранились в его потомстве, из которого многие были епископами Исландии например, Торлак, Вьерн, Ингфольд. Сын Карлсефни, Снорри, родился в Винландии.



    151

    Это был тот самый Бьерн, который некоторое время разбойничил на маре с йоркским викингом, Стирбьерном Сильным, присутствовал в битве при Фюрисвялле в 983 или 984 году, и котя был в числе бежавших, однако ж считал для себя почетным участие в этом ужасном сражении. Бьерн воспел его в стихах.



    152

    Это название напоминает слова тех скрелингов, которые рассказывали, что выше их отечества находилась страна, где жители ходили в белых одеждах.



    153

    Фредерик Виталий, англо-нормандский монах, живший в конце XI века и написавший «Церковную историю», рассказывает о Винлиндии как о норвежском владении за морем.



    154

    В отделе драгоценных приобретений библиотеки Св. Марка в Венеции сохраняются старинные карты 1436 г., на которых, в самой дали Атлантического океана, под широтой с проливом Гибралтарским и мысом Финистерре, показаны два острова, ставшее поводом множества исследований и толков между учеными о том, что понимать под этими островами.



    155

    Припомним флорентийца Тоскадалли, убеждения которого имели такое решительное влияние на Колумба.



    156

    О плавании Отера (Оттара, Охтхере) см. в кн. В. И. Матузова «Английские средневековые источники IX–XIII вв. тексты, перевод, комментарий» (М., 1979) (прим. ред.)



    157

    Известия о путешествии Отера и Вульфстана приложены к «Географическому описанию Европейского Севера» короля Альфреда, вместе с переводом его «Всемирной истории» Павла Орозия. Полагают, что Отер покинул Норвегию около 870 года.



    158

    Он вошел и Белое море, Гандвик северных саг.



    159

    Именно реки Двины, «Wina» северных саг.



    160

    Это предполагает, кажется, что Отер или между своими спутниками открыл человека, который, может быть, бывал в Бьярмии и разумел тамошний язык, или между самими бьярмийцами нашелся человек, умевший говорить по-скандинавски.



    161

    Клыки их, выходящие далеко из пасти, доставляют кость лучше слоновой; они были более 2 футов, длины и до 8 дюймов в объеме; в старину их очень ценили и применяли на рукоятки мечей. Несколько тиких клыков Отир привез в Англию и подарил королю Альфреду.



    162

    Такие корабельные канаты из тюленьей и моржовой кожи были в большом применении на севере по их упругости. Пеньковые встречались реже, потому что пенька а была в то время редкостью.



    163

    «Syxa sum». Для объяснения этого места в англосаксонском тексте деланы были различные попытки. Портан переводит его «Sielf sjette» — сам-шестъ, но сознается, что не уверен, правилен ли такой перевод, и подозревает ошибку в чтении текста. Не изменяет эти слови в «syx asum» — шесть гарпунов, или «syx ascum» — шесть судов.



    164

    Сага об Олафе Святом. СXXХШ.



    165

    А J. Arwidsson, по приведенным причинам, считает вероятным, что древние бьярминцы принадлежали к саволяцкому племени.



    166

    Основываясь на сходстве языков, находят наиболее родственными финнам лапландцев, мадьяров (венгров), бьярмийцев (пермяков), зырян, остяков, вотяков, чувашей, черемисов, мордву, вогуличей и других; но внутри России и Азии многие отрасли этот великого племени так неизвестны, что нельзя еще определить с некоторой точностью, как далеко оно простирается и в каком, близком или отдаленном, взаимном отношении находятся различные его отрасли.



    167

    Подробнейшему научному анализу проблемы связей викингов и Бьярмии, непревзойденному и до сего дня, посвящена большая книга русского исследователя рубежа XIX и XX в. К. Ф. Тандера «Поездки скандинавов в Белое море» (СПб., 1906). В этом капитальном труде проанализированы источники и дан тщательный разбор аргументации всех основных вопросов, возникающих в связи с этой темой (прим. ред.)



    168

    Тема славяно-скандинавских контактов на заре государствообразования как на Севере, так и на Руси, поистине неисчерпаема, так неисчерпаема литература, посвященная этой теме. В кратких комментариях невозможно сколько-нибудь подробно остановиться ни на одном из основополагающих и узловых вопросов, образующих тело проблемы. Поэтому мы дадим лишь самый общий абрис прошлых и современных подходов и решений, отослав любознательного читателя к важнейшим источникам и научным трудам. В отечественной историографии вопрос об участии скандинавских викингов в генезисе Древнерусского государства приобрел болезненную и чрезвычайно политизированную, насыщенную эмоциями форму так называемой норманнской проблемы или варяжского вопроса. На практике эта полемика выряжалась в борьбе двух непримиримых научных лагерей — норманистов и антинорманистов. На протяжении почти трех столетий, по крайней мере с середины 1730-х гг. роль скандинавов то искусственно преувеличивалась, то еще более необоснованно занижалась. Подробный анализ историографии вопроса дан в обобщающей работе А. А. Хлевова «Норманнская проблем» в отечественной исторической науке» {СПб., 1997, там же см. основную библиографию), а также в книгах М Л. Максимовича (Собрание сочинений, т. 1, 1С, 1876), В. А. Мошина («Вяряго русский вопрос», Slavia, X) и И. П. Шаекодьского («Норманнская теория в современной буржуазной науке», М, 1965). Отдельные периоды русской историографии — как например, третья четверть XIX в. или 1940—1960-е гг. — были отмечены подъемом антинорманизма, в остальные периоды пальма первенства принадлежала норманистам. Дефект дискуссии, делавшей ее с философской и историософской точки зрения совершенно бесплодной, заключался в самой постановке вопроса. В центре обсуждения очень долго были проблема этнической принадлежности призванных варяжских князей и пришедшей с ними дружины. Желание отстоять автохтонность великокняжеской династии приводило к генерации довольно курьезных и наивных идей, не имевших порой ничего общего с реальностью, но решительно отказывавших Рюрику со товарищи в скандинавском происхождении. Всегда, а особенно в послевоенные годы, вопрос этот имел отчетливо выраженный идеологический «поддон», что мало способствовало поиску истины. Конец дискуссии был положен в середине 1960-х — конце 1980-х гг. путем признания тех фактов, что; а) расселение славян и скандинавов среди автохтонных финнов и билтов разворачивалось практически одновременно, встречнонаправленно, и имело в принципе одинаковый характер (выкачивание дани из местного населения, преимущественно в форме подати мехами, лишь с преобладанием среди славян колонизационно-поселенческого начала); б) государство вызревало вполне закономерно, не нуждаясь в каких-либо культуртрегерских «первотолчках», и возникло изначально как механизм регулирования этого данническо-властного равновесия и как средство упорядочения транзитной торговли по Волжскому пути и Пути из паряг в греки; в) скандинавы внесли важный вклад в становление Древней Руси именно как высококвалифицированные воины (по существу — лучшие в то время и Евразии), придав своеобразие и колорит складывающемуся государству, удачно гармонируя с духовной составляющей, пришедшей из Византии (не слчаен термин академика Д. С. Лихачева «Скандовизантия»). Отдельно всегда выделялся вопрос о происхождении имени «русь». Несмотря на необозримый спектр предложенных решений, наибольшее доверие вызывает точка зрения, согласно которой оригинальным источником этого этнонима является самоназвание скандинавских мореходов «родс» (гребец, ибо до VIII столетия парус не был в употреблении на Балтике и в северных морях вообще), от которого произошло название шведов в эападпофинских (финском и эстонском) языках — «руотси, роте» (см. также далее у Стриннгольма). От них, находившихся на переднем крае контактов с викингами-варягями, это слово переняли славяне, переделав его на свой манер — русь, совершенно так же, как племя суоми стало и славянском языке сумью, а хяме — емью. Таким образом, соглисно этой точке зрения, «русь» — изначально скандинавская, а потом и полиэтничная, смешанная, дружина, команда корабля, и лишь спустя десятилетия этот термин приобретает не профессиональное, но сугубо этническое значение, становясь наименованием народа и государства. Что касается Новгорода-Хольмгарда, и в особенности Ладоги-Альдейгьюборга, бывшей первой «резиденцией» Рюрика и, таким образом, формально — первой столицей Русского государства, то ей посвящены по крайней мере два замечательных издания, долженствующие быть упомянутыми здесь: Бранденбург Н. Е. «Старая Ладога» (СПб., 1896) и «Средневековая Ладога» (Л, 1985



    169

    Через религиозные и торговые связи и обширные завоевания, охватывавшие едви ли не половину всего тогдашнего света, арабы находились в сношении с разными странами и народами. Они любознательнее других и странствовали далее всех, оттого и собрали в своих сочинениях богатый запас сведений по истории, народописанию и географии, во многих случаях озаряющих для нас самый древний и темный период средних веков. Их торговые путешествия к хазарам и булгарам и сношения с этими народами в VIII и IX столетиях пособили им собрать разнообразные сведения о самих северных странах и тамошних обитателях, торговавших с хазирами и булгарами.



    170

    Арабские исторические и географические сочинения явились ценнейшим источником, введенным в научный оборот главным образом в середине XIX столетия. Они явственно демонстрируют разницу между славянами и русами, подчеркивая нетождественность этих понятий. Кроме того, у Ибн-Фадлана мы находим единственное детальное описание обряда языческого погребения знатного купца-руса, тождественного обряду, реконструируемому по археологическим данным. Важнейшие публикации — Гаркапи А. Я. «Сказания мусульманских писателей о славянах и русах (с первой половины VII века до конца X века по Р. X.)» (СПб., 1870) и Заходер Б. Н. «Каспийский свод сведений о Восточной Европе, 2» (М., 1967).



    171

    Этим именем арабские писатели, кажется, означают Югрию, северную землю, по обеим сторонам Уральского хребта.



    172

    Булгары приносят в Вису мечи из магометанских земель. Эти мечи без рукоятей без всяких украшений, простые клинки, в том виде, в каком вышли из горна. Если повесить их на нитки и щелкнуть по ним, то они звенят. Такое оружие идет в землю Юру (Югрию), где жители покупают их по дорогой цене. Древнейшая Русская летопись рассказывает, что киевляне, данники хазар, до времен основания Русского государства, платили им дань обоюдоострыми мечами. И при покорении Перми руссы нашли у тамошних жителей стальные мечи. В какой бы мере ни были справедливы эти известия (кажется, сомневаться в них не имеем права, потому что тут нет ничего невероятного), но можем заключить, что мусульманские клинки принадлежали к числу предметов торговли с племенами Северной России. Не может ли это служить некоторым объяснением рассказогв, часто попадающихся в сагах, про драгоценные, чудесные мечи работы карликов?



    173

    Начальная русская летопись, «Повесть временных лет», является именно тем источником, в котором содержится рассказ о призвании варягов. При всем внимании к другим категориям источников мы должны признать, что именно она остается главным и основным свидетельством, образующим стержневой сюжет варяжской легенды, и, одновременно, выступает как своеобразный структурный каркас вcex представлений о роли и месте варягов на Руси, Историю гласной артерии Древнерусского государства — Пути из варяг в греки, его возникновения, существования, трансформации хозяйственной и исторической роли, а также преемственности и связи с другим путем, Волжским, блестяще отражают две одинаково поименованные работы: Брим В. А. «Путь из варяг в греки» (Изв. АН СССР, 1931, VII. Сер. общ. наук, вып. 2) и Лебедев Г. С. «Путь из варяг в греки» (Вестник ЛГУ, № 20, 1975), (прим. ред.)



    174

    Арабское серебро, обнаруживаемое в кладах и погребениях эпохи викингов, является важным датирующим материалом и историческим источником, подтверждающим активность скандинавов на Восточном пути и детализирующим периоды их активности, ее угасания и возрождения. См. Лебедев Г. С. «Монеты Бирки как исторический источник» (Тезисы докладов VIII Всесоюзной конференции скандинавистов, Петрозаводск, 1979). Кроме того, ценнейшим источником являются граффити на арабских монетах — знаки, символы и надписи, нанесенные на них во время использования монет в обращении в Скандинавии или на Руси. Более подробная информация об этом аспекте нумизматики эпохи викингов содержится в кн. Добровольский И. Г., Дубов И. В., Кузьменко Ю. К. «Граффити на восточных монетах» (Л., 1991).



    175

    Позднейшее исчезнувшее имя Югрии обнимало земли ио обеим сторонам Уральского хребта, именно Пермскую губернию с западной частью Тобольской до р. Оби, то же, что ныне вогулы и остяки на Оби. Эта страна болотистая, согласно записям Геродота. Югрия была торговым местом по все продолжение средних веков, где с XI века новгородцы вели там деятельную торговлю и вскоре сделали Югрию отдельной областью. караваны из Бухарии ходили туда еще в XVI веке и привозили вместе с арабскими и индийские товары.



    176

    «Будины занимали землю, в которой было много лесов, Это был многочисленый народ, с голубыми глазами, рыжеволосый. У них был деревянный город с такими же стенами, домами и храмами. Каждая сторона его имела 30 стадий длины. Но жителями были гелоны, первоначально греки, зашедшие туда из торговых городов: язык их полускифский, полугреческий. А будины говорили совсем другим языком и вели другой образ жизни, потому что были кочевники и жили охотою; напротив, гелоны возделывали землю, питались пшеницею, имели сады. Они различались и цветом кожи. Хотя греки и называли обыкновенно гелонами будинов, однако ж так смешивать их неправильно» (Геродот, IV, 108)



    177

    Так же, как и в средние века, как и в наше время, меховые товары и в древности были важным предметом торговли, составляя не только потребность, но и роскошь. Не только в одной Фракии, но и во внутренней Азии, жило много племен, называемых у Геродота «носящими меха народами». Нежные и дорогие меха употреблялись для опушки, для каймы у платьев, потому и находили сбыт не только на севере, но и на юге Азии. В Вавилоне они составляли принадлежность народной одежды; то же и в Индии.



    178

    Сага об Инглингах локализует прародину богов-асов, Великую Свитъод (Det Stora Svitjod) в нижнем течении Дона. Истолкование этого факта вариативно. С одной стороны, предки древних германцев в своем движении в Северную Европу некогда вполне могли проследовать через южнорусские степи и даже иметь здесь более или менее длительные поселения. Однако маловероятно столь детальное сохранение исторической памяти об этом факте на протяжении столь длительного времени. Более адекватной представляется связь этого сообщения саги с пребыванием германцев — готов, гепидов, герулов и пр. — в Северном Причерноморье в эпоху Великого Переселения народов к возможным возвращением части этих германцев в Скандинавию. В этом контексте продолжает дискутироваться так называемая герульская проблема — вопрос о сущности понятия «герулга», строго этнический смысл которого вызывает немалые сомнения. Не исключено, что термин этот был не столько этническим, сколько профессиональным, обозначая интернациональные дружины с доминированием в них германцев, и образовался по той же, в общем и целом, схеме, как и термин «русь». Подробнее об этом — см. Станг X. «Наименование руси (герульская версия)» (СПб., 2000) (прим. ред.)



    179

    Со временем, когдя Гардарики и Бьярмия стали известнее и между жителями их установились более мирные сношения со скандинавами, Йотунхейм перенесен подалее к северо-востоку в Уральские горы и неизвестные страны Сибири. Этот Йотунхейм, Ризаляид, другие биснословные страны северных саг, с их исполинами, чудовищами и разными чудесами, принадлежат к одному роду с Гипербореями и Рифскими горами древних.



    180

    Имя нирода «гунны», подобно многому другому в древнесеверных сагах, чрезвычайно неопределенно и, кажется, давалось многим народам.



    181

    Из путешествия Отера и Вульфстана можно видеть, что еще в исходе IX века под именем Эстонии разумелась вся страна до Вислы, где уже начиналась земли всех (Поморье и Мекленбургия).



    182

    Многочисленные источники, в числе которых в первую очередь рунические камни, показывают, что скандинавы воспринимали как некое единое целое все территории на восток от своей родины, куда они совершали свои походы. Обороты «он был на Востоке», «он ходил в Восточные страны», «он пал на Восточном пути» и т. п. нередки в рунической эпиграфике и свидетельствуют, что немалое число скандинавских выходцев подвизалось именно на этом — восточном — поприще. См. также Мельникова Е. А. «Скандинавские рунические надписи» (М., 1977) (прим. ред.)



    183

    Под «Великой землей» арабы подразумевают часть Европы к востоку от Испании, Германию, Пруссию, Польшу и Россию.



    184

    Ruotzi — Швеция, Ruotzalainen — швед. Rootsi (Roodsi) maa — Швеция, Rootzi-mees, Rootslane — швед.



    185

    Так, например, лапландцы называют Россию Karjeli-rika, по близлежащей Карелии, а Норвегию — Маега — но норвежской области, носящей это имя. Латыши, напротив называют Россию Kreeve-semme, но древнему, пограничному с ними племени, кривичам. Финны называют Эстонию Wiromaa, от Вирланда (округа, или некоторой части Эстонии), а Германию — Saxamaa, по Саксонии. Можно привести множество других подобных примеров.



    186

    Таким же образом, не исчисляя тысячи других подобных примеров, имя «Китай» перешло к русским через монголов, а имя Sina — к другим европейцам через арабов, хотя китайцы в то время, как стали известны европейцам под этим именем, не называли свое государство ни Синой, ни Китаем. Через русских также перешли к еропейцам имена самоедок, камчадалок, якутов, которые все называют себя туземными именами «объендиры, ительмы, сохи». Названия финнов, лапонцев, эстов даны были шведами народам, называющим себя Suomalainen, Sabmelads, Somelased



    187

    Под этим названием в русских летописях разумеются эсты. На чудь намекнет А. Бременский своими Turсі, турками.



    188

    Наиболее обоснованной выглядит версия, высказанная еще в XIX в. согласно которой реальный Рюрик не имел братьев, по крайней мере пришедших с ним на княжение в Россию. Под именем таковых летописец однобочно поместил искаженные древнесеверные слова sine bus и thru wacringr, то есть «свой дом» и «верная дружина». Таким образом, в изначальном варианте предания подразумевался приход конунга-князя со своим родом и собственой дружиной, что вполне адекватно снимает противоречивое и весьма подозрительное бездействие братьев на определенных им управленческих постах и их внезапный и одновременный уход из жизни через два года (прим. ред.)



    189

    И у арабских писателей народ Rus, как называли русских арабы и персы, не встречается до Х века или до конца IX. Бен-Кесир Фергани, арабский астроном, написавший в 844 г. свои «Начала астрономии» и в 9-й главе этого сочинения обозревающий города земли и народы в семи климатах, ни слова не говорит о руссах, хотя исчисляет хазаров, буртасов и славян, между которыми позднейшие географы никогда не забывают руссов.



    190

    Родился в 905, сделался императором в 911, ум. в 959 г.



    191

    «Руссы, которых иные называют норманнами». Литиранди, епископ Кремонский, и середине X века, находясь в Константинополе в качестве посланника итальянского короля, Гуго, лично видел народ, называемый у греков руссами. «Руссы, также именуемые дромитами, что от рода франков». Под именем франков греки разумели вообще жителей запада.



    192

    Смоленск и Полоцк, хотя и принадлежали к земле кривичей, однако ж не принимали участия в приглашении варягов, но оставались независимыми до самого покорения Полоцка Рюриком и его братьями, а Смоленска — Олегам.



    193

    Личность Олега представляет, без сомнения, самый колоритный образ именно скандинавского викинга той поры. Показательно, что даже самые ярые антинорманисты редко покушались на скандинавское происхождение этого князя. В действительности Олегу, согласно летописи всю жизнь довольствовавшемуся фактически постом регента при Игоре (не исключено, однако, что эта роль была краткосрочной и на самом деле Олег был в дальнейшем воеводой, соправителем, своего рода могучим ярлом при Игоре), принадлежит в русской истории гораздо более существенная роль. Именно в результате предпринятой им крупномасштабной операции, осуществленной интернациональным славяно-скандо-финским войском, в 882 г. был захвачен Киев. Таким образом, в одних руках оказались Северная и Южная Русь и весь Путь из варяг в греки. Именно эта дата и должны по праву считаться датой основания Древнерусского государства.



    194

    Это случилось в начиле IV в. хиджры. 300-й год Магометанского иисчисления совпадает с 18 августа 912 года христианского. Упомянутый поход в Каспийское море был предпринят ими между 912 и 919 или 922 и 927 годами.



    195

    Старинная храбрость, счастье и предприимчивость норманнов оставались неизменными в продолжение целого столетия после Рюрика; мужество первого поколения умерло даже в детях правнуков; подобно Рюрику, его преемники, кажется, превосходно умели устраивать отличные войска из народов, покоренных ими. Славяне и чудь под начальством норманнов, явились непобедимыми.



    196

    О Якуне есть сведения; 1) что он имел слабое зрение и носил на глазах златотканную повязку, и 2) что он был сыном шведского короля, Олафа, и братом Ингигерд, супруги Ярослава. Одновременность и родство между Якуном и русским князем делают очень вероятным, что этот Якун был Анунд Яков, сын и преемник Олафа Скетконунга. Якун по-славянски, то же, что Яков.



    197

    В числе русских уполномоченных, заключивших в 912 г. мирный договор между Олегом и греческим императором, встречается один со славянским именем, и не боло двух или трех в числе 50 русских послов, подписавших в 945 году мирные условия между Игорем и императором Константином. При том встречаются следующие русские имени Фарлаф (Фярульф). Рулоф (Рольф), Руальд (Райнвальд), Фрелаф (Фридлейф), Труан (Транл), Лида (Лидальф), Гуннареф (Гуннар), Альдан (Гальдан), Гудоф (Гуде), Фруди (Фроде), Фристен (Фросте), Бримиальд (Бриниольф), Адун (Адоин), Гомоль (Гаммаль), Кяр, Карл, Ингель, Вермунд, Грим, Коль, Свен, Фасте и т. д. Эти имена, совершенно сканндинавские.



    198

    Непревзойденным и лаконичным историческим произведением, подведшим в свое время итог более чем полуторастолетней дискуссии о роли варягов на основании письменных источников и сохраняющим актуальность по сей день, стала книга В.Томсена «Начало Русского государства» (СПб., 1891). В ней также приводится блестящий разбор номенклатуры личных имен летописи, демонстрирующий высочайший процент присутствия скандинавов в среде господствующего класса Руси (прим. ред.)



    199

    Институт федератов явился вынужденным и на первых порах достаточно эффективным средством выхода из фатального военно-политического кризиса, в который вступила Римская империя. Готы же представляют наиболее классический и рафинированный пример федератных отношений с варварским племенным союзом. Однако варваризация армии, подхлестнутая вливанием в ряды защитников Империи все новых варварских контингентов, в конечном счете явилась одним из основных источников гибели Западной части некогда великого целого. Византии же удалось сохранить устойчивость и продлить свое существование еще на тысячелетие, в чем далеко не последнюю, а порой первостепенную роль играли именно отряды германских, а позднее преимущественно скандинавских, воинов (прим. пред.)



    200

    Название варягов всего проще и естественнее производится от древнего скандинавского, в старинных шведских законах встречающегося слова vaerla (varja, varna) защищать, оборонять, или от varda (varda) — охранять, беречь; от этого varda, по другому произношению garda, происходит, вероятно, и слово Gardingi, означающее в древних востготских законах королевских телохранителей, отсюда Garde — гвардия.



    201

    Общим местом и сюжетом многих саг является рассказ о том, как некий викинг длительное время служит при дворе императора Византии, а потом возвращается к себе на родину, отягощенный богатствами, полученными за службу. Нет сомнения, что такое наемничество было наиболее выгодным из всех возможных способов приложения воинственных усилий скандинавских искателей приключений (прим. ред.)



    202

    Так называются у славян германцы: от них это имя перешло и к грекам; оно происходит от славянского прилагательного «немой» и означает всех иностранцаев не понимающих славянского языка, а в особенности одних германцев.



    203

    Сага о Хаконе Широкоплечем, XXІ.



    204

    Казнохранилище.



    205

    Сага о Харальде Суровом, XVI.



    206

    Сага с людях uз Лаксдаля, LXXVIІ.



    207

    Вот еще причини, почему Нестор в своей русской летописи причисляет англичан к варяжскому или скандинавскому племени



    208

    См. также Васильевский В. Г. «Варяго-русская и варяго-авглийскяя дружина в Константинополе в XI–XII веках» (Журнал министерства народного просвещекия, 1874–1875, № 176–178) (прим. ред.)



    209

    Поход Ингвара, Ингвара Путешественника, в 1043 г. — вероятно, последний из масштабных скандинавских походов в восточные страны, отмечающий завершение эпохи викингов на востоке Европы. Многочисленные этнические памятники, поставленные в память «ходивших с Ингваром и павшиих в этом походе», являются последним громким отзвуком этой акции, окончившейся гибелью большинства ее участников (прим. ред.)



    210

    Точка зрения, согласно которой в викингах усматривают лишь раэрушительиую и безжалостную, почти демоническую силу, сформированная средневековыми европейскими монахами-хронистами, давно не является научной. Движение викингов отнюдь не исчерпывалось походами, грабежами и пиратством. Торговля и основание новых городов, создание государств и наемничество были столь же важными составными этого пассионарного выброса, поэтому именно они оставили по себе более всего следов (прим. ред.)



    211

    Сага о людях из Лахсдаля.



    212

    Rolf Kraltes saga.



    213

    Аritbjofs saga.



    214

    Viga Glums saga



    215

    Volsunga saga.



    216

    «Песня о Хюндле» в стихотворной Эдде.



    217

    Hervarar saga.



    218

    «Песня о Риге» в Старшей, или стихотворной, Эдде.



    219

    Сага о Харальде Серая Шкура.



    220

    Orhieyinga saga.



    221

    Так, Хакон Старый в Швеции имел 300 человек домашних челядинцев. В Саге об этом упоминается об Аринбьярне из Норвегии, который ходил на войну на трех длинных судах, имея на каждом по 100 человек войска, большей частью своих домашних. И это не единственный пример.



    222

    Отсюда, вероятно, происхождение слова «викинг». Другие производят от vig.



    223

    Следы такого обычая часто встречаются на косах, вдающихся в море, иногда в грудах камней на берегу и ниходимнх там в земле драгоценных вещах, ни уложившихся в яму.



    224

    Обратим внимание читателей на то, что, по замечанию Г. С. Лебедева (см. «Эпоха викингов в Северной Европе»), викинг — состояние по преимуществу временное. В походах обычно проводили несколько молодых лет, после чего начинали обустраивать свою жизнь дома, в Скандинавии, используя бурную молодость как социальный или имущественный трамплин, позволявший занять более достойное положение в зрелом возрасте. Лишь для немногих профессионалов нелегкое ремесло разбойников, пиратов и наемников становилось делом всей жизни (прим. ред.)



    225

    Сага об Инглингах, IX.



    226

    В Uplands Lagen и в Helsinge Ligun они называются Nasiavarder (стража на море или косах) и Bergvarder. В Sodermanna Lagen встречаются Utvard и Invard.



    227

    Frithjofs saga.









    Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

    Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.