Онлайн библиотека PLAM.RU

Загрузка...



  • Под четким контролем Кремля
  • ГПУ – НКВД в борьбе внутри партии в 20 – 30-х годах
  • Срыв в штопор большого террора
  • Глава 10

    Спецслужбы и власть в СССР в 1923–1940 годах

    Созданное в феврале 1922 года ГПУ, уже через год ставшее Объединенным ГПУ Советского Союза, стало следующим шагом в истории развития советских спецслужб. Это второе рождение прежней ленинской ВЧК, но это уже реформированное и перестроенное под новые условия советской жизни перевоплощение ВЧК. При этом ГПУ властью Сталина с 1923 года начинает встраиваться в новую советскую модель «социализма в одной стране». А также ГПУ все больше втягивается в межфракционную борьбу в самой ВКП(б), которая с начала 20-х годов будет все более разгораться, вылившись в своем закономерном итоге в большие репрессии к концу 30-х годов.

    В 20 – 30-х годах при Сталине борьба с «традиционными» врагами от белых до оставшихся эсеров еще очень важна, так будет до самой Второй мировой войны, но внутренняя борьба в самой ВКП(б) и фракционные дела все более ее теснят, и ГПУ – НКВД все больше вовлечено в этот процесс. Вопрос схватки внутри самой верхушки ВКП(б) в это межвоенное время между Гражданской и Второй мировой войной становится понемногу ключевым в истории взаимоотношений власти и ее спецслужб в СССР. И здесь два ключевых вопроса: место спецслужбы под рукой власти Сталина и участие ГПУ – НКВД в этой межфракционной битве.

    Под четким контролем Кремля

    Сталин с самого начала своего властвования в молодом Советском Союзе, еще при живом, но уже полностью беспомощном Ленине, очень много внимания уделяет роли ГПУ в создаваемом им властном механизме. Ему просто необходимо привязать ГПУ к своему ЦК, сделать его полностью послушным своей линии, очистив при этом от еще многочисленных со времен ленинской ВЧК приверженцев других линий в этих стенах. И Сталин всюду в начале 20-х годов повторяет, что ГПУ должно стать верным отрядом партии, как это было с ЧК при Ленине. В ноябре 1922 года в речи перед группой иностранных коммунистов из Коминтерна Иосиф Виссарионович прямо заявляет: «ГПУ – наследник ЧК, это карательный орган советской власти, как Комитет общественной безопасности при Конвенте времен Французской революции. Это трибунал для защиты интересов революции от буржуазии и контрреволюционеров». При этом он призывает заграничных товарищей не верить тем «домыслам и клевете» о жестокости ГПУ, которые распространяют на Западе враги советской власти из иностранцев и эмигрантов, поскольку «идите и спросите у советских рабочих – они все ГПУ уважают за защиту их революции».

    В начале 20-х годов с подачи Сталина ГПУ укрепляют и в кадровом смысле, чистками и проверками добиваясь лояльности ее рядов. Именно в это время Дзержинский говорит своему новому заместителю в ГПУ Ягоде, что при выборе между полностью преданным делу партии недалеким парнем и колеблющимся хорошим специалистом нужно брать «своего преданного парня» и подтягивать его в профессиональном смысле. Сам Дзержинский немало сил уделяет вычищению из рядов ГПУ людей, подозреваемых в сочувствии к «троцкистской», «рабочей» или другим оппозициям в партии либо не скрывающих таких взглядов, даже невзирая на явные заслуги в рядах ВЧК в Гражданскую войну. Ягода с Менжинским после смерти Железного Феликса подхватывают эту инициативу. Менжинский заявил, придя на пост главы ГПУ в 1926 году: «Здесь должны быть только настоящие коммунисты». Его заместитель Ягода требовал от возглавлявшей тогда в ГПУ отдел кадров товарища Андреевой выявлять оппозиционные настроения и от их носителей немедленно избавляться. После возвращения в 1926 году Андреевой из инспекционной поездки на Урал Ягода пишет начальнику ГПУ по Уральскому краю Апетеру: «Как могло случиться, что в течение такого долгого времени товарищ Апетер не прощупал оппозиционных настроений в наших рядах».

    Призыв же не позволять ЦК тотального контроля над спецслужбой уже в 20-х годах был явной крамолой для чекиста, за которую из ГПУ при любых прошлых заслугах могли изгнать немедленно. А позднее, уже в годы Большого террора, показания на тех, кто призывал «поменьше выносить сор из чекистской избы в ЦК», «разбираться у себя самим», «считать это внутренним чекистским делом», легли в основу не одного расстрельного приговора в адрес бывшего чекиста.

    Ягоде эти идеи и высказывания о «внутренних ведомственных чекистских делах» припомнили на ошельмовавшем его перед арестом мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года в качестве одного из главнейших грехов на посту наркома НКВД. Стоило чекисту Шанину, тогда еще начальнику секретариата в ГПУ, в начале 30-х годов на чекистской партконференции брякнуть по простоте: «Когда чекист окажется в эпицентре партийной дискуссии, ему нужно тихо и не привлекая к себе внимания пробираться к выходу» (Шанин имел в виду, что нужно заниматься своими профессиональными делами, а не идеологическими дискуссиями) – ему потом такую политическую близорукость поминали при каждом удобном случае, а в первую же волну зачисток самих чекистов в 1937 году вместе с Ягодой расстреляли.

    Большой скандал 1931 года, самый крупный и выплеснувшийся наружу из ГПУ в период между Гражданской войной и большим террором, очень встревожил власть. Разногласия в верхушке чекистов по поводу законности в деле военспецов «Весна» или «Промпартии» были только поводом, столкнулись разные группировки наверху ГПУ, чего власть допустить никак не могла. Формально еще руководивший ГПУ Менжинский после инфаркта в 1929 году уже практически устранился от командования на Лубянке, Ягода со своей командой уже прибирал к рукам всю власть здесь, и группировка заслуженных чекистов с громкими именами выступила именно против Ягоды (Мессинг, Евдокимов, Ольский, Воронцов, Трилиссер, Бельский и др.). Поэтому власть сразу вмешалась, и весь этот скандал решался на уровне ЦК партии, Сталин тогда поставил на Ягоду и его бригаду, а бунтарей с Лубянки разогнали или понизили в должности.

    Во избежание таких скандалов в том же году в ЦК решили укрепить контроль за Лубянкой, уравновесив влияние Ягоды присланным из ЦК в первые заместители председателя ГПУ комиссаром от власти Иваном Акуловым, а также переведенным с Украины третьим заместителем к Менжинскому Балицким. Хотя большинство чекистов не приняли присланного со стороны партийного варяга Акулова и ставили ему в работе палки в колеса, пока он не ушел с Лубянки. Многим это в Большой террор ставили в обвинение на следствии, хотя и самого Акулова уже как врага партии расстреляли. Балицкого же выжил обратно в начальники Украинского ГПУ сам взявший все бразды правления Ягода, утвердив все же свою команду и взяв в заместители послушных ему Прокофьева и Агранова.

    Ягода при этом внешне никогда не посягал на власть Сталина и его ЦК над своим наркоматом. Напротив, сведение госбезопасности с милицией в стенах одной новой мощной спецслужбы НКВД только укрепило партийно-государственный контроль над ней. А сам Ягода за годы своего наркомства, как классный автослесарь, подготовил вполне управляемую из Кремля машину для будущей большой бойни в стране, накануне начала больших репрессий сдал руль другому, а скорее, даже был высажен из-за руля главным конструктором с трубкой и усами. А сам стал печальным пешеходом и одним из первых попал под колеса этого автомобиля, очень похожего на печальный фургон с надписью «Хлеб» на борту, колесящий по ночному городу.

    В годы же главных репрессий контроль Сталина и власти в его лице (соответственно и ЦК с Политбюро) над НКВД никогда не ослабевал, что бы ни пытались доказать сторонники «сказочной» версии о временном выходе карательного ведомства из-под контроля власти в 1937–1938 годах. Никаких серьезных доводов и фактов в пользу такой версии не приводится, их просто не существует в истории. И если еще понятно, что такая шитая белыми нитками легенда о злобных Ежове с Берией, вырвавшихся ненадолго из-под контроля партии и правительства, но потом обузданных тем же расстрелом, понадобилась советскому агитпропу времен Хрущева для спасения общего имиджа социализма и советской власти, то зачем эту странную теорию пытаются разрабатывать иные современные историки – уже не очень ясно.

    Фактов в пользу этой версии о вырвавшемся из-под контроля партии НКВД, если их не выдумывать умышленно, все равно не найти. Не считать же серьезным аргументом версию о том, что Ежов и его команда с середины 1937 года стали настолько неподконтрольны Кремлю, что позволяли себе не считаться со Сталиным и даже готовили против него чекистский заговор, но были раскрыты и сами все ликвидированы. Те, кто пытается доказать реальность такого заговора Ежова и его людей в НКВД, обычно вынужден опираться на выбитые у них же до расстрела показания на допросах. Но у нас в те годы в заговоре для свержения Сталина признавались почти все обреченные на заклание в эти репрессии, от верхушки Красной армии во главе с Тухачевским до школьников из числа детей репрессированных, якобы создававших общества «мести за родителей». Других доказательств заговора в НКВД нет, да и брали обреченных заранее на зачистку после крови 1938 года ежовцев по одному с разрывами в месяцы, разве так арестовывают выявленных заговорщиков с готовым планом захвата власти и убийства главы государства?

    Также нелепо ссылаться на показания репрессированных чекистов о том, как их нарком Ежов на одной из пьянок в конце 1937 года якобы говорил перед ними такие речи: «Нам бояться нечего, власть в стране в наших руках, кого захотим – казним, вы не бойтесь у себя никакого секретаря обкома партии, а пусть он вас боится» – и далее в том же самодовольном духе. Даже если из чекистов не выбили очередной оговор их шефа, если Ежов спьяну и сказал однажды нечто подобное на своей даче, то, во-первых, из призыва быть в области страшнее первого секретаря обкома еще не вытекает никакого плана на захват силой власти в стране, а во-вторых, Ежов мог в столь расслабленном состоянии просто утратить контроль над собой, ведь какая слава «мудрейшего наркома» тогда кружила ему голову с песнями акынов, или даже мог проверять подчиненных на лояльность. А если Ежов и в самом деле в тот момент полагал, что власть в руках его НКВД и ему ничего не стоит и в вожди всего СССР за счет расстрелов всех и вся вылезти, если он и в трезвом виде так думал и что-то просчитывал, то это лишь свидетельствует о недалекости самого Ежова и тоже о его своеобразном головокружении от успехов.

    В реальности никакой отдельной власти Ежова и его службы над страной не было, они лишь исполняли волю Кремля. И не мог нарком Ежов, вопреки красивой легенде, готовить втайне даже от Сталина арест или ликвидацию своего заместителя Берии, а тот якобы был предупрежден об этом кем-то из земляков-грузин в НКВД и сам успел «съесть» своего обреченного Сталиным шефа, сев на его место на Лубянке. В реальности ни одну фигуру такого ранга в советской верхушке нарком НКВД Ежов без приказа из Кремля не мог не то что тронуть, даже начать ее оперативную разработку не имел права, ведь даже на акцию против партийного главы области или национальной республики НКВД требовалось разрешение ЦК, то есть самого Сталина.

    Сталин любил такие спектакли, как на февральско-мартовском пленуме ЦК 1937 года, когда по его приказу Ежов требовал разрешения на расстрел Бухарина с Рыковым и сам Ежов был в числе проголосовавших за, а Сталин воздержался, предложив отправить дело на доследование. Ясно, что здесь был разыгран откровенный спектакль, и все Ежов делал по сценарию режиссера Сталина, который вел разведку сил в своем ЦК перед главным ударом репрессий по партии. Сталин затем расстрелял и многих проголосовавших за казнь (таких, как Косиор, Якир, да и сам Ежов), и голосовавших против (Пятницкий), а многих голосовавших против казни пощадил (Хрущев, Шкирятов и др.), у него была своя логика, а решение расстрелять Бухарина с Рыковым он явно принял еще до пленума. И кем выглядит на этом пленуме Ежов, возомнивший себя, возможно, хозяином страны, – рядовой марионеткой с написанной ему ролью, которую ликвидируют очень скоро. Так что никакого выхода спецслужб из-под жесткой руки власти в 30-х годах не произошло.

    ГПУ – НКВД в борьбе внутри партии в 20 – 30-х годах

    Фактор втянутости советских спецслужб в борьбу различных фракций и группировок внутри партии и советской власти в 20 – 30-х годах, без которого совершенно нельзя понять истинных причин репрессий 1936–1939 годов, наложил особый отпечаток на их историю в довоенном СССР. А быть может, и стал ключевым моментом во всей их жизни этих двух десятков лет.

    Как мы помним, на волне революционного воодушевления поначалу после 1917 года в захватившей власть в стране партии большевиков были разрешены фракции и различные течения, как это принято в других партиях. Еще летом 1918 года против самого Ленина ополчились многие недовольные первыми шагами его правительства, в том числе и из числа наиболее преданных ему до октября 1917 года вождей партии, которых Ленин теперь корил за правый или левый уклон. Пошли различные фракции «левых коммунистов», «рабочей оппозиции», «троцкистов», «военной оппозиции», «демократического централизма» и так далее. Ленин, безусловно, запомнил атаку на него оппозиции с левого фланга, возглавленную такими его любимцами в партии, как Бухарин и Дзержинский, ставшими глашатаями «левых коммунистов». А с 1920 года поднимает голову и еще один явно левый уклон в партии в виде «Рабочей оппозиции», ее вожаки в 1920–1922 годах (Шляпников, Медведев, Мясников, Коллонтай, Бруно и др.) зовут к прямой демократии и к ограничению новой партийно-советской бюрократии. Тогда же как фракция окончательно оформляется в «троцкизм», и тоже с заметной опорой в Красной армии и РВС, где вокруг Троцкого масса его соратников. И почти у каждой такой оппозиции в начале 20-х годов среди сотрудников ГПУ разного ранга есть последователи или сочувствующие.

    Видя же спецслужбу единой и монолитной защитницей своей власти, мечтая и о монолитности в самой партии, Ленин и его соратники приняли меры – Х съезд партии запретил внутри ее фракции и внутрипартийные группировки. Но поскольку ни «левые коммунисты», ни «правые», ни «троцкисты», ни «зиновьевцы», ни «сапроновцы» (демократические централисты), ни «медведевцы» (рабочая оппозиция) никуда не исчезли, а только потеряли легальный статус, внутрипартийная борьба с окончанием Гражданской войны возобновилась с новой силой. Уже в 1920 году один из самых влиятельных тогда лидеров партии большевиков Зиновьев на всероссийской конференции РКП(б) признал, что хотя сейчас у большевиков фракций в партии нет, но есть явные ручейки недовольства. В этой среде быстро появлялись все новые не оформленные легально фракции, типа «старых большевиков», пытавшихся примирить правых и левых, или «истинных марксистов-ленинцев».

    Почти всегда в 20-х годах одним из первых требований оппозиции становилась отмена решения Х съезда партии о запрете на фракционную деятельность. И здесь началось наступление Троцкого и его соратников на группировку Сталина за предательство интересов революции, а взятый курс на укрепление социализма в СССР Троцкий назвал предательством революции, как и продолжавшуюся политику НЭПа. Так сформировался «троцкизм», хотя троцкистами эти люди (включая, естественно, самого Троцкого) себя не называли, именуя сами себя истинными большевиками-ленинцами, последователями дела умершего Ленина. В это же время «Рабочая оппозиция» в партии взывала прекратить обюрокрачивание партии и государственного аппарата, и здесь тоже главным трибуном и главарем «рабочей группы» оказался бывший чекист Гаврила Мясников. Этот организатор «красного террора» на Урале и убийца великого князя Михаила Романова гремел: «Бюрократов назначают с самого верха, а прикрываются именем пролетариата!», и у «рабочих оппозиционеров» в начале 20-х годов обнаружились сторонники из действующих чекистов. Другой лидер «Рабочей оппозиции» Лутовинов так переживал отход от военного коммунизма и мировой революции, что даже Ленина зачислил в ренегаты и отступники, в тоске по преданной революции он в 1924 году покончит с собой.

    Появились среди чекистов и зиновьевцы, после того как в 1926 году в оппозицию Сталину перешли сторонники Зиновьева и Каменева, а затем они объединились в тактических целях выживания со сторонниками Троцкого в «Объединенную оппозицию». Штаб этой единой оппозиции тогда собирался на квартире троцкиста Смилги и планировал переход к подпольным методам борьбы с победившим их в партийной борьбе Сталиным. Одними из главных лидеров троцкистской и зиновьевской фракций стали Бакаев, в годы Гражданской войны начальник Петроградской ЧК, бывший замначальника Закавказской ЧК Панкратов, бывший начальник Уральской ЧК Черных, бывший начальник Грузинской ЧК Цинцадзе. Среди троцкистов выделялся своей жесткой позицией бывший в Гражданскую войну начальником Киевской ЧК Яков Лившиц, не отрекшийся от своих принципов даже после изгнания после 1927 года в числе других троцкистов из партии. В 1936 году Лившиц будет арестован и станет одним из ключевых обвиняемых на процессе о «Параллельном троцкистском центре», по итогам которого бывший чекист будет расстрелян, как и проходивший с ним по этому же делу другой троцкист и сотрудник ВЧК времен Гражданской войны Норкин.

    Из-за этих же разногласий или подозрений в связях с какой-либо из фракций тихо удален из ГПУ бывший заместитель Дзержинского Уншлихт, ему же припомнили еще дореволюционные обвинения в связях с царской охранкой. В связи с подозрениями в троцкизме убрали с Лубянки и «рыцаря революции» Петерса. За тайные контакты с правой группой Бухарина позднее вынужден был покинуть ГПУ и первый заместитель председателя этой службы Трилиссер – никто из них потом не переживет зачищающего все эти сомнения Большого террора. Есть версия о каком-то очень высокопоставленном информаторе троцкистов в ГПУ – НКВД, предупреждавшем оппозицию об операциях спецслужб против нее. По мнению исследователей А.И. Колпакиди и Д.П. Прохорова в их книге «КГБ: спецоперации советской разведки», этим загадочным «мистером Икс» на Лубянке в 30-х годах был начальник Секретно-политического отдела ГПУ – НКВД Георгий Молчанов. Недаром его первым из людей Ягоды расстреляли в 1937 году, арестовав на посту начальника НКВД Белорусской ССР, сразу после допросов первых лидеров «троцкистско-зиновьевской оппозиции» – кто-то из них мог выдать роль Молчанова.

    Нужно, наконец, твердо разграничить, что это в Большой террор 1936–1939 годов многие ликвидированные расстрелами «троцкистско-зиновьевские блоки» и «правые банды террористов» в основной своей массе были выдуманы следствием НКВД и выбиты признаниями у обреченных. А в 20-х годах, в разгар борьбы Сталина с оппозицией, все эти блоки и уклоны были реальностью. После запрета троцкистов и ссылки Троцкого в Алма-Ату с последующим изгнанием его в 1929 году за пределы СССР очень многие троцкисты не смирились и продолжали борьбу всеми доступными им методами. Они вели агитацию среди членов партии и просто в рабочих коллективах, писали коллективные письма в защиту своей линии в ЦК и в советские газеты. А наиболее отчаянные и убежденные переходили и к нелегальной деятельности, уходили даже в подполье, где пытались создавать свои тайные группы и нелегальные типографии, шли за это в тюрьму, как прославленный красный командир времен Гражданской войны Мрачковский.

    Сейчас кажется уже невероятным, но в 20-х годах эта объединившаяся оппозиция бурлила достаточно активно. 7 ноября 1927 года ее сторонники устроили даже альтернативную демонстрацию под своими лозунгами, а ее вожди (Зиновьев, Каменев, Радек, Мдивани и др.), как на трибуну ленинского Мавзолея, поднялись на балкон одного из зданий на Манежной площади, откуда их силой выгоняла советская милиция и «возмущенная общественность».

    С самого начала борьбы против Троцкого и его соратников ГПУ оказалось втянуто партийной властью в борьбу с фракционной оппозицией. Сталин уже забрал большую часть полномочий главы государства и на этих правах не пожелал ввязываться с троцкистами и другими оппозиционными группами в бесконечные диспуты, а задействовал против них свою государственную и бюрократическую машину, а значит, и такой важнейший ее элемент, как спецслужба.

    С 1923 года, когда ввиду болезни Ленина было очевидно, какая борьба за его наследство скоро разгорится в партии, Дзержинский воплотил это в явную поддержку генерального секретаря Сталина. Он стал безжалостен к тем своим подчиненным в ГПУ, кто в спорах становился на сторону оппозиции или хотя бы начинал колебаться между главными фракциями. Так, Дзержинский в 1924 году без сомнений выгнал на хозяйственную работу начальника Новгородского управления ГПУ Абрама Мильнера «за колебания по отношению к внутрипартийной оппозиции». Как ни парадоксально, это решение Феликса Эдмундовича впоследствии спасет жизнь опальному чекисту Мильнеру. Когда с 1936 года НКВД брал сначала откровенных троцкистов и зиновьевцев из чекистов, потом колеблющихся, а затем и совсем к оппозиции непричастных – настоящий «колеблющийся» и троцкист Мильнер в народном хозяйстве спокойно переживет «большую чистку» и умрет своей смертью только в 1968 году, – такое тоже случалось на послереволюционных просторах в СССР.

    К тому же Дзержинский в диспутах 1923–1926 годов однозначно поддерживал группу Сталина. Да и сам был в ЦК активным ее членом, регулярно нападая на Троцкого, а позднее и на перешедших в оппозицию Зиновьева с Каменевым. А Троцкого Дзержинский, похоже, просто ненавидел, считая его тем «Бонапартом с красными перьями» – будущим потенциальным могильщиком революции, хотя, разумеется, руководствовался в наступлении на троцкистскую линию он не личной неприязнью к ее вождю, а принципиальными соображениями.

    Дзержинский при этом временами колебался, заявлял даже летом 1925 года, за год до своей смерти, что никогда не будет поддерживать в этой борьбе ни одну из фракций, назвал всю эту фракционную эпопею «борьбой пауков в банке». Но ведь при этом он ни одним намеком не склонялся к хоть какой-то защите Троцкого или Зиновьева.

    Как бы там ни было, свою спецслужбу Железный Феликс с 1923 года полностью предоставил к услугам правящей тогда в ЦК верхушке Сталина с Бухариным для ударов по оппозиции в партии. Если бы тогда борьба пошла, как требовали оттесненные от реальных рычагов власти оппозиционеры, только в диспутах на пленумах и съездах партии, то у Сталина в группе приверженцев появился бы только преданный сторонник – Дзержинский. Но поскольку Сталин решил давить оппозицию не речами, а силой своей властной машины, то Феликс Эдмундович дал ему не только свой голос в спорах в ЦК, но и мощнейший карательно-расследовательный аппарат своего ГПУ, использованный Сталиным затем в войне с оппозицией в качестве тяжелой артиллерии, у противника начисто отсутствующей, что и предопределило во многом исход этой баталии в пользу Сталина.

    Это был бесценный подарок для Сталина и его фракции в руководстве партии, сделанный на закате жизни стареющим Дзержинским, решительно принявшим тогда сторону Сталина и сталинцев. Ведь ГПУ в 1923 году, в начальный период грызни большевистских фракций за власть и наследство угасающего в Горках Ленина, оказалось в руках Сталина едва ли не единственным надежным инструментом. Партию тогда еще недавно назначенный пожеланием Ленина генеральным секретарем Сталин не успел полностью подчинить себе, даже собственную команду и свой штаб в лице преданных Молотова, Кагановича и других сталинцев только формировал. Красная армия вообще не считалась ему верной, слишком много в ее верхушке осталось людей только что отстраненного от поста ее главы Троцкого. В 1923 году еще доходило до того, что самые бравые троцкисты из красных командиров РККА типа Антонова-Овсеенко или Шмидта могли прийти ночью к Троцкому и предложить силами своих частей Красной армии совершить в стране настоящий военный путч, двинув верные войска на захват власти и арестовав Сталина, Бухарина, Зиновьева и всех иных противников «настоящего ленинизма». Самый решительный из этих троцкистов в РККА Муралов, а может, и самый дальновидный, даже дополнил это предложение совсем уж заговорщицким этюдом: предложил Троцкому сразу после ареста Сталина и Бухарина расстрелять «при попытке к бегству» и объявить их посмертно открытыми врагами ленинизма. А ведь у красного командира Муралова за спиной была неслабая сила, он в тот момент командовал в Красной армии всем Московским военным округом, ему даже курсанты кремлевской охраны подчинялись. Такие планы появлялись среди армейских троцкистов и позднее. В 1926 году заместитель Троцкого в РВС Лашевич тайно собирал их у себя на квартире и опять предлагал на крайний случай организовать путч силами верных частей РККА «в защиту предаваемой Сталиным революции и ленинского дела» – своего рода несостоявшийся троцкистский ГКЧП тех лет.

    Троцкий тогда, несмотря на свой радикализм, дрогнул, побоялся совершить откровенно бонапартистский переворот силами Красной армии против своей же партии. А Сталин затем не без помощи ГПУ об этом несостоявшемся заговоре узнает. Так что, невзирая на достаточное количество колеблющихся или откровенных троцкистов и в рядах самой ГПУ, Сталин усилиями Дзержинского и верхушки чекистского руководства получил в руки мощное оружие в борьбе за власть – спецслужбу. Это пока еще не топор в его руках, грубая сила чекистов потребуется годами позднее, когда их наганы будут уже впрямую добивать разгромленную политически оппозицию. Пока он получил в руки не топор, а ловкую отмычку, использовал оперативные возможности ГПУ. Получил возможность слежки за лидерами оппозиционных фракций, да и собственных соратников. Получил потекший к нему через ГПУ компромат: кто завел любовницу из балерин, как Калинин, кто организовывает оргии с артистками, как нарком культуры Луначарский, кого подозревают в половой приверженности к мужчинам, как наркома иностранных дел Чичерина, кто вообще погряз в разврате и роскоши, как Енукидзе, кого подозревают в сдаче товарищей царской охранке, как Рудзутака, и так далее. А от компромата до оперативных игр ГПУ против оппозиции было уже полшага.

    Дзержинский согласился с методами давления на оппозицию Троцкого или Зиновьева с использованием специфических возможностей своей спецслужбы очень легко, как когда-то с «красным террором» для защиты еще слабой в 1918 году советской власти. И сам Дзержинский успел на июльском пленуме партии, во время которого в 1926 году и умер от инфаркта, поучаствовать с личной страстью в одном из генеральных сражений по разгрому троцкистов и зиновьевцев. В книге историка А.В. Шубина «Вожди и заговорщики», посвященной подробному анализу как раз борьбы фракций в партии в 20 – 30-х годах, по материалам того пленума дается атмосфера этих словесных баталий с участием Дзержинского: «Дзержинский взял слово и обрушился как на Пятакова, так и на Каменева. Каменев, Пятаков и Троцкий прерывали Дзержинского ядовитыми репликами. Началась перепалка, в которой принципиальные вопросы были вытеснены мелочными придирками. На критику Дзержинского Каменев отвечал: «Вы четыре года нарком, а я только несколько месяцев». Дзержинский в ответ: «А вы будете 44 года и никуда не годны, потому что занимаетесь политиканством, а не работаете… Я не щажу себя, товарищ Каменев, никогда…» Он признался, что и его деятельность не всегда успешна, за что тут же ухватился Каменев: «Вот Дзержинский 45 миллионов рублей напрасно засадил в металлопромышленность». Взбешенный Дзержинский предложил расстрелять виднейших членов оппозиции. Их реакция: «Это вас нужно расстрелять!» Реплика Дзержинского: «Я вам докажу, что добьемся своего!»[14].

    В этой зарисовке с июльского пленума 1926 года еще только угрозы Дзержинского, до настоящих расстрелов он не доживет, его сердце остановится вечером именно после одного из столь жарких диспутов на пленуме уже через несколько дней. Но он уже говорит о расстрелах, говорит: «Мы своего добьемся!» То есть говорит не лично от себя, за ним обученная «красному террору» чекистская спецслужба. И это сигнал к вождям оппозиции, что пока еще с ними на «вы» даже в споре, но скоро возьмутся всерьез, и спецслужбу против них двинут тоже.

    Эта же сцена перепалки Дзержинского с лидерами оппозиции, кстати говоря, несколько портит легенду о сверхвыдержанности Железного Феликса и его постоянной спокойной вежливости – ему всего лишь указали на конкретную ошибку в руководстве народным хозяйством в металлопромышленности, а он тут же взорвался и предложил оппонентов расстрелять, так легко сорвался на личную перепалку с оппозиционерами (один из которых его первый зам в ВСНХ Пятаков, близкий тогда к Троцкому). Хотя не стоит забывать, что это уже самый поздний «усталый Дзержинский» на пороге своей смерти и нервы уже не те. Возможно, потому и сорвался на пленуме партии, и заголосил, что оппозиционеров нужно расстрелять.

    Тем более Дзержинский на этом пленуме в силу той же усталости и опустошенности иногда колеблется, начинает говорить что-то о «неслыханной бюрократии» в партии и государстве, и тот же Троцкий ему ехидно кричит с места: «Осторожнее про бюрократизм, а то запишут в наш лагерь оппозиции!» Похоже, Дзержинский действительно здесь уже насмерть устал от всех разногласий в партии, от резких смен курса и множества фракций, от этого и такие взрывы гнева. Но, даже уйдя из жизни в разгар этого пленума, Дзержинский уже оказал Сталину бесценную услугу, позволив втянуть ГПУ в борьбу против оппозиции силовыми методами.

    В 1927 году XV съезд ВКП(б) покончил с легальной оппозицией, разгромив ее. Часть вождей оппозиционных фракций покаялись и отошли от борьбы со сталинским большинством, отправившись в ссылку или на партийную работу на новое место, как Зиновьев или Медведев, о которых непримиримый Троцкий скажет: «Ненадолго их хватило, Сталин нас обманул, а Зиновьев убежал». Самого Троцкого выслали в Алма-Ату, а затем, отчаявшись перевоспитать в духе большинства, и вовсе выгнали из Советского Союза. Сталин потом не раз пожалеет об этом проявлении либерализма: руками своего ГПУ проводить заклятого врага за рубеж и получить там лидера троцкистского центра, уже недосягаемого для ареста. В пик Большого террора на осуждавшем сурово троцкизм партсобрании коммунистка Фаина Эпштейн простодушно спросит лектора: «Если Троцкий такой враг советской власти, зачем его выпустили за границу?» За этот вопрос ее арестует НКВД, а суд отмерит десять лет за антисоветскую агитацию и клевету на органы госбезопасности.

    Но большая масса вчерашних троцкистов, зиновьевцев или «рабочих оппозиционеров» продолжили сопротивление нелегальными методами. Они опять печатали свои воззвания и листовки, размножали всеми возможными способами утаиваемое от народа завещание Ленина, создавали в подполье свои кружки и выходили на демонстрации в советские праздники с лозунгами бывшей оппозиции, даже устраивали альтернативные маевки в лесу, как при царе. Как только их действия перешли черту легальности, власть немедленно бросила в открытую против них ГПУ, словно дождавшись, когда борьба перейдет из залов партийных съездов в общество.

    Начались первые аресты, увольнения с работы по инициативе ГПУ, чекисты вместе с милицией разгоняли оппозиционные сборища. В 1927 году разогнаны митинги сторонников оппозиции в Москве, Ленинграде и Киеве. На следующий год 7 ноября опять разогнан митинг троцкистов в Киеве и арестованы его организаторы, и тогда у здания ГПУ в Киеве впервые в истории СССР был организован пикет в защиту политзаключенных, а в подпольных троцкистских листовках писали: «Товарищи! В тюрьмах ГПУ сидят коммунисты! ГПУ не может быть судьей внутрипартийных споров!» В Ленинграде в это время ГПУ арестовало на Путиловском заводе 80 близких к оппозиции рабочих, отказавшихся отдавать свой заработок в помощь бастующим пролетариям Англии и грозивших забастовкой.

    Кроме ГПУ против троцкистских демонстраций власть для олицетворения народного гнева использует и советское подобие китайских хунвейбинов, собранные Маленковым «рабочие бригады» бросаются на троцкистов с палками и кирпичами в руках. Но без активного участия госбезопасности в подавлении этой внутрипартийной смуты уже было не обойтись. Из страны руками ГПУ уже изгоняли привлеченных ранее заграничных коммунистов, вставших в этой сваре на позиции троцкистов, как американский коммунист Макс Истмен, написавший в троцкистском духе свою книгу «Когда умер Ленин» и разглашавший в ней засекреченное уже тогда ленинское завещание. За само это письмо Ленина съезду в те же годы ГПУ стало преследовать, именно за распространение ленинского завещания в 1929 году получил свой первый лагерный срок автор «Колымских рассказов» Варлам Шаламов, он входил в троцкистски настроенную группу студентов МГУ, чекисты взяли его в тайной типографии оппозиционеров.

    Оперативными мерами за лидерами оппозиции устанавливали наружное наблюдение, вербовали людей в их окружении. 10 июня 1927 года ГПУ в ответ на убийство в Варшаве советского дипломата Войкова демонстративно расстреляло 20 заложников из числа бывших белогвардейцев и заманенных в СССР по линии операции «Трест» белоэмигрантов из РОВС. Тогда этот демонстративный расстрел заложников впервые после окончания Гражданской войны всколыхнул всю Европу, забеспокоившуюся о возвращении эпохи «красного террора», но многие полагают, что главной целью было запугать «расстрелом двадцати» не столько белую эмиграцию (она все равно не сложила бы оружие), сколько дать пугающий сигнал именно внутрипартийной оппозиции в СССР: «Недолго и опять ввести террор и дать ГПУ полномочия бывшей ЧК в борьбе с внутренним врагом».

    В те же годы ГПУ раз за разом накрывало созданные троцкистами подпольные типографии в самых разных уголках Советского Союза: в Одессе, Брянске, Гомеле, Омске. В сентябре 1927 года ГПУ объявило об аресте троцкистов Тверского и Щербакова, которые собирались основать подпольную типографию и искали через бывших белых офицеров связи с эмиграцией для подготовки террора и переворота в СССР, но попались на экс-белогвардейца из числа тайных агентов ГПУ в этой среде. Дело это сейчас не так известно, а тогда по поводу ареста Тверского и Щербакова даже выпустили обращение советского Политбюро о том, что оппозиционеры уже докатились до связи с открытыми врагами из белой эмиграции и готовы вместе с ней на военный переворот в СССР в стиле недавнего успешного правого путча Пилсудского в Польше.

    Оппозиция тогда этим арестом и предшествующим ему демонстративным расстрелом заложников из числа монархистов в июне очень встревожена, поскольку поняла: ГПУ взялось за нее всерьез и будет включать в арсенал ее ликвидации и метод провокации. Ведь вряд ли троцкисты всерьез надеялись через бывшего офицера связаться с эмигрантским центром РОВС, да и слишком далеки были идейно сторонники Троцкого от монархистов из Парижа, а изъятые у них ГПУ пишущие машинки и стеклограф никак не тянули на целую подпольную типографию. Скорее всего, этот тайный агент из бывших врангелевских офицеров, которого ГПУ так ловко решило заодно использовать и против троцкистов, сам предложил им свои услуги по устройству типографии и поиску союзников, организовав банальную сыскную провокацию. И провидцы в оппозиции оказались правы, через несколько лет относительного затишья увольнения с работы сменятся арестами, а ссылки на окраины – расстрелами.

    Тем более что в ГПУ зрела уверенность, что начало конспиративной деятельности оппозиционных троцкистов и зиновьевцев от листовок и подпольных типографий вскоре перейдет к заговорам, к террористическим актам одиночек или небольших тайных групп оппозиционеров против наступающего на их позиции руководства партии во главе со Сталиным. Такие идеи среди самых радикальных троцкистов действительно уже проскакивали первыми искрами и толкали самых горячих из них к террору. Так, летом 1927 года расстрелян близкий к оппозиции корреспондент главной партийной газеты страны «Правда» Соломон Гуревич, который попытался пройти на торжественное собрание в Большом театре с револьвером в кармане, чтобы «осуществить покушение на Сталина, Бухарина или Рыкова», как поведал на следствии чекистам сам арестованный Гуревич. Расстрелянный журналист органа партийного официоза «Правда» Гуревич мог стать предшественником одиночки Николаева, семью годами позже всколыхнувшего страну своим выстрелом в Кирова и давшего тем власти Сталина последний козырь для начала тотальной зачистки оставшейся оппозиции.

    Позднее при попытке пройти в Кремль, переодевшись в форму сотрудника НКВД, был арестован приехавший из Тулы лейтенант Красной армии Данилов, на следствии заявивший о себе как о члене некоей военной оппозиции, планировавшей в Кремле осуществить теракт против Сталина. Если армейский лейтенант Данилов не оговорил себя под пытками, когда НКВД лепил очередной раскрытый заговор против вождя, то он, скорее всего, действовал в одиночку, и его действия очень напоминают схему покушения такого же лейтенанта Советской армии Ильина у стен Кремля на Брежнева тридцатью годами позднее: Ильин тоже прибыл из провинции и в украденной у родственника форме милиционера втерся в оцепление, разрядив у Боровицких ворот обойму в автомобиль из брежневского кортежа, едва не убив при этом ехавших там первых советских космонавтов.

    В 1931 году случилось еще одно сейчас практически забытое и достаточно темное в смысле обстоятельств происшествие, квалифицируемое как попытка покушения на Сталина. Это так называемый «инцидент на Ильинке». 16 ноября 1931 года на этой московской улице недалеко от Кремля сотрудниками ГПУ арестован и обезоружен некий гражданин Огарев, вроде бы собиравшийся стрелять в Сталина на прогулке в самом центре Москвы. Судя по написанной на имя Сталина уже 18 ноября докладной тогдашнего зампреда ГПУ Акулова, Огарев был белоэмигрантом из РОВС и тайным агентом английской разведки, специально заброшенным в СССР для этого покушения на Сталина, но пришедшим на фальшивую явку под контролем ГПУ, что и привело к его аресту на Ильинке в момент выхода на позицию для стрельбы.

    В этой истории исследователи находят очень много странностей и почти все сходятся в том, что если Огарев действительно был заброшенным из-за границы белым офицером и сотрудником английских спецслужб (а по личности этого человека и подлинности фамилии Огарев по сей день существуют сомнения), то в любом случае ГПУ с момента его прихода на конспиративную квартиру полностью действия Огарева контролировало, и Сталину особой опасности не грозило. Тем не менее инцидент на Ильинке наложился на кампанию борьбы с оппозицией, пусть несостоявшийся террорист и был объявлен представителем совсем другого политического лагеря, что позволило резко усилить меры ГПУ по личной охране Сталина. По докладной записке ГПУ с одобрительной резолюцией Молотова партия настоятельно рекомендовала Иосифу Виссарионовичу впредь отказаться от пеших походов по улицам Москвы, что вождь исполнил в точности. А начальник сталинской охраны в ГПУ Паукер значительно усилил ближнее кольцо охраны вождя: если до того генсека постоянно сопровождал только один телохранитель в лице неразговорчивого чекиста из литовцев Юсиса, то с этого времени при любом выезде со Сталиным целая команда охранников под началом Паукера.

    Позднее прошла еще серия то ли неудавшихся покушений на Сталина и его ближайших соратников в ЦК, то ли ловких инсценировок под покушения, то ли выданных за таковые несчастных случаев. И во всех случаях начали в террористических намерениях обвинять именно внутрипартийную оппозицию, хотя еще лет пять назад обвинили бы белую эмиграцию или затаившихся в СССР монархистов.

    Тогда почти за любым чрезвычайным происшествием уже видели обязательно происки врагов. В 1935 году произошел взрыв метана на шахте «Центральная» в Кузбассе, стоивший жизни 10 горнякам. Такое мы, к сожалению, и сейчас часто наблюдаем – метан в шахтах как взрывался, так и взрывается на пространствах бывшего Советского Союза от Донбасса до Кузбасса, в том числе и на все той же шахте «Центральная», и жертв, увы, обычно гораздо больше, чем при взрыве 1935 года. Но тогда комиссия из Москвы без колебаний признала ЧП на шахте «Центральная» диверсией вредителей из стана оппозиционеров и врагов советской власти.

    В 1932 году во время поездки в тот же Кузбасс главы правительства Молотова у его автомобиля отказали тормоза, и он перевернулся, в этом сразу обвинили местных троцкистов, будто бы подговоривших водителя опрокинуть машину с Молотовым в кювет и самому в последний момент выпрыгнуть из нее. В 1933 году в Сочи автомобиль со Сталиным и Ворошиловым внутри зацепил грузовик с нетрезвым водителем за рулем, на покушение это совсем не тянет, но ГПУ и тут искало доказательства диверсии оппортунистов. В 1935 году последовало дело о подготовке покушения на наркома обороны Ворошилова, в нем позднее обвинили троцкистов из числа командиров РККА высоких чинов, которых затем арестовали и присоединили в 1937 году к более обширному делу о заговоре в РККА, расстреляв в команде людей Тухачевского. Назначенный следствием в непосредственные террористы и исполнители полковник РККА Кузьмичев в протоколах его допросов заявлял, что в 1935 году по заданию троцкистского центра сначала собирался стрелять в Ворошилова на маневрах в Белой Церкви под Киевом, а позднее хотел застрелить его из ложи Киевского оперного театра, где проводили разбор маневров. Это достаточно темное дело с «армейскими заговорщиками», повлекшее аресты в 1936 году в верхушке Красной армии Шмидта, Примакова, Путны. Если дело все же полностью сфальсифицировано тогда НКВД для оправдания грядущих репрессий в армии, то не покидает ощущение, что продиктовавшие полковнику Кузьмичеву его признательные показания чекисты черпали вдохновение в сюжетах из нашей старой истории, хорошо ее изучив. Ведь в маленьком украинском городке Белая Церковь еще в 1821 году на маневрах императорской армии будущие декабристы планировали убить императора Николая I, а в том самом здании Киевской оперы веком позднее юноша с размытой революционной идеологией Дмитрий Богров вот так в упор застрелил премьер-министра страны Петра Столыпина. Исторические совпадения или кто-то нам через эти аналогии подмигивает из прошлого: «Не верьте этим протоколам»?

    Осенью 1933 года на абхазском озере Рица обстрелян автомобиль Сталина, в чем подозревают инсценировку Лаврентия Берии для упрочения своего положения в глазах Москвы, но ГПУ уже тогда официально объявило этот инцидент покушением на Сталина. На озеро Рица Сталин с семьей тогда прибыл в сопровождении двух автомобилей охраны ГПУ, за ним в следующей машине следовали также тогдашний первый секретарь партии Закавказского края Берия и начальник грузинского ГПУ Гоглидзе. На озере в сторону катера произвел немотивированные выстрелы патруль пограничников, якобы просто не предупрежденный вовремя о появлении на озере катера с первым лицом государства. Тогда виновным в халатном выстреле в сторону сталинского катера, а пули в сам катер не попали, был назван сержант погранвойск Лавров, ему всего лишь объявили выговор, а допустившего халатность начальника Абхазского ГПУ Микеладзе перевели с понижением в должности на другое место в системе госбезопасности.

    Но через несколько лет в спецслужбах вдруг «прозрели», что на озере Рица имело место закамуфлированное покушение на товарища Сталина, чекист Микеладзе был как террорист и вредитель расстрелян. Позднее в организации этого и попытке других покушений обвинили лидера зиновьевской оппозиции Бакаева, бывшего высокопоставленного чекиста и начальника Петроградской ЧК. На следствии Иван Бакаев, как тогда было принято, «чистосердечно» каялся и рассказывал, как искал убийцу для покушения на Сталина во время партконференции. И как сам затем «зачистил концы» и ликвидировал этого наемника, как нанятые им террористы из ГПУ стреляли по катеру Сталина на Рице, и как в случае удачного убийства главы государства и переворота вожди оппозиции Зиновьев и Каменев за это посулили Бакаеву вожделенный пост главы всесоюзного ГПУ. Такие факты послужили дополнительным стимулом для партийной верхушки приказать, а ГПУ начать более жесткое преследование всех ответвлений запрещенной в СССР партийной оппозиции.

    При этом оставалась налицо неоднородность внутри самого ГПУ, где сохранялось еще со времен Гражданской большое количество чекистов крайне левых взглядов. И многие чекисты в 20-х годах не стеснялись называть себя троцкистами или зиновьевцами, не ведая, какими бедами эти слова обернутся против них десятком лет позднее. И они помогали оппозиционерам, иногда прикрывали их. Если такие бывшие чекисты с немалыми должностями, как Бакаев или Цинцадзе, открыто назвали себя троцкистами или зиновьевцами, то многие действующие сотрудники ГПУ тех же взглядов пытались втайне и за счет использования своего служебного положения чем-то помочь преследуемым во внутрипартийной войне единомышленникам. Самым известным здесь было дело сотрудника ГПУ Бориса Рабиновича, арестованного и расстрелянного в 1930 году за тайную связь с подпольными троцкистами и снабжение их служебной информацией. Хотя изначальной причиной ареста Рабиновича стал «вынос сора из избы», он рассказал знакомым об аресте и расстреле годом ранее знаменитого Якова Блюмкина.

    Были и другие похожие случаи выявления тайных троцкистов среди сотрудников ГПУ. В 1931 году за подобную деятельность расстреляны начальник Томского ГПУ Грушецкий и сотрудник внутренней тюрьмы ГПУ на Лубянке Забабурин. Арестован в 1930 году сотрудник Украинского ГПУ Тепер, бывший анархист из штаба армии батьки Махно, помогавший троцкистам в организации подпольной типографии и прикрывавший ее, – Тепер отделался на суде десятью годами лагерей. Еще в 1927 году за передачу фракционерам служебной информации расстрелян чекист Владимиров, главный покровитель в ГПУ профессора-эзотерика Барченко, к моменту ареста из ГПУ уже уволенный за свой уклонизм. Позднее всех этих людей реабилитируют именно потому, что обвинения в «троцкизме-уклонизме» 1937–1939 годов все подобные дела уравняют в якобы всеобщей их фальсификации. Хотя в 1927–1930 годах, как правило, арестованы и репрессированы были настоящие и идейные троцкисты, члены подпольных троцкистских и зиновьевских групп, что, разумеется, не оправдывает их расстрелов по одному этому обстоятельству.

    После дела «Промпартии» и первых «пробных» арестов близких к группе Тухачевского командиров Красной армии по «Делу военных» в 1931 году многие даже в ГПУ открыто засомневались в законности этих акций и истинности доказательств, и в Кремле тогда заметно встревожились по поводу такой нелояльности внутри самого ведомства госбезопасности. По итогам инициированного Сталиным разбирательства 6 августа 1931 года появилось циркулярное письмо из ЦК с приказом всем секретарям на местах разъяснить сотрудникам ГПУ, что перемены в руководстве Объединенного ОГПУ вызваны такими причинами: «Товарищи Мессинг и Бельский отстранены от работы в ОГПУ, товарищ Ольский снят с работы в Особом отделе, а товарищ Евдокимов снят с должности начальника Секретно-оперативного управления на том основании, что распространяли среди сотрудников ОГПУ совершенно не соответствующие действительности и разлагающие слухи о том, что дело о вредительстве в военном ведомстве является «дутым» делом, и тем расшатывали дисциплину среди работников ОГПУ».

    Эта история 1931 года, когда Ягоде в ЦК выговаривали за разложение и внутреннюю слабость в его ведомстве, закончилась тем, что часть взроптавших против линии партии и собственного начальства чекистов (их тогда назвали по имени самого из них известного и высокопоставленного «группой Мессинга») действительно изгнали с Лубянки, как Мессинга и Трилиссера, часть затем вернули в систему НКВД, как Бельского (Левина) или Евдокимова, но всех их в итоге к 1941 году расстреляли. Это показывает, насколько еще в начале 30-х годов за несколько лет до начала больших репрессий были сильны оппозиционные настроения и споры внутри ГПУ. Ведь забунтовала против Ягоды и желаний верховной власти, пусть и на уровне разговоров в своем кругу, все та же дзержинская гвардия из первой ЧК, продолжавшая во многом боготворить Ленина и Троцкого.

    Это был последний организованный бунт дзержинской гвардии в стенах ГПУ до наступления эпохи Большого террора, дзержинцы последний раз выступили столь организованно и решительно. Это последний арьергардный бой дзержинского поколения, готовых лить без сожаления свою и чужую кровь по приказу партии, но принципиально не понимающих, зачем штамповать липовые дела против таких же убежденных коммунистов, как и они сами. Тогда самые принципиальные и непримиримые из этих чекистских диссидентов Ольский и Евдокимов даже грозили начальству напрямую выйти в ЦК партии и заявить, что «Дело военных» раздувается руководством ГПУ умышленно и за счет подтасовки доказательств. За счет этого упорства Ольского, Евдокимова и Мессинга, а также за счет заступившегося все же за многих подчиненных наркома обороны Ворошилова дело 1931 года не было раздуто тогда до масштабов позднего «заговора Тухачевского», ограничившись репрессированием десятка красных командиров из числа бывших офицеров царской армии.

    Троцкистские настроения в это время внутри ГПУ, а затем НКВД тоже сохранялись. Причем не обязательно именно в виде непосредственной пропаганды идей Троцкого, что уже было очень опасно, но в целом в общем течении «ультралевых» чекистов, продолжавших ностальгировать по мировой революции или вседозволенности первой ВЧК времен «красного террора». У этих людей, занимавших и самые высокие должности в тогдашних спецслужбах, вызывали явное раздражение и политика Сталина на отказ от экспорта революции в Европу (с поражения восстаний в Гамбурге и Софии в 1923 году уже окончательный отказ), и установка на укрепление государственности Советского Союза, пусть и вынужденная из-за той же неслучившейся западноевропейской революции, и некоторый отход от ленинских принципов в сторону бюрократии во власти и даже возвращения ряда атрибутов старой российской государственности. Их откровенно раздражали и восстановление в 1935 году старых офицерских званий в Красной армии, и появившиеся пусть и опереточные «казаки», и прекращение однозначного охаивания дореволюционной истории России с восстановлением культа отдельных «прогрессивных» царей и князей, и ослабление тогда же чекистской хватки на горле уже полузадушенной церкви.

    Сталин регулярно и в 30-х годах сталкивался с проявлением такой левацкой фронды внутри НКВД, пусть ее представители и не привязывали себя теперь прямо к троцкизму в силу небезопасности таких заявлений. Вот характерная картина с праздничного концерта 20 декабря (День чекиста) 1935 года в Большом театре, где впервые перед изумленными чекистами предстали фольклорные казаки в их традиционной форме царских времен с чубами и лампасами. Многие высокопоставленные чекисты, помнившие еще собственные схватки времен Гражданской войны с казачьей «контрой», тогда оторопели. Возможно, не без участия кого-то из них в ходе этого вечера был организован анонимный сигнал, что у этого ансамбля донских казаков в баяне спрятан пистолет для покушения на Сталина или Ворошилова прямо со сцены, отчего казаков за кулисами затем долго обыскивали, но ничего не нашли. Закипевший же тогда от одного вида «царских сатрапов» на сцене бывший замначальника ГПУ и глава внешней разведки этой службы, уже убранный к тому времени Ягодой с Лубянки за слишком вольные высказывания об «отходе от революции» и «дутых делах», Меер Трилиссер высказался в кругу сидящих рядом с ним чекистов о том, что он думает по этому поводу: «Да во мне кровь закипает! Вот их работа!» – и демонстрировал желающим шрам от казацкой шашки со времен царской каторги. Этот эпизод приводит в своей книге «Тайная история сталинских преступлений» бежавший в США чекист Орлов. Трилиссер не кричал на весь зал Большого театра, но говорил достаточно громко для соседей. И нет сомнений, что об этом выступлении с места вскоре знали и Ягода, и Сталин. Да и сам бежавший в 1938 году прямо с испанской войны резидент НКВД Орлов (Фельдбин) мотивировал свой разрыв с режимом Сталина отчасти теми же мотивами «предательства революции», как и подавшийся в бега за границей разведчик Райсс, как и ставший в Европе невозвращенцем резидент Разведупра и тоже бывший чекист Кривицкий.

    Сталин с таким настроем внутри своего ведомства госбезопасности сталкивается все чаще. Не случайно еще одно свидетельство из того же 1935 года, когда Сталин был крайне озабочен проблемами безопасности для себя лично и своей власти после убийства Кирова. Адмирал Исаков вспоминал, как, пройдя с группой военных в зал заседаний по кремлевскому коридору мимо стоящих на каждом углу охранников из НКВД, Сталин вдруг внезапно грустно сказал: «Вот идешь иногда мимо них и не знаешь, какой тебе в спину выстрелит». Пусть эта внезапно прорвавшаяся в порыве слабости тревога (а у Сталина были моменты слабости, это сейчас его иные авторы записывают в хладнокровные демиурги и сверхчеловеки) и вызвана воспоминанием о таком же коридоре в Ленинграде, где сзади выстрелили в Кирова, но здесь и показатель степени доверия Сталина своему НКВД.

    По некоторым воспоминаниям, Сталин тогда опасался даже открывать двери, за него это делали сопровождающие – всесильный тиран боялся самострелов в замках. Особенно после ареста НКВД в 1935 году и расстрела по обвинению в подготовке терактов против руководства страны водителя кремлевского гаража Заложнева. Предпринимали все новые меры по охране Сталина и других партийных вождей СССР даже после явно нелепых писем каких-то анонимов в их адрес с угрозами, один из таких пришедших главе ВЦИК Калинину «шедевров народного творчества» остался в архивах: «Здравствуй, дорогой Калинин! Я шпион из Германии, хочу погубить советскую власть и взорвать Кремль, где ты, черт рыжий, сидишь! Я собой пожертвую, но тебя погублю и в мелкие куски разорву! Долой советскую власть!» Автора этого послания, скорее всего психически нездорового «борца» с советской властью, усердно искали чекисты, но так и не нашли, хотя вновь усилили меры безопасности в Кремле.

    И в том же 1935 году НКВД расследовал и знаменитое «Кремлевское дело», когда в умысле на теракт против Сталина обвинили некоторых сотрудников кремлевского аппарата. В числе главных заговорщиков по «Кремлевскому делу» были названы и сотрудники спецслужб: Синани из НКВД и офицер военной разведки из Разведупра Чернявский. Из арестованного сотрудника Разведупра РККА Чернявского сделали мостик между «заговорщиками» из кремлевской обслуги и западными разведками вкупе с эмигрантским центром троцкистов, когда следствие объявило о вербовке Чернявского в 1933 году троцкистами во время его служебной командировки: разведчика якобы завербовал работавший и на американскую разведку троцкист Ряскин в Бостоне. В итоге из десятков арестованных по этому «Кремлевскому делу» были расстреляны двое главных обвиняемых: разведчик Чернявский и сотрудник комендатуры Кремля Синелобов. Остальных рассовали по лагерям и тюрьмам. Арест Чернявского затем повлек по «Кремлевскому делу» и арест сотрудницы Разведупра РККА Раисы Беннет, ранее американской гражданки и коминтерновки, заведовавшей в военной разведке языковой подготовкой сотрудников. Беннет в 1935 году осудили к длительному лагерному сроку, но в разгар Большого террора в 1937 году расстреляли прямо в лагере по новому приговору.

    Это тоже был кирпичик в основание страха Сталина перед ударом со стороны собственной госбезопасности. «Кремлевское дело» тоже в истории нашего политического сыска не слишком известно широким массам, его тоже затерло межвременье середины 30-х годов, когда главные фракционные бои в партии уже отгремели, а репрессии 1937 года еще не пришли. К тому же раньше к «Кремлевскому делу» и относились несерьезно, ведь допрашивали и арестовывали по нему лишь обслугу в Кремле: водителей, уборщиц, горничных, библиотекарей, порученцев из кремлевской комендатуры. Хотя и ходили неподтвержденные слухи, что началось оно с неудачной попытки кремлевской библиотекарши Орловой в январе 1935 года пронести в Кремль пистолет для покушения на Сталина. Тогда и закончилось это дело особенно ничем, разве что удвоив страх Сталина даже в самом сердце сосредоточения его власти – кремлевских покоях. Хотя позднее, уже в разгар бойни 1937 года, ниточки от этих арестов кремлевской челяди 1935 года потянут следствием к Ягоде, к бывшему коменданту Кремля из ветеранов ВЧК Петерсону, к секретарю ВЦИК Енукидзе, но это все потом.

    С 1935 года Сталин поэтому все больше внимания уделяет своей личной безопасности. Увеличивается количество его охраны и машин сопровождения при выездах. Расстреляв долго возглавлявшего в ГПУ – НКВД отдел своей личной охраны Карла Паукера, расстреляв затем назначенного на этот пост во времена ежовщины опытного чекиста Дагина, только в 1939 году Сталин находит полностью устраивающего его и преданного чекиста Власика, который почти до смерти самого генсека затем будет возглавлять его охрану. Характерно, что заместителем Власика в своей чекистской охране в это же время Сталин по примеру многих восточных деспотов назначит своего земляка и друга детства Александра Эгнаташвили, тот пришел на пост замначальника отдела госохраны НКВД с большим грузинским пополнением, когда в 1938 году на Лубянке утвердился Лаврентий Берия. Этот друг детских лет и сосед по грузинскому городку Гори Эгнаташвили пользовался у Иосифа Виссарионовича особым доверием, Сталин часто бывал у него дома, их отношения можно было бы назвать дружескими, если считать вообще возможным наличие друзей у такого человека, как Сталин.

    Опасность заговора среди самой ближней и личной охраны – вообще ахиллесова пята многих даже жестких диктатур с тотальным контролем над обществом и мощной тайной полицией. Сговор маленькой группы заговорщиков из круга личной охраны или даже задуманный охранником-одиночкой теракт очень трудно выявить и пресечь до исполнения. Потому какие-нибудь всевластные в своих уделах Чингисиды или Османы, полностью контролировавшие свое население и окружение во власти, закрытые от бунта снизу, иногда становились жертвой одного удара сабли нукера-охранника у своего ханского шатра или шнурка янычара из охраны в собственной спальне. Потому Александр Македонский смог завоевать половину известного ему мира и создать там невиданную ранее по масштабам империю, был почти неуязвим от оппозиции снизу, а группа охранников эйтеров во главе с Гермолаем однажды едва не убила его прямо во время пира. Великого полководца спас только затянувшийся до утра загул, а к утру специально подобравшихся в одну охранную смену заговорщиков сменили, затем же один из них дрогнул и выдал весь заговор Гермолая царю Александру.

    От этих античных времен и до сталинской эпохи протянута нить закономерности: даже задавив на корню любую оппозицию и корчуя инакомыслие любыми неслыханными репрессиями, самый жестокий диктатор остается уязвим со стороны заговора в кругу его охраны и самой тайной полиции. А если шире – от узкого заговора среди самого близкого окружения во властной элите. Отсюда и вырвавшийся страх Сталина в кремлевском коридоре с охранником из НКВД за спиной. Отсюда и возможные фобии с самострелами в дверях, отсюда и кунаки-земляки в личной охране. Отсюда и та паника Сталина, обуявшая его в июне 1941 года, когда он решил, что ближайшие товарищи пришли его арестовать после начала войны с Германией. И этот страх внутреннего заговора в самой уже отлаженной под репрессии машине НКВД в середине 30-х постоянно подпитывался «реваншистскими» настроениями той ленинско-дзержинской гвардии среди чекистов, кто открыто проявлял неудовольствие новым государственным креном и звал назад, к чистоте революционной идеи.

    Срыв в штопор большого террора

    Главные бои с оппозицией на официально-партийном уровне закончились уже к 1928 году, когда фракции были окончательно разбиты, многие фракционеры покаялись, а их вожди отправились в ссылки и изгнания. Но здесь власть Сталина и ее спецслужбы оказалась в той же вырытой ими же яме, в какую в свое время загнало себя Третье отделение российского императора Александра II, которое разгромило все легальные и относительно мирные кружки народников, вогнав оппозицию в подполье и террор. Пока оппозиция проявляла себя легально и требовала себе слово на съездах и пленумах партии, ее относительно легко давили административными методами власти, а ГПУ – еще и оперативными мерами и провокацией. Но, загнав оппозицию в подполье, Сталин ощутил вскоре еще большую опасность, теперь он не знал, откуда ждать удара и где может созреть заговор против него.

    Именно это осознал к 1930 году и Сталин, и явно осознал это задолго до так испугавшего его убийства Кирова – оно уже было для него лишь сигналом к скорой контратаке на все более или менее оппозиционное в стране. Уже к 1929 году на месте столь страшного ранее Троцкого, выгнанного из СССР, на месте здорово ослабленного за границей эмигрантского РОВС и почти уже забытых таких грозных некогда эсеров начинают появляться все новые неприятели со всех сторон. Уже появился против него в самой партии «правый уклон», недовольный его резкой коллективизацией. Уже ширятся в это время по стране крестьянские волнения, хотя и легко подавляемые армией. Уже в среде самого крестьянства, которому сталинским «великим переломом» объявлена война на истощение, появляются тайные группы сопротивления, как «Правая оппозиция», самовольно прикрывающаяся именем Бухарина без его ведома, как когда-то Пугачев именем покойного императора Петра III. А голод во многих районах СССР в 1931–1933 годах грозит новым сопротивлением и очередной крестьянской Вандеей.

    Параллельно потоку самодеятельных стихов и баллад от потрясенных убийством Кирова советских граждан на страницах партийной прессы идет столь же мощный, хотя и невидимый, поток в сводках НКВД сообщений о прямо противоположных продуктах народного творчества, восхваляющих убийц Кирова тем же фольклорным методом стиха и частушки. Опять появляются подпольные союзы меньшевиков, сочувствующих крестьянству народников-экономистов вроде Кондратьева и Чаянова. Растет разномыслица в армии, откуда доносят о бонапартизме Тухачевского. В 1932 году опять раскрыт подпольный центр троцкистов (опять же пока еще настоящих троцкистов, без кавычек, а не самооговаривающих себя «троцкистов» 1937–1939 годов) под началом бывшего героя Гражданской войны и наркома почты СССР Ивана Смирнова, связанного с центром Троцкого в эмиграции. И Сталин начинает понимать, так будет и дальше, по нарастающей. Прошлые административные методы подавления всего этого даже с активным привлечением к делу НКВД ничего не дадут.

    Все это кипение котла перед большим взрывом считают размытым между 1932 и 1935 годами. Вряд ли можно точно вычислить, когда рука власти взялась за рычаг стоп-крана, решив покончить с проблемой оппозиции радикально и методами хирургии, да еще с превышением любых лимитов, выжигая для верности все вокруг даже превентивными репрессиями, карая даже семьи хоть сколько-нибудь подозрительных лиц.

    Возможно, как иногда считают, этот момент можно отмерять в точке написания заместителем Ягоды в НКВД Прокофьевым известной докладной записки для Сталина в 1935 году о том, что уцелевшие в подполье троцкисты и зиновьевцы объединились в одну тайную структуру и последним методом борьбы со Сталиным избрали тайный террор. Возможно, после этого уже стала подниматься виртуальная рука Иосифа Сталина с зажатым в ней маузером ЧК, чтобы начать стрелять сначала избирательно, затем все более остервенело, а затем уже в бешенстве во все стороны и на любой подозрительный шорох. Неудивительно, что при такой пальбе и своих положили массу – того же подписавшего грозное предупреждение о троцкистах замнаркома НКВД Прокофьева. Но решение о такой глобальной чистке явно созревало еще раньше, года с 1932-го этот чекистский маузер власть смазывала и заряжала, пока не взвела курок.

    Именно здесь, в начале 30-х годов, власть Сталина и пикирует к Большому террору, подобному якобинской взаимной резне в годы Французской революции. Сталин и его окружение решают, что предотвратить советский Термидор можно только гигантской чисткой всей страны кампанией террора, выбив все сколько-нибудь оппозиционное, да и могущее таковым стать, – в порядке профилактики. Не зря именно в начале 30-х Сталин объявляет свой план «большого скачка», за десять лет любыми средствами преодолеть промышленное отставание СССР от западных капиталистических стран, для «большого скачка» тоже нужна полная монополия его власти и карающий меч НКВД под рукой.

    Думаю, что где-то к 1932 году план этой страшной зачистки всей страны Сталиным и его мозговым штабом был вчерне составлен и дорабатывался НКВД уделили в этом жутком покосе роль серпа в руках власти, который нужно не забывать подтачивать периодически теми же зачистками всех подозрительных или колеблющихся изнутри. Единой точки отсчета здесь нет, но 1932 год часто называют тем рубежом, когда идея устроить Большой террор была Сталиным и его окружением окончательно сформирована. Приходилось слышать, что отчасти это могло быть связано с самоубийством в этом году супруги Сталина Надежды Аллилуевой, якобы добровольно расставшейся с жизнью после того, как ее близкий друг Николай Бухарин хотел затянуть и ее во внутрипартийные свары, убеждая в желании Сталина захватить всю власть над страной и выбить ленинскую гвардию. Потому у Сталина к политическим мотивам могла оказаться примешана и личная месть к лидерам уклонистов за самоубийство супруги. Версия, слов нет, романтическая, она даже перекликалась бы с предположением некоторых русских историков, что и Иван Грозный создал опричнину и начал террор внутри страны из-за того, что решил: противники порчей или ядом извели его любимую жену Анастасию. Как проводят иногда параллели между упавшим в Кремле при Иване Грозном большим колоколом, символизировавшим для мистически настроенных россиян начало страшной опричной кампании, и предшествовавшим главным сталинским репрессиям разрушением храма Христа Спасителя в Москве. Хотя колокол в Кремле при Иване упал сам, словно действительно являясь предзнаменованием большой беды, а храм в центре Москвы крушили волевым решением той же власти, уже решившей для себя вопрос начала массовых репрессий.

    Кажется все же, что Сталиным в его репрессивном походе двигали совсем другие мотивы, чем месть Бухарину и его сторонникам за самоубийство жены, хотя это решение о хирургической стерилизации всей страны для собственной власти он и принял где-то в 1932 году. Даже если самоубийство супруги носило бытовой характер и никак не было связано с процессами борьбы за власть в СССР. Не зря же все создание заговора «троцкистско-зиновьевского блока» Сталин всегда отмерял с 1932 года, от этого отталкивались все большие срежиссированные им процессы. И Ягоду он изгонял поначалу с поста наркома в НКВД в 1936 году с той же присказкой: «Опоздал с разоблачением врагов минимум на четыре года!», то есть опять возвращался мыслями в год смерти супруги.

    Многие даже паспортную реформу 1933 года в СССР считают такой технической подготовкой к гигантской операции. Ведь до того паспортов у большей части советских граждан просто не было, их заменяли удостоверения личности. А тот «серпастый и молоткастый» и прославленный стихами Маяковского еще в 1929 году советский паспорт был заграничным паспортом, имевшимся у очень маленького количества «выездных», до поголовной паспортизации Страны Советов сам имевший такую книжечку в кармане певец советского паспорта не дожил, сведя счеты с жизнью. А вот постановление ВЦИК и Совнаркома от 27 декабря 1932 года об установлении единой системы паспортов по всему СССР и о введении института прописки позволило с 1933 года набросить органам на страну новую и очень жесткую сеть контроля за местонахождением и перемещением граждан, дожившую с модификациями до конца Советского Союза. Эта же паспортная реформа лишала паспортов миллионы колхозников, ограничивая их передвижение по стране. Все это ужесточало внутренний режим в Советском Союзе и облегчало работу госбезопасности, и эту реформу с паспортами 1933 года многие тоже полагают техническим приемом подготовки к кампании 1936–1939 годов.

    Дальнейшее нам известно: к 1934 году под этот проект создается махина НКВД, в конце того же года в руки власти падает предлог к зачистке и ее идейному оправданию из-за выстрела в Кирова в Смольном. В 1935 году идут первые большие аресты, в 1936 году – первые большие судебные процессы, причем вслед за Зиновьевым и Каменевым уже в 1936 году расстреляно несколько сотен человек, арестованных ранее по политическим делам, но до старта этой кампании государственного террора поначалу осужденных только к тюремному заключению.

    В том же 1935 году прошла еще одна прелюдия канонады Большого террора – операция «Бывшие люди». НКВД по всей стране, а особенно в Москве и Ленинграде, арестованы и репрессированы тысячи «бывших» старого царского режима: офицеры, полицейские чины, дворяне, священники, чиновники царских времен, а многие из них были уже в очень преклонном возрасте и никакой опасности для советской власти явно не представляли.

    В этом плане 1935 год представляет трамплин для окончательного прыжка в омут Большого террора. Недаром уже в декабре 1934 года власть специальным постановлением ВЦИК СССР вносит важные изменения в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик в составе СССР. Теперь сокращены сроки следствия и вручения обвинения по делам о «террористах», разрешено заслушивать дела без участия обвиняемых, а сами обвиняемые лишены права после вынесения им приговора обжаловать его в кассационном порядке и просить о помиловании, смертные приговоры же надлежит приводить в исполнение немедленно по их вынесении.

    А в 1937 году кровавое колесо завертелось вовсю, и вместо якобинской гильотины щелкали чекистские револьверы по подвалам и закрытым спецобъектам. С прагматической точки зрения Сталин и его власть избежали на отведенном им историческом участке Термидора, в отличие от Робеспьера с товарищами, сами они под нож своей же гильотины не пошли и советскую власть в СССР удержали. Но сделали это они ценой истребления значительной части своей же партии и своей властной элиты, и НКВД почувствовал весь этот процесс на себе, потеряв в своих рядах большинство той же ленинско-чекистской гвардии. Но поскольку Сталин и сталинцы, что бы о них сейчас ни говорили иные «истинные ленинцы», были все же убежденными коммунистами в идейном плане, то сталинский Большой террор сам Термидором все же не был, Сталин считал его последней мерой защиты от этого Термидора и гибели советской власти. И следовал он тем же путем в своем спасении наследия Октября в стране, какой ему указал «красным террором» его учитель Ленин.

    Так что Большой террор конца 30-х годов вытекал впрямую из этого десятилетия глухой возни и противоборства фракций и течений внутри партии, внешне менее драматических и сегодня во многих деталях подзабытых. Как бы ни был он ужасен по своей сути, он не являлся внезапной вспышкой сталинской тирании или неожиданно затеянной кампанией, к этому плавно шла советская власть все первые двадцать лет своей жизни в своих внутренних колебаниях и межфракционных склоках. Настало время признать эту большую бойню 1936–1939 годов закономерным итогом всей советской истории с 1917 года, и, похоже, она произошла бы и без личности Сталина наверху этой властной пирамиды, и даже в случае оседлания ее каким-то образом кого-то из противников Сталина в партии типа Троцкого, Бухарина или Зиновьева. Большой террор стал развязкой той фракционной борьбы, которая среди победивших большевиков началась еще в 1918 году при Ленине на волне споров о Брестском мире или о тактике «военного коммунизма». Собственно говоря, главный мотив всей внутренней политики и политической борьбы в СССР в 20 – 30-х годах – это борьба фракций в партии, и ГПУ – НКВД оказались в самом ее водовороте, а затем и на острие репрессий, и под самим острием.

    В этом смысле заметно в Большой террор внутреннее перерождение НКВД, к тому же заметно обновляемого в кадровом плане отстрелом старой гвардии с опытом первой ВЧК и партийно-комсомольским призывом туда свежей крови. Время дзержинского поколения в советских спецслужбах на песочных часах истории бежало своей струйкой стремительно, уходя в прошлое на глазах, уступая дорогу зарождающемуся племени бериевцев. Такой своеобразной и отчасти самоубийственной зачисткой самой себя, когда периодически по плану и целыми обоймами зачищали собственное руководство и целые пласты рядового состава, советская система спецслужб завершила свой первый довоенный период к 1940 году.









    Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

    Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.