Онлайн библиотека PLAM.RU




  • Добрый лорд Кобгем
  • Принц-трубадур
  • Племянник дяди Глостера
  • Тюремные правила
  • Глава третья

    Тауэр при Ланкастерской и Йоркской династиях

    Добрый лорд Кобгем

    «Олдкастл умер мучеником». Так говорится в эпилоге ко второй части исторической хроники Шекспира «Генрих IV». Однако в первом издании этой пьесы персонаж, известный всему миру под именем сэра Джона Фальстафа, был представлен зрителям «Глобуса»[5] как сэр Джон Олдкастл. Почему это имя было дано великому обжоре и трусу? Отчего оно было впоследствии изменено? И главное, почему Олдкастл сначала был выведен драматургом как полукомический, полупрезренный тип, а потом провозглашен мучеником?

    Жизнь Олдкастла, лорда Кобгема, дает ответ на эти вопросы. Сэр Джон Олдкастл во времена правления Генриха IV Ланкастера (1399–1413) вступил в зрелый возраст своей жизни и был известен как хороший воин и мудрый советник. Друг царствовавшего короля, он покрыл себя славой в войне с Францией и усмирении баронских мятежей внутри страны. По своим религиозным воззрениям Олдкастл придерживался учения религиозного реформатора Уиклифа[6] и выступал ярым врагом монахов и патеров. Для спасения души он ежедневно читал Библию и основал богадельню. Будучи женат на Джоанне, последней представительнице знаменитого рода Кобгемов, он через нее владел Кулингским замком на Кентской дороге и заседал в палате лордов под именем лорда Кобгема. Бедные набожные люди и лолларды называли его Добрый лорд Кобгем.

    Между популярным лордом и архиепископом Кентерберийским Томасом Арунделом существовала неприязнь. Это были люди во всем противоположные друг другу. Олдкастл ненавидел монахов, Арундел им покровительствовал; лорд Кобгем выступал за свободу совести, архиепископ был главным творцом жестокого акта, узаконившего сожжение еретиков. Арундел хотел уничтожить лоллардских проповедников[7] и видел в своем соседе – владельце Кулингского замка – препятствие к осуществлению этих планов, ибо сэр Джон не только сам ездил слушать их проповеди, но принимал лоллардов в своем замке и защищал их своей властью. В палате лордов Олдкастл восставал против испанского метода борьбы с инакомыслием и называл аутодафе дьявольским наваждением, не оправданным словом Божьим. Он также громко выражал нелестное мнение о прелатах, проводящих этот закон в жизнь.

    В конце концов Арундел обвинил Олдкастла в неповиновении святой церкви и обратился к королю Генриху IV за санкцией на арест высокопоставленного еретика. Король ответил, что сам поговорит со своим другом. Однако из их бесед ничего не вышло. Олдкастл был человек ученый, а Генрих IV нет, и после многочисленных разговоров и писем на религиозные темы король, раздосадованный тем, что есть вопросы, не подвластные его монаршему уму, предоставил воину и архиепископу самим решить исход их борьбы.

    Арундел вызвал Олдкастла на церковный суд в Кентербери. Олдкастл в ответ укрепил стены и ворота Кулингского замка, ибо ожидал, что лорд-примас, как барон королевства, по вторичному призыву пришлет за ним своих копейщиков и арбалетчиков. Но Арундел поступил более хитро и осторожно: он послал в Кулингский замок двоих своих людей в сопровождении королевского служителя Джона Бутлера. Как и предвидел архиепископ, эту компанию не пустили в замок, и Арундел представил королю этот факт как нарушение Олдкастлом верноподданнической присяги. Вспыльчивый Генрих IV велел арестовать своего бывшего друга и передать его на попечение сэра Роберта Морли, констебля Тауэра.

    Олдкастла поместили в одну из башен королевского замка (с тех пор получившую название башни Кобгема), куда потоком хлынули монахи и патеры – экзаменовать узника на знание катехизиса. Олдкастл неизменно выходил победителем из этих споров, но Арундел не унывал – он знал, что опальному еретику нелегко будет найти друзей и защитников.

    Церковный суд собрался в доминиканском монастыре на Лудгетской горе. Приведенный туда Робертом Морли, Олдкастл увидел перед собой настоятелей августинских и кармелитских монастырей. Обличитель монахов был отдан им на суд. Ответы Олдкастла на возведенные против него обвинения были так поразительны, что в народе сравнивали их с ударами стали о кремень. Даже сам Уиклиф не столь блестяще излагал свое учение. Олдкастл прямо заявил, что Библия была его правилом и верой, что каждый человек имеет право обращаться к ней без посредничества священников и что хлеб и вино являются прообразом, символом, а не настоящим телом и кровью Иисуса Христа.

    – Что? Да это явная ересь! – вскричал один из судей.

    – Может быть, вы так же мудры, как апостол Павел, – с усмешкой сказал Олдкастл, – но он был ученее и святее вас, и вот что он писал к коринфянам: «Чаша благословения, которую благословляем, не есть ли приобщение Крови Христовой? Хлеб, который преломляем, не есть ли приобщение Тела Христова? Один хлеб и мы многие одно тело; ибо все причащаемся от одного тела».

    Он так свободно и общедоступно излагал свои мнения, что Арундел, не выдержав, вскричал:

    – Пресвятая Богородица! В моей епархии не потерплю такого нечестивого учения!

    Олдкастл был приговорен к сожжению. Когда его спросили, имеет ли он что-либо прибавить к своим словам, он встал и сказал:

    – Вы судите несчастное тело, но я знаю и убежден, что вы не можете повредить моей душе. Тот, кто сотворил ее по своему милосердию и завету, спасет ее. Что же касается до исповедуемых мною правил веры, то я с Божьей помощью постою за них до последней капли крови!

    Морли отвез Олдкастла назад в Тауэр, и весь Лондон провожал его сочувственными криками и слезами. Всюду повторяли его слова, а составленное им письменное изложение веры читалось во всех домах как «символ веры Джона Олдкастла». Наконец общее возбуждение достигло такой силы, что спустя четыре недели после суда толпа горожан под предводительством торговца шкурами Уильяма Фишера в одну октябрьскую ночь ворвалась в Тауэр, освободила мученика веры и с торжеством отвела его в Смитфилд, где находился принадлежавший ему дом. Стража Тауэра не посмела ни остановить, ни преследовать освободителей.

    Генрих IV также не принял никаких мер к возвращению Олдкастла в темницу. Три месяца он прожил спокойно в своем смитфилдском доме под защитой вооруженных горожан. Но Арундел был не из тех, кто легко отпускает добычу. Сам он не мог ничего поделать, ибо теперь один король мог бороться с Олдкастлом. Однако пока его жизни и престолу не угрожала опасность, Генрих IV обыкновенно проявлял терпимость. Чтобы побудить его покончить с Олдкастлом, Арундел решил создать видимость заговора.

    Замыслу архиепископа помогло нестихавшее народное возбуждение. Любовь народа спасла Олдкастла, она же должна была и погубить его. Лолларды решили устроить громадный митинг на полях Святого Егидия в поддержку своего учения и под начальством своего генерала, как они называли Олдкастла, обещая выставить сто тысяч человек. Разумеется, такое сборище вблизи Лондона не могло прийтись по сердцу королю.

    Арундел воспользовался благоприятным случаем выставить Олдкастла бунтовщиком и изменником. Король праздновал Рождество в одном из загородных дворцов, когда получил известие, что целая армия фанатиков расположилась близ Ньюгета с намерением уничтожить королевскую власть и епископов и создать дьявольскую республику под началом еретика Джона Олдкастла. Гневу короля не было предела, но ввиду грозящей опасности он решил действовать осторожно. Без всякой заботы на челе Генрих IV закончил рождественские празднества и в крещенский сочельник, поздно ночью, возвратился в Лондон. Созвав всех баронов, он приказал закрыть ворота, нашить белый крест на королевские знамена, подобно рыцарям, шедшим на смерть за святую церковь, и на рассвете окружил войсками поля Святого Егидия. Из допросов первых же арестованных лоллардов Генрих FV почерпнул уверенность в измене Олдкастла.

    – Зачем вы пришли сюда? – спросил король одного из них.

    – Чтобы встретить нашего генерала, – отвечал тот, не подозревая, с кем говорит.

    – Кто ваш генерал?

    – Кто наш генерал? Да кому же им быть, как не Доброму лорду Кобгему!

    Олдкастл был провозглашен изменником, его голова оценена в тысячу марок, а тому городу или общине, которые выдадут его, обещаны большие привилегии. Но все было тщетно. Покинув дом в Смитфилде, Олдкастл скитался по Уэльсу и Кенту, и везде его надежно укрывали от преследований, хотя он был объявлен отлученным от церкви, и дававшие ему кров и пищу совершали по церковным понятиям смертный грех. Каждый встречный монах был шпион, каждый аббат – судья, но, тем не менее, целых четыре года объединенные силы церкви и государства оставались бессильны перед народной любовью к Доброму лорду.

    Однажды его едва не схватили. Укрываясь на ферме близ аббатства Святого Албана, он был замечен слугами настоятеля, которые тотчас явились на место с солдатами. Олдкастлу удалось скрыться до их прихода, но некоторых из его приверженцев схватили и повесили, в их числе и Уильяма Фишера. Солдатам достались книги Олдкастла; все они были духовного содержания, но, к ужасу настоятеля и монахов, головы у всех святых, изображенных в книгах, были отрезаны или изуродованы. Святых отцов лолларды не признавали и не жаловали. Исповедание своей веры, увы, было у них неотделимо от поругания чужой.

    Наконец после четырехлетних поисков люди Арундела купили беглеца у одного валлийского фермера по имени Понс, который соблазнился огромной суммой. Этот иуда продал своего учителя не за тридцать, а за триста сребреников – предательство тоже подвержено инфляции. Войдя поутру в комнату Олдкастла, он навалился на него и скрутил после отчаянной борьбы.

    Раненый и ослабевший от потери крови, Олдкастл был снова доставлен в Тауэр. Король в это время находился с армией во Франции, и теперь уже никто не мог заступиться за еретика. Арундел не стал созывать нового церковного суда, а счел достаточным прежнего приговора. Олдкастла предали казни как изменника короля и отступника церкви. Он был сожжен на полях Святого Едигия – месте своего мнимого преступления.

    Такова история Джона Олдкастла, лорда Кобгема. Какая же черта в его жизни или характере могла породить мысль о Фальстафе – лжеце, трусе и обжоре? Шекспир не первый бросил ком грязи в Олдкастла. Когда юный поэт приехал в Лондон, драматурги уже несколько десятилетий выставляли под именем Олдкастла презренного шута, вроде итальянского Панталоне. Поэтому Шекспир, не долго думая, присвоил имя казненного лорда своему шутовскому персонажу.

    Этот ложный образ Олдкастла был созданием тех самых монахов, с которыми он всю жизнь боролся. Монахи были первыми авторами театральных пьес, и вполне понятно, что они обезобразили облик великого еретика. С тех пор Олдкастл в таком виде кочевал из театра в театр, с ярмарки на ярмарку.

    Но отчего вдруг Шекспир отделил Олдкастла от Фальстафа? Шекспироведы считают, что поводом к этому послужили протесты родственников Олдкастла, которые могли открыть глаза поэту на истинное лицо их предка. Однако переименование Олдкастла в Фальстафа было не просто заменой имени, но переменой настроений и убеждений самого Шекспира. В «Генрихе IV» он один-единственный раз в своих творениях открыто исповедал свою веру: «Олдкастл умер мучеником».

    Можно с уверенностью утверждать, что между первым представлением «Генриха IV» и выходом в свет печатного издания пьесы Шекспир изменил свой взгляд на этого героя английской истории. В 1600 году в Лондоне вышла пьеса «Первая часть истинной и честной истории сэра Джона Олдкастла, Доброго лорда Кобгема». На титульном листе стояло имя Шекспира. Ныне это сочинение считают произведением товарищей Шекспира, хотя некоторые шекспироведы полагают, что сам великий драматург написал в нем несколько строк и издал его в свет. Эта драма – горячий протест против зла, которое необдуманно и невольно причинено Олдкастлу Шекспиром при первой постановке «Генриха IV». В ее прологе говорится: «Мы представляем не низкого объедалу, не старого советника юного греха, но славного мученика и добродетельного лорда, сиявшего над всеми светом своей добродетели!»

    Эти строки приписываются самому Шекспиру, и действительно, в печатном издании «Генриха IV» он повторил их: «Олдкастл умер мучеником». Человек, написавший эти слова в царствование королевы Елизаветы I, без сомнения, был пуританин.

    Принц-трубадур

    В конце Столетней войны в Тауэр попал французский принц крови – герцог Карл Орлеанский. Этот воин, поэт и политик, один из предводителей французского рыцарства, был взят в плен королем Генрихом V в битве при Азенкуре.

    Жизнь Карла Орлеанского – внука Карла V и отца Людовика XI – это эпопея любви и войны, славы и поражений, страданий и покорности судьбе. Природа и обстоятельства сделали победителя, Генриха V, и пленника, Карла Орлеанского, не только врагами на поле битвы, но и соперниками в любви. Оба они были влюблены во вдову Ричарда II, красавицу Изабеллу, эту «прелестную женщину», как называет ее Шекспир. Генрих V был тогда еще наследником, принцем Уэльским, молодым, но опытным воином. В тринадцать лет он уже руководил вторжением в Шотландию, в пятнадцать – дрался в первых рядах своих солдат. В народе ходили легенды о его чудовищных попойках и кутежах, но поэты, которым он покровительствовал, видели в нем юношу «мужественного и добродетельного». По правде сказать, в той боевой жизни, которую он вел, было мало времени для попоек и кутежей.

    В отличие от него, Карл прославился на другом поприще – он был поэт, музыкант и изящный придворный кавалер. Поэтому совсем неудивительно, что Изабелла предпочла его наследнику английского престола. Генрих затаил злобу.

    Совместная жизнь счастливых супругов была кратковременной. Уже через год после свадьбы Изабелла умерла при родах, и девятнадцатилетний Карл, превращенный горем в поэта, оплакал ее смерть в стихах, которые прославили его.

    Из государственных соображений он должен был вторично жениться на Боне, дочери Бернарда, графа Арманьяка, предводителя партии орлеанистов при дворе безумного Карла VI. Эта принцесса стала нежной матерью для девочки, оставшейся сиротой после смерти Изабеллы.

    Между тем принц Генри, сделавшись в 1413 году королем Генрихом V, подтвердил притязания английских королей на французский престол. Эти притязания теперь были крайне неосновательны. Если династия Плантагенетов действительно состояла в родстве с французским королевским домом, то парламентский акт, сделавший Ланкастеров английскими королями, не давал им никакого права претендовать на французскую корону. В связи с этим изменился и характер войны: если раньше Англия отстаивала свои континентальные владения от нападения Франции, то теперь война даже с точки зрения феодального права превратилась в ничем не прикрытое терзание более слабой нации. Единственным оправданием захватнической политики Генриха V были интриги, которые вот уже пятнадцать лет плелись во Франции против Ланкастерского дома (Франция не признала воцарение Ланкастерской династии и постоянно натравливала Шотландию против Англии).

    Когда летом 1415 года Генрих V вторгся в Нормандию, чтобы добыть себе французскую корону, юный поэт поднял оружие для защиты своей родины и собственных прав на французский престол.

    Первым подвигом Генриха V в Нормандии был захват Гарфлера. Но во время осады в английской армии распространилась дизентерия, и дальше Генрих V двинулся, имея под рукой лишь кучку людей. На полях у Азенкура путь ему преградили шестьдесят тысяч французских копий. Противники встретились прямо на дороге, с обеих сторон окруженной лесом. Уверенные в победе французские рыцари не обратили внимания, что выбранная ими позиция была гораздо удобнее для защиты, чем для нападения, так как мешала использовать численный перевес.

    Один рыцарь из свиты Генриха V, устрашенный многочисленностью противника, выразил пожелание, чтобы в этот час под Азенкуром собрались все рыцари Англии. Король презрительно прервал его:

    – Я не хотел бы иметь здесь ни единым человеком больше. Если Бог дарует нам победу, то будет очевидно, что мы обязаны ею Его милости, если нет, то тем меньше будет потеря для Англии, ибо нас немного.

    Холодным октябрьским утром английские лучники пошли в атаку. Их бешеный напор вызвал ответную ярость французов – и все французское войско плотной массой двинулось через болотистый луг прямо во фронт английской армии. Лучники встретили врага тучей стрел и, отступив под напором французских рыцарей, спрятались в лесу, откуда продолжали пускать стрелы.

    Генрих V лично повел кавалерию на стальную лавину французских всадников, катившуюся на позиции англичан. В этой битве король проявил безумную храбрость, его жизнь дважды подвергалась опасности: в первый раз он был поражен ударом французской палицы; в другой – верхушка его шлема была срублена мечом герцога Алансонского. В конце концов, численное превосходство французского войска обернулось против него. Скучившиеся на узком пространстве, поражаемые со всех сторон английскими стрелами, французские рыцари не выдержали и побежали, давя друг друга и находившуюся сзади пехоту. На Азенкурском поле остались лежать около одиннадцати тысяч французских рыцарей и пехотинцев и больше ста принцев и знатных дворян. Среди тех, кто стяжал себе славу в этом сражении, не было воина храбрее Карла Орлеанского, принца-трубадура: Генрих V нашел его истекающим кровью на груде убитых им англичан и сам отнес в свой шатер. Сначала раненый твердо решил умереть и отказывался от пищи, но мало-помалу его удалось вернуть к жизни. Генрих V отослал его в Тауэр и назначил за него громадный выкуп в триста тысяч золотых монет.

    В сущности, Генрих V предпочитал удерживать Карла пленником, нежели получить за него деньги, так как королю, женившемуся на сестре Изабеллы принцессе Екатерине, было важно, чтобы у Карла Орлеанского, ближайшего родственника Карла VI, не было наследников. Благодаря проискам главного соперника Орлеанского дома герцога Бургундского Генриху V была обещана корона Франции после смерти Карла VI, и этот предательский договор был утвержден в 1420 году в Труа рукой безумного французского короля!

    И действительно, несмотря на то, что Генрих V умер в 1422 году, в разгар своих военных успехов во Франции, – умер с характерным для него сожалением, что не дожил до завоевания Иерусалима (он мечтал о новом крестовом походе), – Карл Орлеанский провел в Тауэре ни много ни мало двадцать пять лет! Все это время он писал стихи на французском и английском языках, которыми владел одинаково хорошо, – лирические сетования о потерянной любви. В них он обращался и к отсутствующей супруге, но подлинной его музой была Изабелла – лучшие его стихотворения посвящены ей.

    В «Королевской книге стихотворений», подаренной королем Генрихом VII его невесте Елизавете Йоркской и ныне находящейся в Британском музее, среди множества великолепных иллюстраций есть любопытные сцены из жизни Карла Орлеанского в Тауэре. На одном рисунке он, сидя в банкетном зале Белой башни, сочиняет стихи, окруженный свитой и стоящей на часах стражей; на другом, облокотясь на окно, смотрит вдаль, вероятно, вспоминая милую Францию; на третьем у подножия Белой башни обнимает посыльного, принесшего назначенный выкуп; на четвертом он уезжает из Лондона вместе с этим гонцом; наконец, на последнем рисунке садится на корабль, который должен отвезти его на родину.

    К тому времени французы уже очистили свою страну от захватчиков. Своим освобождением Карл был обязан тому, что сыновья Карла VI умерли один за другим, не оставив потомства, и таким образом отпрыски принца-трубадура должны были наследовать престол Франции.

    В Париже Карл уже не нашел в живых Бону, а его дочь от Изабеллы превратилась в тридцатилетнюю красавицу. В интересах государства он начал жизнь сызнова, и женился в третий раз на принцессе Марии Клевесской, от которой имел сына, названного в честь деда Людовиком. Этот ребенок и стал впоследствии королем Людовиком XI, окончательно объединившим Францию.

    Племянник дяди Глостера

    После смерти Генриха V (1422) Англия оказалась ввергнута в многолетнюю междоусобную войну, получившую название войны Алой и Белой розы. Она была вызвана соперничеством двух могущественных родов – Ланкастеров и Йорков (в гербе первых была изображена алая роза, в гербе вторых – белая).

    Король Генрих VI Ланкастер (младший брат Генриха V) вступил на престол в девятимесячном возрасте. В результате придворной борьбы лордом-протектором (то есть регентом) был назначен герцог Ричард Йорк, ближайший родственник короля Эдуарда III. В дальнейшем Генрих VI, повзрослев, попытался править самостоятельно, однако вскоре у него обнаружились признаки периодического умопомешательства, во время которых король впадал в идиотизм. Воспользовавшись этим, герцог Йорк сохранил свои права лорда-протектора.

    Король несколько раз выздоравливал и отстранял опекуна от власти, но затем новые приступы болезни возвращали Ричарду Йорку его влияние. В конце концов, Йорки прямо заявили о необходимости отстранить недееспособного Генриха VI и предъявили свои права на престол. Их сторонники провозгласили королем сына Ричарда Йорка, Эдуарда IV. Началась междоусобная война, во время которой Генрих VI дважды попадал в Тауэр и выходил оттуда. После окончательной победы над Алыми розами он был заточен в Зальной башне, бывшей в то время частью королевского дворца. Этот слабый, больной государь, чуждавшийся власти и блеска, находил даже некоторое удовольствие в своем уединении. Он предавался в Зальной башне религиозным созерцаниям. Однако он представлял опасность для Эдуарда IV, и однажды утром его обнаружили мертвым; вместе с ним был убит и его сын. Эти две смерти положили конец Ланкастерской династии на английском престоле. Ближайший их родственник из дома Бофоров, Генри Тюдор, граф Ричмонд, в то время был еще мальчиком и жил в изгнании.

    Война Роз расчистила дорогу королевскому абсолютизму и беззаконию. До нее Англия, по словам одного французского современника, «была страной, где общественные дела лучше устроены и где насилие наименее царит над народом». В конце войны гражданские свободы населения если и не были совсем уничтожены, то, во всяком случае, конституционное развитие Англии приостановилось на добрую сотню лет. За это время палаты парламента созывались крайне редко, не было введено ни одного закона, ограничивавшего королевский произвол. Йоркский дом вступил на английский престол и вовсе без парламентского акта – так низко пало значение этого учреждения. В конце царствования Эдуарда IV английская монархия приобрела новый характер: создание разветвленной системы шпионажа и доносов, широкое употребление пыток, вмешательство властей в отправление правосудия были первыми признаками произвола, ставшего системой при Тюдорах.

    Благодаря Шекспиру нет другого имени, так тесно и мрачно связанного с Тауэром, как имя Ричарда Глостера. Многие башни и помещения Тауэра хранят память о злодеяниях, приписанных ему поэтом: в Зальной башне он занес нож над королем Генрихом VI, в Боверской башне утопил герцога Кларенса в бочке с вином, на дворе Тауэра обезглавил лорда Гастингса и, наконец, в Садовой башне умертвил своих племянников. Современные историки ставят под сомнение его причастность к первым двум преступлениям, однако одной расправы над малолетними племянниками достаточно, чтобы признать полное соответствие шекспировского Ричарда с его историческим двойником.

    Герцог Ричард Глостер приходился младшим братом Эдуарду IV. Обвинение другого королевского брата, герцога Кларенса, в измене и его убийство в 1478 году приблизили Ричарда к трону. Столь же беспощадный и хитрый, как Эдуард IV, Ричард пользовался репутацией знаменитого воина, добытой им в войне Алой и Белой розы и в походе 1482 года на Шотландию, когда он победителем въехал в Эдинбург.

    Внезапная смерть короля предоставила ему возможность осуществить свои честолюбивые замыслы. Эдуард IV умер весной 1483 года. Ему наследовал его сын, двенадцатилетний Эдуард V. Малолетство наследника вызвало соперничество при дворе за право осуществлять над ним опеку. Лорд Гастингс, главный советник покойного короля, соединился с Глостером, чтобы уничтожить влияние семьи королевы-матери, Елизаветы Вудвиль. Ее притязания на регентство были отвергнуты, ее родственники, Вудвили, взошли на эшафот, а юный король был передан под опеку Ричарда Глостера, провозглашенного лордом-протектором королевства.

    Эдуард V и его младший брат, восьмилетний Ричард, содержались в Тауэре под присмотром сэра Джона Брэкенбери, тогдашнего констебля замка. Их мать, Елизавета Вудвиль, была разлучена с ними и помещена под надзор в Вестминстерское аббатство. Эта прелестная саксонка, чьи розовые щечки и золотистые волосы пленили некогда Эдуарда IV, могла слышать из своей комнаты в аббатстве стук молотков, которыми слуги сколачивали длинные праздничные столы, и шум фургонов, привозивших яства и напитки в Большой зал монастыря, где должна была состояться коронация Эдуарда V. Однако сердце ее тревожно ныло, предчувствуя, что ей никогда не увидеть этого радостного дня. Она слишком хорошо знала дядю Глостера.

    И в самом деле, Ричард думал не о том, как венчать своего племянника, а о том, как отобрать у него корону. Для этого он распространил слух, что законнорожденность обоих его племянников подлежит сомнению, так как в момент женитьбы на Елизавете Вудвиль Эдуард IV был уже обвенчан с другой женщиной – Элеонорой Толбат. Епископ Батский Роберт Стилингтон подтвердил, что лично обвенчал покойного короля с Элеонорой Толбат, но по требованию Эдуарда IV хранил этот союз в тайне. Женолюбие Эдуарда IV было хорошо известно. Все знали, что легкомысленный и эгоистичный король никогда не заботился о репутации несчастных женщин, которых губила его страсть; говорили, что у него имелся не один незаконнорожденный сын в Чипсайде. Поэтому большинство баронов поверило Ричарду.

    Один Гастингс сохранил преданность королю-ребенку и защищал в королевском Совете его права. Тогда Ричард, слушавший прения из тайного укрытия в соседней галерее, бросился в зал Совета и, оторвав себе рукав, показал всем свою иссохшую руку. По его словам, в этом увечье был виновен Гастингс, якобы при помощи колдовства покушавшийся на его здоровье и саму жизнь. В заключение своей обвинительной речи Ричард ударил здоровой рукой по столу, и по этому сигналу комната наполнилась солдатами.

    – Я не сяду обедать, – обратился Ричард к Гастингсу, – пока мне не принесут вашу голову.

    Солдаты вытащили Гастингса на двор и, не найдя плахи, бросили его на первое попавшееся бревно и обезглавили.

    Королевский Совет, устрашенный этой расправой, объявил Эдуарда V незаконнорожденным, и 25 июля 1483 года, после непродолжительных притворных колебаний, Ричард Глостер согласился удовлетворить просьбу второпях собранного парламента о принятии им знаков королевской власти и достоинства. Он короновался под именем Ричарда III.

    Однако новый король не чувствовал себя в безопасности, пока в Тауэре жили два обкраденных и обесчещенных им мальчика. Сразу после коронации Ричард III уехал на север, чтобы не присутствовать при совершении задуманного преступления. Убийцы были избраны, и приказы отданы. Но случилась осечка. Констебль Тауэра Брэкенбери совершал вечернюю молитву в то время, когда ему в нескольких словах передали приказ короля. Хотя Брэкенбери и стоял на коленях, он отнюдь не пребывал в настроении безропотной покорности и, чтобы не стать соучастником злодеяния, тут же отказался от должности констебля Тауэра. Убийцам пришлось срочно поставить об этом в известность удалявшегося от столицы короля. Была уже полночь, когда к Ричарду явился посланец из Тауэра. Король вскочил с кровати и, выйдя в соседнюю комнату, где спали его телохранители, разбудил конюшего, сэра Джеймса Тиреля. Этот верный слуга был отправлен в Лондон с королевским приказом Брэкенбери сдать ему на одну ночь начальство в замке. В эту жаркую августовскую ночь Тиреля сопровождали еще двое убийц – Джон Дигтон и Майлз Форсет. Прибыв в Тауэр, Тирель направил обоих злодеев в комнаты мальчиков, а сам поспешил к Брэкенбери.

    Дело было сделано в несколько минут. Убедившись в смерти мальчиков, Тирель поскакал назад к Ричарду, который утром продолжил путь к Йорку. С тех пор Садовая башня, где произошло убийство малолетних принцев, получила в народе прозвище Кровавой.

    Между тем убийцы отнесли трупы вниз к воротам и, выкопав яму близ стены, положили туда оба тела и завалили яму землей и каменьями. Но Ричард III, сделавшийся из-за нечистой совести чрезвычайно суеверным, приказал перенести останки племянников в более приличное место и похоронить их по-христиански.

    Долгое время место их захоронения оставалось неизвестным. После падения Ричарда III новый король Генрих VII уже не имел причин скрывать местонахождение этой могилы. По всей вероятности, дети должны были быть похоронены в освященной земле, поэтому раскопки велись не только на кладбище церкви святого Петра, но и в самом храме. Однако все попытки отыскать могилу окончились безрезультатно.

    Тайна этого преступления была раскрыта только спустя двести лет. В царствование Карла II, когда Белая башня не служила больше королевским жилищем, а была сдана под королевский архив, рабочие проделывали здесь новый проход в часовню и неожиданно обнаружили под ступенями старинной лестницы, на большой глубине, детские кости. Король приказал исследовать их, и на основании отчета следственной комиссии эти кости были признаны останками убитых принцев. Ныне они покоятся в большой часовне, выстроенной Генрихом VII, рядом с гробницами английских королей.

    Тюремные правила

    К XV веку условия и правила содержания узников в Тауэре окончательно установились, и архивы королевской тюрьмы дают возможность описать их в главных чертах.

    Все управление Тауэром находилось в руках констебля – обыкновенно человека благородного происхождения и высокого звания, – который жил в восточной башне, получившей название башни Констебля. За свои обязанности тюремщика он получал плату – поштучно за каждого узника: двадцать фунтов стерлингов за герцога и графа, десять – за барона, пять – за рыцаря. Простолюдины, в общем-то, не имели права находиться в Тауэре, и если они порой все-таки попадали туда, то это вызывало протесты констебля, вынужденного оплачивать их содержание из своего кармана. Сохранились письменные жалобы констеблей, что такой-то не имеет средств быть узником и его следует отпустить или перевести в другую тюрьму.

    Содержание узников было делом самих узников. При заточении в Тауэр имущество опальных конфисковывалось в пользу короны, и государственное казначейство из этих средств выдавало констеблю деньги на питание, освещение и отопление для заключенных. Нельзя сказать, чтобы казна отличалась при этом особой щедростью, однако и морить узников голодом никто не собирался. При Ричарде II на содержание герцога отпускалось пять марок в неделю, графа – сорок шиллингов, барона – двадцать, рыцаря – десять шиллингов. Подобная же иерархия соблюдалась для лиц духовного звания; епископ, например, был приравнен в этом списке к барону. Если узнику дозволялось содержать при себе слуг, то для них назначали отдельную плату: еженедельный взнос на содержание капеллана герцога составлял шесть шиллингов и восемь пенсов, для дворянина свиты – три шиллинга и четыре пенса, прочим слугам полагался один шиллинг и восемь пенсов. Впоследствии эти средства увеличивались соразмерно уменьшению ценности золота. В царствование Эдуарда VI содержание герцогини Сомерсет с двумя фрейлинами и тремя слугами стоило восемь фунтов в неделю. Надо помнить, однако, что эти суммы раскрадывались тюремщиками, особенно деньги, отпускаемые на освещение и отопление.

    Вторым лицом после констебля в Тауэре был наместник, получавший двадцать фунтов в год. При Генрихе VIII наместник сделался главным распорядителем тюрьмы и выстроил себе новый дом в парадном отделении замка, у Колокольной башни, получивший название Наместничьего дома. По обеим сторонам от него располагались небольшие дома двух его помощников. Все поступавшие в Тауэр узники первое время содержались в Наместничьем доме, пока для них готовили темницу в какой-нибудь из башен: одним из них отделывали будущее жилище по их собственному вкусу, другим, победнее, по вкусу наместника.

    Со временем эта троица стала смотреть на средства, выдаваемые для заключенных, как на свои собственные и требовать деньги на содержание узников с них самих. Например, знаменитый Уильям Рэйли платил двести восемь фунтов только за свой стол.

    Голые стены, дубовый пол, решетчатое окно и железная дверь – вот что давало государство узнику в период королевского абсолютизма. Стулья, столы, посуду, книги, белье, пищу, дрова, свечи – все это он должен был покупать сам через посредство слуг и поставщиков, которые стремились погреть на этом руки. Надо заметить, что, тем не менее, все это имущество вовсе не считалось собственностью заключенного и после его освобождения или смерти доставалось начальству Тауэра, согласно правилу, что заключенный не имел права ничего вынести из тюрьмы.

    О том, как жилось узникам Тауэра в XV–XVI веках, можно судить на примере двух нижеследующих архивных дел.

    Сэр Генри Уайт, владелец Элингтонского замка в Кенте, попал в Тауэр в последние годы войны Алой и Белой розы. Будучи приверженцем Ланкастеров, он провел здесь немало времени. В его деле сказано: «Он часто содержался (в Тауэре. – С.Ц.), и однажды его поместили в холодную и узкую башню, где он томился, не имея ни постели, ни одежды, ни пищи. Он умер бы с голоду, если бы Бог, пославший ворона питать своего пророка (святого Илию. – С. Ц.), не послал этому мученику во имя Бога и отечества кошку, которая его согревала и кормила. Я передаю здесь то, что слышал от тех, которым он сам рассказывал. Однажды в его темнице явилась кошка и как бы предала себя в его руки. Сэр Генри был очень ей рад, положил ее к себе на грудь, чтоб отогреть холодное свое тело и различными ласками снискать ее любовь. После этого она стала приходить к нему по нескольку раз в день и, когда могла, приносила ему голубя. Тогда он стал жаловаться тюремщику на холод и дурную пищу. Ответ был: „Я не могу ее улучшить“. – „Но, – сказал сэр Генри, – если я достану сам провизию, вы мне ее приготовите?“ – „Конечно“, – отвечал тюремщик и дал слово, которое и сдержал, так что время от времени узник мог питаться жареными голубями, которых ему доставляла кошка. Поэтому впоследствии сэр Генри Уайт, во дни своего счастья и могущества, всегда любил кошек, как многие любят болонок или легавых; вы, вероятно, не увидите другого его портрета как с кошкой…»

    Действительно, в одной из портретных галерей Англии есть изображение Генри Уайта с его верной кошкой, держащей в лапах голубя.

    Этот страдалец был подвергнут пытке, изобретенной самим Ричардом III, – при помощи щипцов, которые прикреплялись к нижней губе лошади, чтобы заставить ее смирно стоять, пока ей пускали кровь. Ричард III вообще очень любил укрощать этим орудием своих врагов. Однажды, подвергнув Уайта этой пытке и придя в восхищение от мужества узника, король воскликнул:

    – Уайт, почему ты такой дурак? Ты служишь призраку. Твой господин (Генри Тюдор, граф Ричмонд, претендент на престол. – С. Ц.)нищий изгнанник, брось его и переходи ко мне. Клянусь, награда будет хороша!

    – Если бы я избрал вас в свои повелители, – отвечал Уайт, – то служил бы вам так же верно. Но граф, как он ни беден и ни несчастен, мой господин, и никакие пытки и соблазны не заставят меня изменить ему.

    22 августа 1485 года Ричард III потерпел поражение от Генри Тюдора в битве при Босуорте. Королевская корона, найденная в кустах, была возложена на голову победителя, ставшего Генрихом VII, и верный Уайт мог убедиться, что он действительно служит не призраку. Утвердясь на престоле, Генрих VII сделал его баронетом, членом Тайного совета, лордом-казначеем, камергером и хранителем королевских сокровищ. Бывший узник Тауэра купил себе один из великолепнейших замков Кента, где и окончил свои дни в благоденствии и спокойствии, среди многочисленного семейства и полчища кошек.

    Не столь счастливо закончилась история Томаса Гарда, третьего герцога Норфолка, попавшего в Тауэр семьдесят лет спустя, во времена Эдуарда VI.

    Сэр Томас Гард был не только одним из первых аристократов Англии, но также дядей двух королев и близким родственником короля Генриха VIII. Он служил Англии в качестве королевского советника и представителя при иностранных дворах, на море и на поле битвы. Генрих VIII имел к нему такое доверие, что назначил его душеприказчиком при малолетнем сыне Эдуарде. Но злые языки наговорили Генриху VIII, лежавшему на смертном одре, что старший сын сэра Томаса, лорд Сюррей, искал руки принцессы Марии и выставил на своем щите герб Эдуарда Исповедника (который носили только особы королевской крови). Напрасно лорд Сюррей доказывал свое право на королевский герб генеалогическими изысканиями. Король приказал арестовать и отца и сына. Они были брошены в Тауэр отдельно друг от друга.

    Лорд Сюррей вскоре отправился на плаху. Сэр Томас Гард тоже был приговорен к смерти, но в ту ночь, когда палач точил свой топор, умер король Генрих VIII. Приговор над герцогом Норфолком побоялись исполнить, и все царствование Эдуарда VI он провел в Тауэре.

    Несчастный отец полностью покорился судьбе. Существует письмо, где он просит позволения послать за книгами в его дом, так как, пишет сэр Томас, «без книг я не могу лежать с открытыми глазами, а вечно дремлю, хотя спать не могу, и не спал вот уже двенадцать лет». При нем состоял всего один слуга. Тогдашний наместник Тауэра, сэр Эдуард Уорнер, получал двадцать два фунта, восемнадцать шиллингов и восемь пенсов в месяц на содержание высокого узника, но бесстыдно разворовывал эти деньги, что видно по одной из записок сэра Томаса, в которой он смиренно просит тюремщика прислать ему одеяло, чтобы укрыться от холода.

    Таковы были удобства, предоставляемые в государственной тюрьме Англии ее первым аристократам – и это в то время, когда закон отнюдь не равнял знатных и незнатных людей! Можно себе представить, как содержались там дворяне попроще. Правда, дворянин по закону имел одно важное преимущество: его нельзя было пытать. И вот случалось, что барон сидел в темнице по соседству со своим менее знатным сторонником или сообщником-горожанином и через окно упрашивал его ни в чем не сознаваться, а молчать как благородный человек, на что тот возражал, что легко молчать лорду, которого заставляют отвечать на допросе словами, а каково молчать ему, бедному человеку, который должен отвечать всеми своими членами и суставами?









    Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

    Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.