Онлайн библиотека PLAM.RU




  • Красноречие Элиота и нож Фельтона
  • Девять депутатов
  • Падение столпов государства и церкви
  • Глава шестая

    Тауэр в царствование Карла I

    Красноречие Элиота и нож Фельтона

    Яков I умер в марте 1625 года с сознанием, что все его политические планы разрушены. Последней его утехой была женитьба Карла на французской принцессе Генриетте.

    Карл I отличался неустойчивым и даже двуличным характером, давшим себя знать очень рано, уже в деле об испанском браке. Придворные, знавшие его с детства, часто молили Бога, «чтобы Он направил его на истинный путь, когда он будет царствовать, потому что если он пойдет по ложному пути, то окажется самым деспотическим из когда-либо царствовавших в Англии королей».

    Действительно, Карл мог с одинаковым успехом качнуться в обе стороны – и в сторону добра, и в сторону зла. Судя о нем по его портретам, можно заключить, что его должны были любить как женщины, так и мужчины; даже те, кто бичевал его хитрость и низость, признавали за ним редкий дар очаровывать людей. Лицо его было красиво, улыбка пленительна, голос нежный, бархатный. Врожденное изящество его фигуры подчеркивалось и еще больше увеличивалось за счет тщательно подобранных аксессуаров костюма – от пера на шляпе до шпор на сапогах. Правда, он отнюдь не был естествен в своих манерах, но то была болезнь эпохи, ибо тогдашнее джентльменское воспитание запрещало наклонять голову или отверзать уста иначе, как по определенным правилам. Карл был весьма начитан и считался знатоком изящных искусств. В счастливейшие минуты жизни он с удовольствием отворачивался от министров и фаворитов и наслаждался картинами Рубенса и поэзией Шекспира. Его жизнь носила отпечаток некоторого подобия нравственности. В то время, когда другие государи содержали целые гаремы, Карл соблюдал сравнительную верность своим брачным обетам. Поначалу он часто ссорился со своей женой-француженкой, но после примирения Карл сделался образцовым мужем. Как у всех свергнутых королей, в его облике угадывалась какая-то внутренняя грусть.

    Но вне сферы моды, изящества, улыбок и приятных слов король проявлял полнейшую несостоятельность во всем, что делает человека на самом деле благородным и возвышенным, – в правде, в искренности, в преданности своим убеждениям и своим друзьям. Его ум был ограничен, а круг нравственных понятий – еще более узок. Он редко умел отличить добро от зла. Никто не мог верить его словам и положиться на его обещание. Привычка вступать в сделку с совестью с каждым днем все прочнее укоренялась в нем. Иным политикам, с более самостоятельным умом и твердой волей или хотя бы с большей долей двоедушия и хитрости, политика обманов зачастую приносила успех; Карла она привела к катастрофе.

    Его министры были непопулярны. Последние годы его царствования Англия управлялась страхом и насилием. Людей, отстаивавших свои права, по приказу Карла хватали и бросали в тюрьмы, им отрубали носы и уши, клеймили щеки и лбы, их секли и приговаривали к каторжным работам.

    Многие ждали, что новый король откажется от системы фаворитизма и уберет Бэкингема. Но Карл еще сильнее своего отца был привязан к фавориту: для Якова Бэкингем был воспитанником и сотрудником, для Карла – другом. Вместе они начали борьбу с парламентом – борьбу пока еще мирную, но, тем не менее, не обошедшуюся без жертв.

    При восшествии на престол Карла I вся Англия была у ног Бэкингема. Король видел и слышал его глазами и ушами. Через него, и только через него, можно было получить доступ в королевскую приемную, добиться места, титула, монополии и т. д. У ворот его дома всегда бурлила толпа просителей. Гордые лорды присутствовали при его утреннем туалете; знатнейшие дамы и первые красавицы преследовали его на прогулках; епископы ловили его улыбку, а судьи бледнели от его нахмуренных бровей.

    Время вносило свои коррективы в его положение и в его характер: с каждым днем временщик становился все богаче и подлее. Последним в нем исчезло очаровывавшее всех ранее обращение: человек, выказывавший прежде знаки нежности в отношении мужчин, сделался груб с женщинами. Бэкингем дурел от воскуряемого вокруг него фимиама и, как в тумане, уже не различал пределов своей власти и тем более не желал самостоятельно обозначить эти пределы. Он позволял себе ссориться с королевой Генриеттой. Однажды она не нанесла визита его матери, и взбешенный герцог, ворвавшись в ее комнату без доклада, бросил ей в лицо: «Вы в этом раскаетесь!» И когда она дерзостью ответила на наглость, Бэкингем вскричал: «Берегитесь, в Англии были королевы, которым рубили головы!»

    Однако над головой счастливца собралась нежданная гроза. По существу, он был совершенно одинок в своем неслыханном везении и счастье. Все были против него. «Долой герцога!» – слышалось со всех сторон. Однажды на воротах Сити появилась прокламация. «Кто руководит королем? – гласила она. – Герцог. Кто руководит герцогом? Дьявол».

    Особенно частым и сильным нападкам Бэкингем подвергался со стороны оппозиционно настроенных депутатов парламента, главой которых считался Джон Элиот. Он происходил из древнего рода, давшего название маленькому городку Порт-Элиот.

    В молодости Элиот пользовался покровительством Бэкингема, благодаря чему юноша, бредивший морем, получил пост вице-адмирала Девона (западных портов). Он доказал свою храбрость и способности в деле уничтожения пиратства в проливе (однажды он не побоялся взойти на палубу пиратского корабля и провести там ночь, чтобы наутро арестовать капитана и всю команду), однако за свою деятельность был награжден несправедливым арестом. Возможно, этот произвол властей открыл ему глаза на положение дел в королевстве. Он объявил войну пиратству во дворцах, как ранее на море.

    Теперь, во цвете лет, Элиот представлял собой образованного человека, знакомого с поэзией и современной наукой, набожного, с бесстрашным и решительным характером. Горячность его натуры проявилась еще в дни юности, когда он обнажил меч против соседа, пожаловавшегося на него его отцу. Это свойство характера придало позже особый пыл его красноречию. Публичные выступления Элиота являли собой разительный контраст с бесцветными рассуждениями прежних ораторов. Противники обвиняли его в «возбуждении страстей». Элиот свято верил в права парламента, видя в нем коллективный разум Англии, и требовал признания этих прав как предварительного условия сколько-нибудь прочного примирения нации с короной. Особенно горячо он настаивал на ответственности перед парламентом королевских министров.

    На сессии парламента 1626 года Элиот вместе с депутатами Гленвилом, Селденом, Пимом и Дигсом составил обвинительный акт против Бэкингема и потребовал суда над ним. Огласить документ составители доверили Элиоту. В этот день его устами говорило, казалось, само небесное воздаяние. Элиот назвал герцога Сеяном,[20] обличив его в гордости, продажности и мстительности. «Милорды, – сказал он в заключение, – я кончил. Се человек». Предложение о предании Бэкингема суду было вотировано палатой общин и передано в палату лордов.

    Король, приезжавший в этот день в парламент и уже отправлявшийся назад во дворец, вернулся, услыхав о речи Элиота, поразившей двор.

    – Он хочет сказать, что я Тиберий! – в негодовании воскликнул Карл. Он отправил в палату общин офицера, который арестовал Элиота и Дигса и препроводил их в Тауэр.

    Как только это произошло, в нижней палате раздался общий крик: «Закрыть заседание!» На всех, казалось, нашел какой-то столбняк – депутаты расходились молча, понурив головы. Но когда на следующий день спикер встал, чтобы открыть заседание, оцепенение сменилось возмущением. «Не надо слушать никаких дел, пока эта великая несправедливость не будет исправлена!» – кричали со всех скамей. Спикер вынужден был подчиниться.

    Дигс был освобожден на другой день, но Элиот оставался в Кровавой башне. Верховный судья Рэндел Крю и генеральный прокурор сэр Роберт Гит допросили его по обвинению в государственной измене, так как согласно закону депутат парламента не мог быть арестован во время сессии по какому-либо другому обвинению. Допрос не дал против Элиота никаких улик, и судьи с неохотой должны были подписать указ о его освобождении.

    Но личное торжество Элиота стало предвестием закрытия парламента, который так досаждал королевскому фавориту. На требование отставки для своего любимца Карл ответил роспуском палат. Теперь Элиот лишился депутатской неприкосновенности. Его лишили звания вице-адмирала, вновь заключили в Тауэр и привлекли к суду по нескольким делам, касавшимся исполнения им этой должности.

    Правительству следовало развить свою победу, но бескомпромиссная борьба была не в духе Бэкингема. Ему нужны были не политические распри, а театральные представления, маскарады, танцы, банкеты и петушиные бои. Принимать короля и королеву в Челсихаузе, гулять по Тилт-Ярду с новой любовницей, следовать веяниям моды, показывать иностранным послам травлю львов, компрометировать ради собственного тщеславия королеву Анну Австрийскую и читать последние стихи, сложенные в его честь, – вот из чего состояли любимые занятия фаворита.

    Он ухватился за войну, чтобы громом побед прикрыть свои грехи. Сто кораблей с многотысячным десантом вышло из Портсмута на помощь осажденной Ла-Рошели. Однако военные способности герцога ничем не отличались от политических. Он высадился на острове Олерон и потерпел поражение.

    Весна 1628 года началась ропотом и волнениями в народе. Огромная толпа окружила Уайтхолл, требуя созыва парламента. Карл счел за благо уступить и ради всеобщего успокоения отдал приказ освободить всех политических заключенных. Элиот вышел из Тауэра.

    Одновременно Карл окружил себя телохранителями, на манер швейцарского корпуса французского короля. Он намеревался уподобиться Людовику XIII и в другом: полностью подчинить себе парламент.

    Бэкингем сделался слишком великим человеком, чтобы долее существовать. Счастье, постоянно ему улыбавшееся, было способно помрачить рассудок и у более умного человека. Он имел высший титул, который король только мог пожаловать подданному; он был кавалером ордена Подвязки, шталмейстером, членом Тайного совета, верховным судьей в нескольких графствах к северу и югу от Трента, лордом-наместником Брукса, констеблем Виндзорского замка и Дувра, канцлером Кембриджского университета, лордом-адмиралом, главнокомандующим армией, комендантом пяти портов.

    Все страсти отличились против него – страсти благородные, возвышенные и страсти низменные; его хотели уничтожить и посредством публичного суда, и при помощи кинжала.

    Некоторые депутаты хотели отложить дело о привлечении Бэкингема к суду ради скорейшего принятия Петиции о правах, в которой были перечислены все статуты, защищавшие подданных от произвольного сбора налогов, от объявлений вне закона, произвольных арестов и наказаний. «Мы должны отстаивать нашу древнюю свободу, – говорил один депутат, – мы должны хранить законы, изданные нашими предками. Мы должны запечатлеть их, чтобы никто не осмелился и впоследствии нападать на них». Таким образом, речь шла не о принятии новых законов, а лишь о кодификации и подтверждении старых прав английского народа.

    Правительство попыталось свести к нулю значение этого документа, настаивая на внесении в него всего одной фразы: «Мы предоставляем его величеству эту смиренную петицию, не только заботясь о сохранении наших вольностей, но и с должным вниманием к сохранению той верховной власти, которая вручена вашему величеству для покровительства, безопасности и счастья народа». Эта небольшая вставка уничтожала те самые права, которые она, по-видимому, собиралась охранять, и потому авторы Петиции, среди которых был и Элиот, ответили, что не изменят в документе ни слова.

    Тогда король вступил в открытую борьбу – за свои древние права. По его настоянию палата лордов внесла в Петицию ряд поправок и оговорок в пользу верховной власти.

    Это заставило Элиота выступить с предложением составить королю ремонстрацию о положении в государстве. Но когда он упомянул об отставке Бэкингема как о необходимой мере, без которой невозможны никакие реформы, спикер прервал его, так как «ему приказано, – сказал он, – прерывать всякого, кто сделает какие-либо выпады против королевских министров». Такое нарушение свободы слова в парламенте послужило поводом для сцены, невиданной до сих пор в зале Вестминстера. Элиот внезапно сел посреди удрученного молчания всей палаты. «Тогда началось такое зрелище, – рассказывает очевидец, – какого никогда не было видано в этом собрании: некоторые плакали, другие кричали, третьи предсказывали роковое падение нашего королевства; некоторые же каялись в своих грехах и грехах страны, за которые на нас ниспослано такое наказание; другие же нападали на тех, кто плакал. Больше ста человек плакали, и многие, которые хотели говорить, не могли проговорить ни слова, задыхаясь от слез».

    Наконец один из друзей Элиота, сэр Эдвард Кук, заговорил, обвиняя себя за боязливые советы, которые останавливали Элиота в начале сессии, и объявил, «что причина и источник всех этих страданий не кто иной, как герцог Бэкингем». Ни Элиот, ни Кук не подозревали, что в эту минуту они подписали смертный приговор временщику.

    Обвинение против герцога было подано королю. Карл принял бумагу холодно, а Бэкингем при чтении ее упал на колени и хотел заговорить.

    – Нет, Джордж! – сказал король, поднимая его и всем видом показывая, что герцог по-прежнему пользуется его милостью.

    В ту же ночь портрет герцога, висевший в подконтрольном ему Верховном суде, упал со стены.

    Тщетно перепробовав все средства для улаживания дела, Бэкингем решил возвратить себе поддержку народа войной. Под предлогом оказания помощи Ла-Рошели, на Темзе вновь был собран флот, полки стягивались к месту сосредоточения. Но среди солдат и матросов наблюдалось сильное брожение. Они ничего не имели против того, чтобы сразиться с кардиналом Ришелье, однако в полках и корабельных командах по рукам ходили копии с последней речи Элиота. Из парламентского документа явствовало, что ими предводительствует «враг королевства». Можно ли одержать победу под руководством такого человека? Снабжение армии было поставлено из рук вон плохо, многие солдаты не имели одежды и обуви. Ирландцы из отряда королевских телохранителей днем и ночью грабили фермеров в провинциях. Бунты солдат, стычки с горожанами, аресты дезертиров и буянов случались ежедневно. Когда Карл отправился с Бэкингемом в Дептфорд для осмотра кораблей, он шепнул любимцу:

    – Джордж, многие желают, чтобы эти корабли погибли вместе с тобой. Не думай об этом: если тебе суждено погибнуть, мы погибнем вместе.

    Король ошибся: они умерли порознь, хотя и за одно дело. Общее между ними было и то, что обоим суждено было пасть не воинами на поле битвы, а жертвами убийцы и палача.

    Впрочем, Бэкингем выехал из Лондона, ни о чем не подозревая. В Портсмуте для него приготовили каменный двухэтажный дом, стоявший на главной улице города. В этом доме субботним утром 23 августа 1628 года собралась толпа лордов и леди, адмиралы, генералы и государственные чины. У дверей стояла карета: Бэкингем с веселым лицом отправлялся на свидание с королем. Он объявил собравшимся, что из Ла-Рошели получены хорошие вести, так что необходимость в военной экспедиции отпадает. Однако присутствовавший здесь же гугенотский адмирал Субиз вступил с герцогом в горячий спор, уверяя, что эти известия ложные и Ла-Рошели по-прежнему грозит опасность.

    Пока внутри дома продолжался этот шумный разговор, на улице возникло еще большее волнение. Толпа матросов бегала по улицам, называя герцога тираном и убийцей, потому что накануне он велел отдать под суд одного оскорбившего его матроса. Мятежники бросились на солдат, пытавшихся водворить спокойствие, и город превратился в кровавое поле битвы. Бэкингему пришлось лично возглавить кавалерийский отряд, чтобы навести порядок на улицах. Двое мятежников было убито и множество ранено. Бэкингем, выведенный из себя, схватил одного из зачинщиков уличных беспорядков и велел повесить его вместе с приговоренным к смерти матросом.

    Возвратившись в дом, герцог приказал подать карету. Когда ему доложили, что экипаж стоит у дверей, он вышел из кабинета и зашагал по узкому полутемному коридору, наполненному людьми. Вдруг он остановился и пошатнулся… Лорд Кливленд, шедший рядом, услыхал глухой удар и слова, произнесенные кем-то вполголоса:

    – Господи, помилуй его душу.

    Бэкингем чуть слышно пробормотал: «Злодей…», вырвал из своей груди нож и рухнул на землю. Кровь хлынула у него изо рта, глаза закатились…

    В первые минуты свита герцога, слышавшая его препирательства с Субизом, решила, что его убил гугенот. Блеснули сотни шпаг, и раздался крик: «Француз! Ищите француза!» Но пока офицеры и лорды метались по дому в поисках французского адмирала, какой-то человек, небольшого роста, в офицерском мундире, без шляпы и со шпагой в руке, вышел из дверей одной из комнат и громко воскликнул:

    – Я убийца!

    Все глаза обратились на него.

    – Это я! – повторил он и отдал свою шпагу.

    Его тотчас допросили, и он поведал, что был всего лишь орудием провидения. На вопрос, как его зовут, он ответил: «Джон Фельтон». Допрашивавшие его лорды, желая поколебать его невозмутимость, сказали как бы между прочим, что герцог не убит, а только ранен. Фельтон, опытный воин, улыбнулся:

    – Этот удар убил бы его, даже если бы на нем была кольчуга.

    Потерянная им в суматохе шляпа была найдена, и в ней обнаружена записка, писанная его рукой, в которой убийца заявлял, что не имеет никаких личных оснований мстить герцогу и решился его убить как врага общества, объявленного таковым высшим судом Англии – парламентом.

    Карл получил весть об убийстве Бэкингема во время утренней молитвы, стоя на коленях. С рыданиями король бросился на постель. Но всюду, кроме дворца, новость приветствовалась криками радости. Молодые оксфордские бакалавры и почтенные лондонские олдермены одинаково рьяно пили за здоровье Джона Фельтона, с некоторой завистью к такому классическому подвигу. «Да благословит тебя Бог, маленький Давид!» – кричала одна старуха, когда скованного убийцу везли по улицам Лондона. «Да утешит тебя Бог!» – раздавалось в толпе, когда за ним захлопнулись ворота Тауэра. Даже войска кричали королю, осматривавшему их при отъезде, чтобы он «пощадил Джона Фельтона, их бывшего товарища». Те, кто не прославлял Фельтона вслух, молились за него в душе.

    Король сразу объявил, что у Фельтона должен быть соучастник, и назвал имя Элиота. Отныне его уже не могли убедить в обратном, и во всех его последующих поступках проглядывает эта мысль.

    На следующий день и в продолжение многих недель народ толпился перед Прогулкой Рэйли, чтобы поглазеть на своего «маленького Давида» и «Освободителя», а лорды и джентльмены стекались в Кровавую башню, горя желанием узнать, что за человек убийца Бэкингема.

    Невысокий, довольно слабого сложения, с опущенными глазами, бледным лицом и тяжелой поступью, Фельтон являл собой классический тип фанатика. На одном из его пальцев была отрублена фаланга, и он спокойным голосом рассказывал всякому спрашивавшему об этом увечье свою историю. Однажды некий джентльмен оскорбил его; Фельтон потребовал удовлетворения и, получив отказ, отрубил себе кончик пальца и послал обидчику в знак презрения.

    Между тем восхищение поступком Фельтона приняло характер всеобщей истерии и своротило мозги набекрень не одному человеку. Поэт Таунли сложил гимн в его честь, за что подвергся преследованиям и должен был бежать в Гаагу. Сэр Роберт Севидж публично хвастался тем, что, будучи другом Фельтона, помогал ему в его подвиге и намерен был сам убить герцога, если бы попытка Фельтона не увенчалась успехом. Арестованный и доставленный в королевский Совет, Севидж подтвердил свое участие в покушении. Судьи подумали, что напали на след обширного заговора, и немедленно заточили его в Тауэр. Но мнимый заговорщик не мог сообщить никаких подробностей, а Фельтон объявил, что никогда не знал этого человека. Тогда судьи придумали испытание для Севиджа. Его ввели в комнату Кровавой башни, где содержался Фельтон, якобы для очной ставки; но вместо узника в темницу посадили другого человека. Севидж тотчас подошел к своему «другу» и горячо пожал ему руку:

    – Здравствуйте, мистер Фельтон.

    Обманщика немедленно выдворили из Тауэра и подвергли унизительному наказанию: его прогнали сквозь строй солдат, расставленных от Флит-стрит до Вестминстера, выставили к позорному столбу, заклеймили в обе щеки и отрубили уши. Большую часть трудов по расследованию покушения взял на себя архиепископ Лоуд, примас англиканской церкви, наследовавший после смерти Бэкингема доверие короля. Подобно Карлу, он был убежден, что покушение имело связь с Петицией о правах, и что товарищем Фельтона был красноречивый трибун, который, кстати, обличал епископа как «нетвердого в вере», то есть попрекал снисходительностью к католицизму.

    Поначалу Лоуд решился на самые крайние меры.

    – Вы должны во всем признаться, – заявил он Фельтону, – или я подвергну вас пытке!

    – Если я буду подвергнут пытке, – спокойно отвечал узник, – то в агонии я могу обличить и вас.

    Тем не менее, Лоуд добился от короля разрешения применить к убийце Бэкингема пытку до крайней степени, дозволяемой законом. Правда, некоторые из судей засомневались, что закон вообще дозволяет какие-либо пытки. Этот вопрос был вынесен на рассмотрение Верховного суда, который высказался вполне ясно, что английские законы не предусматривают никаких пыток подсудимых. С этого дня страшные орудия, употребляемые для дознания истины, а еще чаще, чтобы вырвать у подсудимых ложные показания, были свалены в темные подземелья Тауэра и больше не извлекались оттуда.

    Сведения, которые Лоуду удалось узнать от Фельтона, носили в основном биографический характер. Узник был бедный, одинокий человек, вечно сосредоточенный, молчаливый, постоянно читавший Библию и ходивший в церковь. Он страстно любил Англию и всей душой ненавидел Рим и Испанию. Будучи армейским лейтенантом, он служил отечеству во Фландрии и на Рейне. Ему не заплатили причитавшееся жалованье и не дали под начало обещанной роты, но он решил убить Бэкингема не из личной обиды. Он прочитал речь Элиота, и внутренний голос приказал ему исполнить приговор парламента.

    Месяц тому назад, войдя в лавочку уличного писца и увидев на стене копию парламентского акта, которым Бэкингем был признан врагом королевства, Фельтон впервые почувствовал в себе призвание покарать тирана и снискать мученический венец. Однако он не сразу поддался внушению внутреннего голоса. В продолжение многих дней он сопротивлялся ему и горячо молился, чтобы Господь удалил от него эту страшную чашу. Но все было тщетно: он должен был повиноваться Небесному призыву. Тогда он снова отправился в лавку, чтобы еще раз прочесть документ. Писец отказался дать ему бумагу, если только он не согласится купить ее.

    – Позвольте мне прежде ее прочитать, – попросил Фельтон.

    Хозяин лавки протянул ему лист, и будущий убийца два часа провел в соседней таверне, читая и перечитывая парламентский акт. Наконец он заплатил и унес с собой драгоценную бумагу. Еще несколько недель он изучал и обдумывал приговор парламента, поминутно молясь о лучшем его понимании. Голос продолжал призывать его к свершению великого дела, и, в конце концов, Фельтон обратился к Небесам, подтвердив готовность исполнить свое призвание. Отправляясь на кровавый подвиг, он зашел в церковь и попросил, чтобы в следующее воскресенье были произнесены молитвы о нем, как о человеке, особенно нуждающемся в милости Божьей. Потом он купил за два пенса простой нож и написал несколько слов на бумажке, которую приколол внутри своей шляпы. Остальное известно.

    Приговоренный к плахе, Фельтон умер, как жил: верующим, но не раскаянным; пламенным патриотом, но бесчувственным человеком. Остается только гадать, что приуготовил Господь несчастному безумцу, обагренному кровью своей жертвы и осененному мученическим венцом страдальца за отечество.

    Девять депутатов

    Несмотря на то, что Лоуд не мог найти никаких доказательств участия Элиота и других творцов Петиции в покушении Фельтона, король не изменял своей твердой решимости сделать их ответственными за смерть любимца.

    В январе 1629 года парламент был вновь собран, ибо Карл нуждался в деньгах. Ла-Рошель пала, не дождавшись английского флота, внутри государства дела шли все хуже и хуже, и, прежде всего, из-за непрекращающихся религиозных столкновений и распрей. Из всех членов палаты общин Элиот был наименее фанатичный пуританин, но и он на время отложил все другие соображения, кроме религиозных. «Опасность увеличилась до такой степени, – говорил он, – что только Небо может спасти нас от отчаяния». Остальные депутаты разделяли его настроение. Хотя Карл продолжал взимать без согласия парламента некоторые пошлины, депутаты отказались обсуждать финансовые вопросы до решения вопросов вероисповедания. Элиот с горячностью взывал к своим коллегам:

    – Евангелие есть Истина, благодаря которой это королевство было счастливо, благодаря которой оно наслаждалось продолжительным и редким преуспеянием. Пусть же эта Истина будет положена в основу воздвигаемого нами здания, будем защищать эту Истину не словами, а делами! В восточных церквах, – продолжал он, – есть обычай вставать при чтении Символа Веры и, чтобы доказать свое намерение отстаивать его, не только выслушивать его стоя, но даже с обнаженными мечами. Да будет мне позволено назвать этот обычай весьма похвальным!

    Палата общин ответила на этот призыв своего предводителя открытым исповеданием пуританизма. Это было равносильно покушению на авторитет королевской власти и духовенства, прямому притязанию на то, чтобы все дела в государстве, как светские, так и духовные, подлежали ведению парламента.

    Это заседание знаменито еще и тем, что некий молодой, никому ранее не известный депутат встал и громко обвинил одного англиканского священника в проповеди католицизма. С этого обличения началась политическая карьера Оливера Кромвеля.

    Карл был рассержен. Зачем парламент выказывает такую ревность к религии? Он и его епископы отлично могут позаботиться о духовных делах. Решением короля прения о религии были внезапно прерваны и на рассмотрение депутатам предложен вопрос о праве короля взимать пошлины и сборы. Спикеру было поручено пресекать всякие возражения. Тогда Элиот взял слово и стал читать вслух Петицию о правах – это был ответ парламента на королевский произвол. В это время послышались сильные удары в дверь залы заседаний: король прислал солдат, чтобы разогнать депутатов и не допустить принятия Петиции. Но Элиот хладнокровно продолжал: «Всякий, кто хочет переменить религию, будет сочтен за врага общества». – «Да, да», – отвечали депутаты. «Всякий, кто будет взимать пошлину с веса и меры товаров, будет считаться врагом государства». – «Да, да». – «Всякий, кто заплатит подобный налог, будет сочтен изменником и врагом английской свободы». – «Да, да». Десятки пунктов Петиции были единогласно одобрены парламентом. Когда резолюция была принята, депутаты сами открыли двери и вышли из зала с гордо поднятыми головами. Дело было сделано, и теперь никакое насилие не могло отменить парламентского акта.

    Король ничего не мог поправить, он мог только мстить за свое поражение. Спустя неделю депутаты Элиот, Холе, Селден, Хобарт, Гейтман, Коритон, Валентайн, Строд и Лонг уже находились в числе узников Тауэра.

    Двое из них были вскоре отпущены. Наместник сэр Алан Анслей, в доме которого содержались заключенные, постоянно поддерживал надежду на прощение в сердцах самых слабых из них. Но это прощение надо заслужить. По приказу короля Анслей каждый день твердил узникам о том, насколько Карл милостив, насколько справедлив. Его величество требует одного – послушания. Если они желают помилования, то должны заслужить его и смиренно, с раскаянным сердцем просить прощения. Гейтман и Коритон поддались внушению, признали себя виновными и вышли из тюрьмы.

    Остальные семеро в течение семи недель находились под присмотром сэра Алана, так как правительство не знало, что с ними делать. Король требовал, чтобы они покорились или погибли, он желал если не уничтожить их физически, то, по крайней мере, растоптать их душу. Между тем часть судей сомневалась в законности ареста депутатов. Члены королевского Совета опасались, чтобы парламент не был собран вновь без монаршего согласия. Толпа горожан ежедневно окружала Тауэр и выражала сочувствие борцам за свободу. Некоторые графства обратились к королю с требованием освободить авторов Петиции о правах.

    Что было делать? Исполняя желание короля, правительство решило прибегнуть хотя бы к тени правосудия. Арестованные депутаты были отданы под суд и признаны виновными в подстрекательстве подданных к ненависти против короля. Элиота подвергли крупному штрафу в две тысячи фунтов, Холса оштрафовали на тысячу фунтов, Валентайна – на пятьсот. Все семеро, кроме того, были приговорены к заточению: Элиот – в Тауэре, остальные – в других тюрьмах.

    Начался поединок человеческой воли с тюремными лишениями. Холе сломался первый; заключив сделку с правительством, он отправился жить в свои поместья. Хобарт сдался вторым после нескольких месяцев тяжелой борьбы и получил прощение и свободу. Строд и Селден после многих мытарств обрели свободу тем путем, который классифицируется законодательством как «побег». Затем был освобожден и Валентайн. К концу года в заточении находились только двое узников, но и Лонг принял меры к своему освобождению – он повергся к стопам его величества и вышел из тюрьмы.

    Оставался один – «зачинщик Элиот», как его называл Карл. Король был тверд, но узник еще тверже. «Покорись, сознайся, искупи! – твердили ему. – Другого спасения нет». Но последние слова Элиота в палате общин: «Где я теперь кончил, там снова начну» – были и теперь его последними и решающими словами.

    Ему приготовили жилище в Кровавой башне, в комнатах, где когда-то жил Рэйли и был отравлен Овербюри. Это мрачное помещение Элиот украсил столом с чернильным прибором, стульями и теми немногими удобствами, которые доступны заключенному. После этих приготовлений дверь за ним захлопнулась, и он навеки исчез из людских глаз.

    Большую часть дня узник посвящал письму, а ночи – молитве. В последние годы, несмотря на то, что он был еще довольно молод, он сделался очень набожен. Кровавая башня была для него не тюрьмой, а храмом Божьим, более близким к Небу, чем собор Святого Петра. Он не считал себя узником – ведь он сохранил свободу своей совести, отнять которую у него не мог никто. Пока позволяло здоровье, он работал в темнице с такой же интенсивностью, как и дома. Три его сочинения – «Власть закона», «Апология Сократа» и «Монархия людей» – сохранились до наших дней. Кроме того, он много писал к друзьям; эти письма дышат человеколюбием, свободой и надеждой. «Ни разу день не показался мне слишком длинным или ночь чересчур утомительной, – говорит Элиот в одном из писем, – никогда я не чувствовал ни страха, ни опасений. Мое сердце не томилось ни грустью, ни скукой, но вечная радость во Господе утешала меня. Его сила, Его милость поддерживали меня!»

    С годами порядки в Тауэре менялись, и не в лучшую сторону. Бэкингем при всех своих недостатках не предал смерти ни одного своего врага. Если он и заключил в Тауэр нескольких лиц, то с ними, по крайней мере, не обращались сурово, а заточение их продолжалось недолго. В течение многих лет в стенах королевской тюрьмы не погиб ни один узник. Но после убийства фаворита Тауэр принял свой прежний вид, и в его стенах вновь воцарилась неумолимая жестокость. Сэр Алан Анслей умер, его человеколюбивая супруга переехала жить в город. Новым наместником Тауэра был назначен сэр Уильям Бэлфур, человек грубый и жестокий (он командовал королевскими телохранителями, разогнавшими последний парламент).

    Элиот почувствовал всю тяжесть перемен. Король твердил одно: «Покорись или погибни», – и Бэлфур делал все, чтобы сломить волю узника. Прежде всего, Элиот был переведен в другое помещение, и у него были отняты письменные принадлежности. В новой темнице царили холод и темнота, но Бэлфур был чрезвычайно скуп на свечи и еще скупее на дрова. У несчастного узника открылся сухой, тяжелый кашель. Тюремный доктор не мог совладать с ним и прямо заявил, что больного убивают заточение, холод и дурной воздух: «Он никогда не оправится и умрет в чахотке, если ему не дадут подышать чистым воздухом». Но его совет Бэлфур использовал по-своему – чтобы как можно быстрее извести узника. Элиота перевели в новое помещение, где вместо холода была сырость, а вместо темноты мрак. Кашель у больного усилился, и стал пропадать голос. Король мог быть доволен – упрямец умирал медленной, но верной смертью.

    Тогда Бэлфур воспользовался минутой слабости у заключенного, чтобы уговорить его просить королевской милости. Элиот написал прошение Карлу: «Ваши судьи подвергли меня заточению в вашем замке, где по причине дурного воздуха я впал в серьезную болезнь, и потому смиренно прошу ваше величество приказать вашим судьям выпустить меня на свободу». Но он ни словом не обмолвился, что признает себя виновным перед королем.

    – Не довольно смиренно, – сказал с презрительной усмешкой Карл, бросая прошение несчастного узника на пол.

    Бэлфур передал заключенному эти слова, и Элиот снова взялся за перо.

    – Вы должны покориться, – шептал Бэлфур ему через плечо, – признать себя виновным и просить прощения у его величества.

    – Благодарю вас за дружеский совет, – отвечал Элиот, наконец уяснивший, к чему его толкают, – но я теперь очень слаб, и если Господь даст мне силы, то я об этом подумаю.

    С этими словами он отложил перо. Его дело на земле было окончено. Спустя четверть часа он умер.

    Но был ли Карл доволен своей местью? Нет.

    Сын Элиота просил позволения перевезти прах отца в Порт-Элиот, где находился семейный склеп рода Элиотов. Король воспротивился этому намерению. «Пусть похоронят там, где умер», – собственноручно начертал он на прошении молодого человека. И прах борца за свободу Англии был предан тюремщиками земле в церкви Святого Петра.

    Падение столпов государства и церкви

    Последний фаворит Карла I – сэр Томас, барон Раби, виконт Уинтворт, граф Страфорд – представлял собой полную противоположность Бэкингему. Его путь к вершинам власти был долог и необычен. Этот йоркширец происходил из либеральной семьи и был воспитан либеральным наставником; его выбрали членом парламента от либеральной партии; он дважды вступал в брачный союз с либеральными семействами; либералы признали его своим вождем в палате общин; его ненавидели и считали опасным при дворе; он подвергался тюремному заключению, и вместе с Элиотом возглавлял атаку на Бэкингема. Вслед за тем он круто изменил свои убеждения, сделался придворным и ближайшим советником короля.

    Впрочем, при более пристальном рассмотрении его действия выглядят не так противоречиво, как это кажется на первый взгляд. Главной причиной этого поворота было честолюбие сэра Томаса. Природа наделила его деспотическим характером, а во время своих путешествий по континенту он приучился смотреть на свободу как на понятие весьма обветшалое. К тому времени абсолютизм и католическая реакция торжествовали по всей Европе. Старые права кортесов в Испании исчезли; парламентские вольности во Франции были уничтожены; в Германии император простирал свою власть на мелкие немецкие государства; Папа, поддерживаемый иезуитами, распространял и усиливал свое древнее могущество. Что касается Англии, то в ней царил разброд, а гордый, самолюбивый, богатый Уинтворт чувствовал в себе силы и способности управлять страной. Не однажды пытался он обратить на себя внимание короля. У него в запасе были сильные аргументы и готовые рецепты. Однако власть долгое время видела в нем не союзника, а соперника с большими способностями. Его возвышение совершалось медленно, но Уинтворт упорно ставил и срывал ставки в политической игре с единственной целью – когда-нибудь продиктовать условия своего приближения к трону.

    Короля привлекло в нем то, что Уинтворт взялся привести в исполнение мысль Карла о неограниченной власти. Он не предлагал поправок к Петиции о правах; Уинтворт готов был сжечь саму Петицию. Он предлагал навсегда запереть двери парламента и бросить ключи в Темзу. Он заявлял, что намерен «вывести монархию из-под власти и влияния подданных». Его могучий ум и твердая воля, увы, делали его надменным человеком, презиравшим людей.

    Смерть Бэкингема уничтожила последнее препятствие, стоявшее перед его честолюбием. Уинтворт был принят на королевскую службу и быстро доказал свои способности к управлению государством. Он желал вернуть политическую систему Тюдоров, при которой король, преследующий широкие цели, естественным образом становился главой народа и церкви, а парламент столь же естественно низводился до положения орудия королевской власти. В Уинтворте как бы воплотился гений деспотии. Он заставил двор подчиниться себе силой своих талантов и своего характера. Посредственности всех мастей и партий возненавидели его и врячески интриговали, чтобы дискредитировать его в глазах короля. Карл поддерживал своего советника, хотя был слишком слаб, чтобы помогать ему. Цель, преследуемая Уинтвортом, – королевский абсолютизм, – была не по плечу королю.

    На его стороне был только примас Уильям Лоуд, который уступал Уинтворту в политических способностях, но был почти равен ему по упорству и энергии, с которыми преследовал ту же цель. Человек холодный, педантичный, отчасти суеверный (в своем дневнике он отмечал как знаменательное событие то, что в его библиотеку залетела птичка), Лоуд выделялся из толпы придворных прелатов трудолюбием, бескорыстием и административными способностями; лондонские купцы признавали его знатоком коммерческих дел. Но у него не было настоящих талантов государственного человека. Уже Яков I разгадал его главный изъян как государственного деятеля. «У него беспокойный характер, – говорил король, – и он не может видеть, что дела идут ладно, он любит путать и переделывать и доводить дело до крайностей». Влияние Лоуда основывалось на его упорстве, с каким он стремился сделать англиканскую церковь самостоятельной ветвью католической церкви, одинаково отвергая как влияние Папы, так и влияние Кальвина. Сущность церковного устройства, по его мнению, заключалась в преемственности епископской власти, а так как протестанты на континенте отвергли епископскую власть, следовательно, они отвергли и церковь. Пуритане при нем должны были массами выселяться из Англии. Впрочем, их никто не гнал; просто они не могли примириться с нововведениями Лоуда, который требовал, чтобы при причащении прихожане преклоняли колено, и поощрял паству к веселому времяпрепровождению воскресных дней согласно старым, дореформационным английским обычаям. Отстаивая воскресную скуку, пуритане с семьями уезжали в Америку. Именно в это великое переселение были основаны первые штаты Новой Англии. Попытка Рэйли основать Вирджинскую колонию ограничилась ввозом в Европу табака и картофеля; вся энергия колонистов ушла на поиски золота. Теперь около пяти тысяч человек занялись в Новом Свете сельским хозяйством и промышленным производством.

    В продолжение семи лет Лоуд преследовал всякого человека в церкви, расходившегося с ним во взглядах на свечи, ризы и епитрахили. Он проповедовал повиновение королю и церкви, а главное – благословлял отдачу денег подданными в королевскую казну. Если кто-нибудь осмеливался протестовать, Лоуд предавал его суду Звездной палаты. Больше ста человек подверглось подобной участи. Мы расскажем только об одном из них.

    В 1632 году сэр Уильям Бэлфур привез в Тауэр нового узника, адвоката Уильяма Прайна. Этот ревностный пуританин, или, лучше сказать, упрямый и узколобый человек, напечатал свое сочинение «Плеть для актеров», наделавшее много шума. Книга была не чем иным, как сборищем пуританских глупостей. Прайн с пеной у рта нападал на актеров как жрецов сатаны и на театры как на чертовы капеллы; досталось также охотникам, картам, музыкантам и парикам. Ни раньше, ни позже в Англии никого не сажали в тюрьму за подобные нелепости; но Лоуд истолковал одно место в сочинении Прайна как намек на короля и королеву. Прайн дурно говорил о театре, а его величество король любил театральные представления, следовательно, критика театра была пасквилем на короля. Прайн нападал на маскарады, а ее величество королева как раз недавно посетила маскарад, значит, автор желал опорочить королеву.

    Настоящая вина Прайна заключалась, однако, не в нападках на актеров, а в его намеках, что церковь, следуя советам Лоуда, превратилась в театр, а богослужение – в сценическое представление. Он с негодованием писал об изящно украшенных алтарях и церковной музыке, введенной Лоудом, как о вторжении католичества. Примас вскипел злобой и стал преследовать Прайна всеми правдами и неправдами. Книга его была пропущена цензурой и вышла в свет законным образом, но Лоуд уверил короля, что она была напечатана в тайной типографии, известной изданием запрещенных сочинений. В совокупности с упомянутым обвинением в оскорблении величества этого оказалось достаточно, чтобы предать Прайна суду Звездной палаты. Прайна признали виновным и приговорили к выставлению у позорного столба, отсечению ушей, уплате штрафа в размере пяти тысяч фунтов и пожизненному тюремному заключению; книга его была сожжена рукой палача.

    Лоуд позаботился о том, чтобы приговор был выполнен неукоснительно. После экзекуции истекающего кровью Прайна доставили в Тауэр, где, как надеялся примас, он должен был окончательно сгнить. Четыре года провел Прайн в заточении, но не изменил своего мнения о театрах и официальной церкви. На пятый год он издал новое сочинение, написанное им в тюрьме и направленное против Лоуда.

    Во время своего заключения Прайн стал свидетелем любопытной сцены, произошедшей в тюремной церкви. Некто Арчибальд Макеллар, капеллан Тауэра, был привлечен к суду за неуплаченный долг в двадцать фунтов, и на суде выяснилось, что он взял эти деньги, чтобы заплатить за место королевского капеллана. Поднялся крик о симонии[21] и протекции, вследствие чего Карл должен был назначить другого капеллана Тауэра. Однако Макеллар не хотел уйти мирно, а Бэлфур долго не решался силой выгнать духовное лицо. Выброшенный, наконец, за ворота Тауэра, Макеллар не унялся и уговорил гробовщика дозволить ему лечь в гроб, отправляемый в королевскую тюрьму для кого-то из умерших заключенных. Рано утром гроб с находившимся внутри бывшим капелланом отвезли в Тауэр и поставили у дверей церкви Святого Петра. Когда пономарь отпер дверь, вымыл полы и отправился благовестить, Макеллар выскочил из гроба, вбежал в церковь и заперся изнутри. Уговоры подоспевшего священника и прихожан не действовали – осажденный ни за что не хотел уступать свое место другому пастырю. Явился сэр Уильям Бэлфур, но и ему не удалось договориться с Макелларом миром, и дверь пришлось выламывать при помощи солдат. Яростно сопротивлявшегося Макеллара схватили и заточили в тюрьму.

    Вот, думал, наверное, Прайн, достойная сцена в храме Божьем!

    Адвокатская сноровка помогла ему выхлопотать себе помилование. Прайн вышел на свободу, но вскоре был снова арестован, так как обвинил Лоуда в присвоении королевской власти, во введении новых обрядов и в пропуске духовной цензурой папистских сочинений. Примас в свою очередь обвинил Прайна в намерении изменить конституцию государства и уставы церкви, и, поскольку у того не было второй пары ушей, он был приговорен к отсечению остатков первой и клеймению в обе щеки. После экзекуции Прайн снова должен был сделаться узником Тауэра, но у позорного столба толпа выказала преступнику такое сочувствие, что Лоуд счел за лучшее сослать его подальше – на остров Джерси, где несчастный ненавистник театров и содержался до тех пор, пока революция не освободила его.

    С народным недовольством Лоуд также расправлялся по-своему. Однажды на ворота Сити было приклеено объявление, которым все подмастерья приглашались в известный день прибыть в Ламбет для разорения дома примаса. Когда несколько десятков рабочих действительно собрались в назначенный час, Лоуд, заблаговременно окруживший свой дом солдатами и пушками, приказал стрелять по ним и после бегства мятежников спокойно отправился обедать. Пойманных рабочих приговорили к смерти.

    Пока Лоуд бесчинствовал в Англии, ему все сходило с рук. Но он посягнул на Шотландию, до сих пор безгласную и покорную, требуя «сближения этой упорной кирки (то есть протестантской церкви. – С. Ц.) с английской церковью». Он ввел новую литургию, разработал для обеих церквей общие каноны и предписал шотландским священникам употреблять при богослужении ризы. Шотландия всколыхнулась от ужаса. В стране вспыхнуло восстание, и королевская армия была двинута против мятежников. Однако выяснилось, что нижние чины не стесняются иметь собственные политические и религиозные взгляды. Солдаты прозвали этот поход «епископской войной»; они приветствовали шотландских пасторов и грабили новые церкви, построенные Лоудом. Вскоре Карл узнал грустную весть об отступлении своей армии и полной победе шотландцев. Что было делать для спасения королевства? «Созвать парламент», – отвечали пэры и горожане. Уинтворт, теперь уже граф Страфорд, и Лоуд были против созыва палат, потому что парламент был царством закона. Но Карл должен был согласиться с требованием народа, и это привело Лоуда и Страфорда в Тауэр.

    Палата общин добилась назначения парламентского расследования деятельности примаса и королевского фаворита. Если бы Карл обладал достаточной решимостью, он мог бы спасти своих единственных верных слуг, но он, как всегда, трусил, колебался и, в конце концов, предоставил обоих их судьбе. Страфорд был арестован, заключен в Тауэр, предан суду и приговорен как враг отечества к смерти – его вина была виной «великого изменника государству, который не может быть прощен в этом мире до тех пор, пока не будет отправлен в другой», как заканчивалась инвектива против него одного из депутатов. Когда Страфорда вывели из зала заседания палаты общин и повели к ожидавшей его карете, ни один человек не поклонился этому могущественному временщику, перед которым еще минуту назад лорды стояли с непокрытыми головами.

    Затем наступила очередь Лоуда. Примас упорно цеплялся сначала за свое влияние, потом за свою свободу, однако его все-таки препроводили в Тауэр. Правда, в Наместничьем доме ему приготовили помещение, достойное его сана; его темница была до того роскошна, что узник имел приемную и кабинет. Страфорд содержался в Кровавой башне в гораздо худших условиях. Фаворит был уверен, что король ломает комедию под названием «торжество закона» и что никакая земная сила не заставит Карла подписать ему смертный приговор. Тут выяснилось, что, несмотря на долгое служение Карлу, Страфорд совсем не знал короля. Карл просил парламент даровать жизнь его верному слуге, но получил резкий отказ. Король унизился до просьбы дозволить ему применить в этом случае право помилования, которое по закону было неотъемлемой прерогативой короны. Но парламент не захотел и слушать о законе в отношении человека, который отменил Петицию о правах. Что было делать Карлу? Его армия не хотела сражаться, его телохранители были объяты страхом, а толпы народу ходили по улицам, требуя крови. Карл решил, что остался совершенно один, и подписал приговор. Страфорд узнал об этом с гордой, презрительной улыбкой и просил только о трех днях отсрочки для улаживания домашних дел. Но парламент не согласился дать ему и часа.

    – Нам нужно сесть в карету, милорд, – сказал ему Бэлфур.

    – В карету? Зачем?

    – Для вашей безопасности, – ответил Бэлфур, опасавшийся того, что узник по пути к плахе будет растерзан толпой.

    – Нет, господин наместник, – сказал Страфорд, – я посмотрю прямо в глаза смерти и народу. Мне все равно, как умереть: от руки палача или от безумия черни. Мне это решительно все равно! Я сниму на плахе мой камзол так же весело, как всегда, когда я ложусь спать.

    Идя на казнь в сопровождении свиты, он остановился под окнами Лоуда, взглянул наверх и крикнул:

    – Милорд, молитесь обо мне и благословите меня! Лоуд подошел к окну, поднял руки для благословения, но то ли от ужаса, то ли от сострадания пошатнулся и упал в обморок.

    – Прощайте, милорд, – прокричал ему обреченный на смерть, – и да защитит вас Господь Бог!

    С этими словами он твердыми шагами направился к эшафоту. Через несколько минут на улицы Лондона хлынула толпа, бросавшая вверх шапки и радостно вопившая: «Ему отрубили голову! Ему отрубили голову!»

    Запертый в Наместничьем доме вместе со своими секретарями, поварами и слугами, Лоуд, подобно многим узникам королевской тюрьмы, почувствовал влечение к перу и бумаге. Он продолжил свой дневник и начал «Историю моих несчастий».

    Прошел год. Парламент был занят борьбой с королем, и о бывшем примасе, казалось, забыли. Затем он почувствовал ухудшение своего положения: его прислуга уменьшилась в числе, тюремщики стали стеснять его в разных мелочах, народу было позволено толпиться под окнами его темницы и осыпать узника руганью; наконец, его содержание было сильно урезано, а имущество конфисковано.

    Лоуда не судили только потому, что парламент боялся не добиться приговора о государственной измене. Между тем революция быстро приближалась. Было сделано предложение исключить из парламента всех епископов. Епископ Йоркский написал протест, но все подписавшие его прелаты были отправлены в Тауэр.

    Восемнадцать недель они томились в тюрьме, но, видя, что их геройство не идет впрок, смирились и попросили прощения. Их выпустили, но уже не членами палаты лордов, а простыми служителями алтаря. Что касается Лоуда, то он по-прежнему оставался в Тауэре простым наблюдателем событий, которые отныне определяли его судьбу.

    Карл бежал из Лондона, собрал своих сторонников и начал гражданскую войну. Бегство короля предало Тауэр в руки горожан. Лорд-мэр Лондона, сэр Исаак Пенинктон, стал наместником замка вместо Бэлфура. Теперь всеми делами в столице распоряжались пуритане, и Лоуд чувствовал это ежедневно. Тюремщики оказывали ему все меньше уважения, а пасторы в его присутствии произносили против него проповеди в тюремной церкви. После решающего поражения королевских войск в битве при Нейзби (1645) узник был переведен в Кровавую башню, где его удобства были еще больше урезаны.

    Пробудясь однажды ото сна, Лоуд увидел в дверях своей темницы привидение – человека высокого роста, смуглого, с выжженными щеками и отрубленными ушами. Это был Уильям Прайн, который явился в Кровавую башню, чтобы отомстить за свои страдания! У него на руках было разрешение на обыск. Не успел Лоуд привстать, как Прайн уже вывернул карманы его платья. В комнате Лоуда обнаружились его дневник, книги, служебник и переписка с королем. Все это Прайн унес с собой.

    Имея на руках эти документы, бывший адвокат принялся за дело. Дневник узника послужил источником, откуда Прайн черпал свои обвинения. На основании этих интимных бесед Лоуда с самим собой он и был приговорен к смерти! Революционный суд – учреждение весьма любопытное.

    Перед казнью Лоуда терзал страх смерти. В это утро он даже нарумянился, чтобы скрыть бледность своего лица, однако и под румянами был похож на фарфоровую куклу. Впрочем, на плахе он пришел в себя и умер вполне благопристойно, не опозорив себя напоследок отсутствием веры в жизнь вечную.









    Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

    Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.