Онлайн библиотека PLAM.RU

Загрузка...



  • Не тот Харрингтон
  • Мисс Британия
  • Оправданный убийца
  • Второй Бэкингем
  • Роджер, граф Кэстлмен
  • Заключение как аргумент вероучения
  • Похититель королевских сокровищ
  • Рэйхаузский заговор
  • Герцог Джеймс Монмут
  • Неправедный судья
  • Глава седьмая

    Тауэр в период диктатуры Кромвеля и реставрации Стюартов

    Революция обыкновенно начинает с того, что открывает двери тюрем и выпускает из них узников старого режима, а заканчивает тем, что населяет темницы новыми заключенными. Английская революция не исключение. За недолгие годы смуты в Тауэре перебывали представители всех партий и движений – индепенденты и пресвитериане, роялисты и круглоголовые,[22] революционеры и оппортунисты, словом, все, кто оказывался за бортом при каждом новом крутом повороте политического курса.

    Кромвель умер в 1658 году, передав власть своему сыну Ричарду. Но пуританизм и политика ниспровержения древних устоев государства быстро потеряли поддержку английского народа. Едва преемник Карла I, изгнанник Карл II, пообещал общую амнистию, веротерпимость и удовлетворение требований армии, как его немедленно пригласили вернуться. Ричард Кромвель добровольно отрекся от диктаторских полномочий. В 1660 году Карл II высадился в Дувре и под радостные крики толпы въехал в Уайтхолл. «Я сам виноват, что не вернулся раньше, – сказал король с характерной для него иронией, – потому что по пути сюда я не встретил ни одного человека, который не уверял бы меня, что он всегда желал моего возвращения».

    Англичане видели в Карле II любезного смуглолицего джентльмена, игравшего с болонками, рисовавшего карикатуры на своих министров и бросавшего бисквиты лебедям в дворцовом парке. Для людей, переживших революцию и диктатуру, это был довольно привлекательный образ правителя. Карл II являл собой образец лентяя. Близко знавшие его придворные уверяли, что «король не думает ни о чем, кроме удовольствий, и ненавидит даже мысль о занятиях». Впрочем, это было не совсем так. Никто не сомневался в его природных способностях, проявлявшихся в увлечении химией и анатомией, и в его живом и искреннем интересе к научным исследованиям Королевского общества. Его любимым занятием, как и у Петра I, было кораблестроение, в котором он достиг большого искусства. Но более всего живость его ума проявлялась в остроумной болтовне с изрядной примесью иронии, составлявшей обычное времяпрепровождение Карла. Когда его брат Яков, самый непопулярный человек в Англии, с таинственным видом предупреждал Карла о готовящихся против него заговорах, король насмешливо уговаривал его не бояться: «Полно, Яков! Они никогда не убьют меня, чтобы не сделать тебя королем».

    Однако все способности, которыми природа щедро наградила Карла II – его храбрость, его научная любознательность, его остроумие – пропали бесследно. Он совсем не скрывал своей ненависти к систематическим занятиям и регулярной работе. Казалось, у него напрочь отсутствовало честолюбие. Единственное, чем он по-настоящему дорожил, были чувственные наслаждения, и он наслаждался жизнью с циническим бесстыдством, которое возбуждало отвращение даже в его бесстыдных придворных. Карл содержал множество распутниц и произвел на свет уйму внебрачных детей, ставших английскими пэрами; однако он так и не родил наследника. При этом он никогда не знал угрызений совести. «Я не думаю, – сказал он однажды, – чтобы Бог захотел сделать человека несчастным только за то, что он немного уклоняется от правильного пути».

    Эгоизм был единственным мотивом его действий, и потому он не чувствовал благодарности ни к кому – ни к женщинам, которые ради него губили свою репутацию, ни к солдатам, которые клали за него свою жизнь. Один современник писал, что «он их любил так же мало, как они, по его мнению, любили его».

    Карл нравился подданным еще и потому, что, занятый собой и своими чувственными желаниями, он внешне совсем не проявлял деспотических наклонностей и открыто хохотал над теорией о божественных правах королей. Однако он так же твердо, как его отец, верил в прерогативы короны и не хотел поступиться ими ни на йоту. Однажды он сказал лорду Эссексу, что «совсем не желает походить на турецкого султана, окруженного евнухами и связками веревок для удушения людей; но что он не может считать себя королем до тех пор, пока люди разбирают все его действия, судят его министров и исследуют его счета».

    До Английской революции длинная вереница поэтов и мыслителей перебывала в Тауэре, хотя их преступление состояло отнюдь не в их поэзии и философии. Но с течением времени в королевскую тюрьму стали заключать за такие проступки, за которые в прежние времена провинившихся лишь подвергли бы штрафу или телесному наказанию. Это было неизбежно, ибо в кризисную эпоху, когда старые формы политической и общественной жизни уступают давлению новых, сама мысль и само слово становятся преступлением или, вернее, рассматриваются как таковые.

    Революция и Реставрация пополнили список узников Тауэра – мыслителей, писателей, ораторов или просто острословов и графоманов. Тут содержался друг Мильтона, младший Вэн, «юный годами, но зрелый умом», по выражению поэта; Генри Мартен, знаменитый парламентский деятель, подвергнутый заточению дважды: первый раз за осуждение действий Карла I, а потом за подачу голоса в пользу его казни; депутат парламента Уильям Тейлор – за сказанные им слова о суде над королем, что «нижняя палата совершила убийство мечом правосудия»; Джеймс Харрингтон, творец идеальной республики; сэр Роджер, граф Кэстлмен, – за апологию английских католиков; Джек Уилмот, граф Рочестер, мот и распутник, который посмел написать над спальней Карла II дерзкое четверостишие:

    Король наш спит здесь по ночам.

    Не верит мир его словам.

    Он глупостей не говорит,

    Но умных дел он не творит.

    К этому списку можно добавить еще Эшли Купера, графа Шефстбери, циничного автора политических характеристик; Элджернона Сидни, сочинителя «Рассуждения о государственном правлении», и Уильяма Пенна, написавшего в Тауэре «Нет креста, нет короны». За этой вереницей литературных мучеников и литературной тли следует огромная толпа других мучеников и другой тли – воины, адвокаты, пэры, авантюристы, шпионы, убийцы, мятежники. Самым известным из них был, безусловно, герцог Джеймс Монмут, незаконный сын Карла II, покусившийся на английский престол.

    Совершенно невозможно рассказать подробно обо всех этих узниках Тауэра. Мы упомянем только тех, в чьих судьбах наиболее полно отразился дух эпохи.

    Не тот Харрингтон

    В год Реставрации, темным сентябрьским вечером, капитан Эдвард Шорт в сопровождении полисменов и отряда солдат явился в отдаленный квартал Лондона и остановился у дома типографа Уильяма Дагарда. Капитан постучал в дверь и именем короля потребовал впустить его внутрь, ибо в доме, по его словам, скрывался великий преступник, обагривший свои руки священной царственной кровью. Дагард потребовал у него постановление на обыск, но Шорт вместо ответа молча обнажил шпагу и шагнул через порог.

    Капитан Шорт искал Джеймса Харрингтона из Рутланда, который при Кромвеле называл себя сэром Джеймсом, так как диктатор пожаловал ему дворянское достоинство. Его обвиняли в том, что он голосовал за казнь Карла I. В доме Дагарда Шорт застал некоего мистера Эдвардса. Хозяин уверял, что это его гость, и ручался за него головой. Однако у Шорта возникли подозрения насчет этого человека. Взяв с Дагарда чек на пять фунтов в залог того, что мистер Эдвардс не скроется, капитан отправился за судебным постановлением о его аресте. Но когда на следующий день Шорт снова явился в дом Дагарда, «мистера Эдвардса» и след простыл.

    Гость типографа и был тот самый сэр Джеймс Харрингтон, один из судей казненного короля. В годы революции, когда сэр Джеймс был в силе, он оказал Дагарду важную услугу, о которой тот не забыл. Дагард был рьяный роялист, печатавший роялистские сочинения. При Кромвеле его арестовали и хотели казнить, но сэр Джеймс спас его. И вот теперь он вернул услугу, спасши жизнь сэру Джеймсу.

    Сыщики целый год не могли напасть на его след. Имения сэра Джеймса были конфискованы, дворянский титул у него отнят, но о нем самом не было ни слуху ни духу.

    И, тем не менее, Джеймса Харрингтона арестовали. Правда, им оказался совсем не сэр Джеймс. У сэра Джеймса был двоюродный брат, также носивший имя Джеймса Харрингтона. Ученый и идеалист, он по рождению и воспитанию принадлежал к роялистам и входил в число приближенных Карла I, хотя его личные вкусы и симпатии были отданы республиканцам. Харрингтон много испытал на своем веку, исколесил всю Европу и чувствовал себя в своей тарелке и под пушечными ядрами, и в кабинетах государей. Он до конца остался верен Карлу I – не как преданная собака, а как мыслящий человек. Никогда он не сказал Карлу неправды, даже если истина могла прийтись не по вкусу королю; но он умел всегда сгладить любезностью и остроумием резкость своих слов.

    – Я слышал, – сказал однажды Карл, – что ты не захотел поцеловать туфлю Папе. Однако ты мог бы сделать это хотя бы из уважения к нему, как к светскому государю.

    – Ваше величество, – ответил Харрингтон, – я считаю унизительным для себя целовать ногу другого государя, после того как я имел честь целовать руку вашего величества.

    После казни Карла I, когда все вокруг мечтали об идеальных республиках, Харрингтон также предался своим давним мечтаниям, плоды которых поведал публике в книге «Океания» и некоторых других сочинениях. В пылком воображении идеалиста из глубины западных морей поднимался остров, покрытый зеленью и золотым песком, не знающий ни зноя, ни стужи; в его мягкой мураве не копошатся змеи, в лесах не скрываются хищные звери, а на его просторных лугах пасутся тучные стада. На этом острове живет благородное племя людей, свободных, знакомых со всеми ремеслами и искусствами, которые применяются во благо всех. Океания – это собственно Англия, но не та, в которой правит «верховный паша» по имени лорд-протектор Оливер Кромвель и десять меньших «пашей», его генералов, а идеальная Англия, граждане которой не дерутся под Нейзби, не рубят головы королям, не куют лошадей в церквах, но живут в мире как члены единой семьи.

    Впрочем, самому Харринггону его Океания принесла одни несчастья. Автор отправил рукопись в печать. Он был убежден, что, как только он объявит миру о возможности существования без дюжины «пашей», люди тотчас закурят трубку мира и обнимутся в порыве братской любви. Однако лондонский «паша» Скиптон перехватил рукопись в типографии и отправил на чтение самому «верховному паше».

    Мечтатель доказывал, что на прекрасном острове люди могут жить без «верховного паши» и его генералов. Какая преступная логика! Какие опасные рассуждения! Самого Харрингтона, правда, не тронули, но рукопись ему не вернули. Тогда Харрингтон отправился к дочери Кромвеля, леди Клейпол, чтобы убедить ее повлиять на отца. Пока о нем докладывали, в приемную вошла девочка с нянькой, дочь леди Клейпол. В течение нескольких минут Харрингтон рассказал ей столько чудесных и забавных сказок, что девочка уселась ему на колени и решительно заявила, что никогда не расстанется с таким замечательным и интересным дядей. Когда леди Клейпол вышла в приемную, Харрингтон встал и поставил девочку к ее ногам.

    – Вы пришли вовремя, миледи.

    – Почему?

    – Я непременно похитил бы эту прелестную леди, задержись вы еще хотя бы на минуту.

    – Похитили бы? Но она слишком молода, чтобы быть вашей любовницей.

    – Я похитил бы ее не по любви, а из мести.

    – Чем же я заслужила такую месть?

    – Ничем. Но это заставило бы вас уговорить вашего отца вернуть мне мое детище, которое он похитил.

    Леди Клейпол пообещала похлопотать о его деле, если рукопись не содержит ничего предосудительного.

    – Это не более как политическая поэма, – заверил ее Харрингтон, – настолько безвредная, что я хочу посвятить ее вашему батюшке.

    Самой покровительнице он пообещал первый экземпляр своего сочинения.

    Кромвель, прочитав «Океанию», сказал: «Этот джентльмен не прочь бы отправить меня к черту, но что взято мечом, не может быть отнято клочком бумаги» – и принял посвящение. Диктатор обыкновенно лучше знает человеческую природу, нежели идеалист.

    С целью распространения принципов, изложенных в «Океании» и других своих книгах, Харрингтон основал политический клуб, заседания которого должны были соперничать с заседаниями парламента, не заслуживавшего, по мнению Харрингтона, такого наименования. В этом клубе голоса подавались путем тайной баллотировки. Харрингтон познакомился с таким способом подачи голосов в Венеции и был убежден, что вводит в Англии новшество, хотя если бы он потрудился заглянуть в отчеты английского парламента, то убедился бы в своем заблуждении. Тем не менее, его клуб имел большое влияние на общество именно благодаря тому, что обратил внимание на тайную баллотировку, ставшую для Харрингтона некой панацеей или скорее навязчивой идеей.

    Незадолго перед возвращением Карла II клуб Харрингтона был закрыт правительством. Автор «Океании» вновь заперся в кабинете и взялся за перо. Друзья упросили его написать политическую программу для короля – какое-нибудь легкое и короткое «Рассуждение о пользовании королевской властью не в убыток народу и церкви». Харрингтон изложил принципы, руководствуясь которыми его величество мог удовлетворить требования народа и обеспечить себе личную безопасность. Но Карл II отнесся к мыслям идеалиста с меньшей терпимостью, чем «верховный паша», и приказал подвергнуть автора строгому заключению в Тауэре. Королевский офицер, сэр Уильям Поултни, бывший член клуба Харрингтона, явился к нему с вооруженным отрядом в ту самую минуту, когда Харрингтон заканчивал «Политическую систему», которая должна была сделать всех людей свободными и счастливыми. Но, развернув приказ об аресте, Поултни с изумлением увидел, что ему поручено арестовать сэра Джеймса Харрингтона, цареубийцу. Король спутал нового государственного преступника со старым! Поултни отлично знал Харрингтона, автора «Океании» и главу популярного клуба. Но предписание на арест было выдано самим королем: кто мог ему перечить?

    Спустя час Харрингтон перешел из рук сэра Уильяма Поултни в руки наместника Тауэра сэра Джона Робертсона.

    Вести следствие по делу Харрингтона было поручено королевскому секретарю графу Джону Лаудерделу, вице-канцлеру сэру Джорджу Картрету и клерку королевского Совета сэру Эдварду Уокеру.

    Сестра Харрингтона, леди Эштон, которую Карл знал как свою горячую сторонницу, пала на колени перед королем, прося за брата. Она говорила, что может поручиться за него как за себя и что его арестовали по ошибке. Но Карл сухо отвечал, что если и была ошибка относительно имен, то не может быть никакой ошибки относительно виновности арестованного, и что ее брат гораздо более виноват, чем она думает.

    Начались допросы Харрингтона. Следователи разместились в Наместничьем доме, в комнате Порохового заговора, под деревянным бюстом Якова I. На Харрингтона пытались навесить всех собак, заставляя его сознаться в знакомстве с людьми, имена которых он впервые слышал, и в делах, в которых он никогда не участвовал. По поводу своего сочинения он сказал, обращаясь к Лаудерделу:

    – Милорд, ни один общественный или государственный деятель не написал о политике сколько-нибудь замечательного. Все, что было написано хорошего по этому предмету, было сделано частными людьми, как вы и я. Вспомним Платона, Аристотеля, Ливия, Макиавелли. Я вам могу кратко напомнить взгляд Аристотеля на политические системы. Он говорит, что есть монархия варварская, где народ не имеет права голоса в составлении законов, есть монархия героическая, где за народом оставлено право голоса при составлении законов, и есть еще демократия. Аристотель утверждает, что только при демократическом правлении человек может называться вполне свободным.

    На лице Лаудердела выразилось нетерпение.

    – Так говорит Аристотель, – невозмутимо продолжал Харрингтон. – Я так далеко не заходил. А когда он это говорил? В царствование величайшего государя на свете, Александра Великого. И что же, милорд? Разве Александр пытал его? Разве он казнил его? Тит Ливии – самый важный авторитет в вопросе о республике. А когда он писал? В царствование Юлия Цезаря, и, однако, Цезарь оставил его в покое. Макиавелли писал во времена правления во Флоренции Медичи. Разве они повесили его? Я сделал то же, что величайшие политические писатели, и король, конечно, поступит подобно величайшим государям.

    Лаудерделу трудно былоотвечать на этот монолог, и он только пробормотал свое: «Странно!» – которым встречал каждый ответ подследственного. Закончив допрос, государственный секретарь встал и сказал:

    – Если вы не заговорщик, то король, безусловно, не будет преследовать вас за ваши сочинения.

    Следователи направились к выходу, а узник, проводив их до лестницы, метнул им вдогонку свою последнюю стрелу:

    – Милорды! Я по своей обязанности не пойду далее вас сопровождать.

    Следователи убедились в том, что судить такого красноречивого человека открытым судом было бы небезопасно. Но его нельзя было и отпустить. Карл II боялся тайной баллотировки, о которой Харрингтон звонил на всех углах. Будучи более осведомленным в этом вопросе, король знал, что тайная баллотировка – исконно английская система, существовавшая задолго до Стюартов, что ныне она введена в свободной колонии Массачусетс и что еще его отец требовал ее отмены. Инстинкт политического самосохранения подсказывал Карлу II, что тайная подача голосов в парламенте будет гораздо опаснее свободы печати.

    Поэтому Харрингтона продолжали держать в Тауэре. Наместник и его жена, сэр Джон и леди Робинсон, нисколько не походили на чету Анслеев. Невежда и пьяница, едва умевший читать и писать, Робинсон при исполнении своей должности руководствовался двумя правилами: угождать власть имущим, и разживаться взятками. Его супруга была ему под стать – единственная ее забота в отношении узников состояла в том, чтобы заставить их дорогой ценой платить за каждое послабление. Сестра Харрингтона, добившись, наконец, доступа в Тауэр, нашла брата в самом жалком помещении, немногим лучше собачьей конуры, и узник был переведен в более удобное жилище только после уплаты сэру Джону пятидесяти фунтов.

    Пять месяцев провел идеалист в Тауэре, добиваясь освобождения или судебного рассмотрения своего дела; но все государственные чины, к которым он обращался, твердили ему одно – что это не приведет ни к чему, и советовали ждать лучшего времени.

    Наконец в одну темную ночь к королевской пристани причалила лодка. Из нее вышли вооруженные люди с факелами и направились в темницу Харрингтона. Его подняли с постели и сопроводили в лодку, не дав времени ни написать записки, ни взять с собой деньги и вещи. Ему даже не намекнули, куда и зачем его увозят. Лодка с узником спустилась по реке и высадила Харрингтона на палубу военного корабля, который тотчас снялся с якоря и вышел в море.

    Утром леди Эштон узнала об исчезновении брата. Она металась по Тауэру и по всем канцеляриям, но никто ничего не мог ей объяснить. Только спустя две недели она получила письмо от самого Джеймса, известившего ее о том, что он находится на корабле в Солентском заливе и должен продолжить путь далее на запад, к Плимуту. Еще через месяц леди Эштон получила второе письмо – с уединенного утеса Святого Николая в Плимутском заливе. Харрингтон был высажен там и обречен на уединенную ссылку. Такова была Океания, пожалованная ему королем.

    Лишенный возможности гулять и ездить верхом, принужденный пить солоноватую воду, он впал в болезненное состояние. Харрингтон страшно похудел, его умные блестящие глаза потухли, некогда живая и остроумная речь стала звучать нотками утомления и равнодушия. Когда от бедного идеалиста остался один призрак, король позволил ему покинуть окруженный морем утес и переехать в Девонскую тюрьму, причем его родственники должны были внести пять тысяч фунтов в залог того, что узник не убежит. На Харрингтона было жалко смотреть – его кости страшно торчали из-под кожи, покрытой струпьями; он страдал от цинги. Доктора пытались лечить его, но своими рвотными и кровопусканиями только ухудшили его состояние. Некоторые полагали, что его изводят медленной отравой. Во всяком случае, он уже не поправился.

    Незадолго перед смертью ему позволили посетить Лондон и пить эпсомские воды; тем не менее, он продолжал по-прежнему оставаться «королевским узником». Этот безвредный для всех тираний и диктатур идеалист скончался в своем доме от удара.

    До конца своих дней он лепетал об острове, покрытом зеленью и золотым песком, где нет ни зимы, ни хищных животных и где люди живут в мире и любви. Его бренные останки были погребены в церкви Святой Маргариты рядом с могилой Рэйли.

    Мисс Британия

    В то время, когда несчастный идеалист умирал медленной смертью на утесе в Плимутском заливе, его место в Тауэре занял Чарльз Стюарт, герцог Ричмонд, двоюродный брат царствующего короля.

    Ричмонд отчаянно влюбился в свою родственницу, ветреную красавицу леди Терезу, дочь Уолтера Стюарта. Тереза, с ее нежным личиком прелестной девочки, была самой красивой и глупой женщиной при дворе Карла II, славившегося красавицами и дураками. Художники рисовали ее юной девой в доспехах воина, а на королевских монетах того времени она изображена в виде Британии – гения английской нации. Золотая молодежь Лондона была от нее без ума. Но главным ее поклонником и обожателем был сам король, благодаря чему Тереза поселилась в Уайтхолле, в двух шагах от королевских покоев.

    Любовь Ричмонда к Терезе проявлялась настолько бурно, что при дворе распространились слухи о намерении герцога похитить королевскую любовницу, увезти ее в Кент, где находились его владения, и там обвенчаться. Услыхав об этом, Карл побледнел, ибо Тереза была одной из немногих женщин, которыми король дорожил. Несколько раз двор пребывал в полной уверенности, что Карл разведется с королевой и возведет на престол свою очаровательную любовницу. Ради нее он даже соглашался разогнать свой гарем.

    Спрашивается, чего еще было нужно Терезе, имея такого воздыхателя, как Карл II? Для всего народа это был «веселый государь веселого острова», красивый молодой человек, краснощекий, с дерзкими глазами, водопадом густых темных кудрей, звонким голосом, беззаботными манерами и необузданным стремлением к хорошеньким девушкам, болонкам и гитарам – таким Карл II выглядел на сцене сельских театров и на картинах придворных живописцев. Однако Тереза видела не королевское изображение, а сам оригинал – мрачного, сухого человека, лысеющего, с гноящимися глазами, впалыми щеками и вставными зубами; человека средних лет, преждевременно состарившегося, расслабленного, подагрического, медленно сходящего в могилу посреди толпы прихвостней, презирающих его, и любовниц, обирающих и обманывающих его.

    Поэтому нет ничего удивительного в том, что она не оставила без внимания более свежего поклонника. Она стала нашептывать Карлу, что их связь пятнает ее имя и только поспешный брак со знатным лордом может поправить дело и замаскировать их отношения. При этом она упомянула имя герцога Ричмонда. Король со свойственным ему эгоизмом на словах согласился с этим браком, но на деле всячески препятствовал ему. Тогда Тереза, которая, как всякая падшая женщина, стремилась выглядеть честной дамой, дала герцогу Ричмонду полный фавор. Долгими вечерами они обсуждали вдвоем планы бегства и женитьбы, а королю докладывали, что леди Тереза Стюарт больна и лежит в постели.

    Однажды ночью соскучившийся Карл вошел к ней без доклада и, что называется, накрыл парочку. Он разразился такой речью, которую, верно, мало кому еще довелось слышать из королевских уст. Тереза дрожала; Ричмонд, опустив глаза, выслушал короля до конца, поклонился и вышел. По дороге домой его догнал королевский офицер с отрядом солдат и предложил ему другое пристанище – Тауэр.

    Причина ареста герцога держалась в тайне – его не допрашивали, не предъявляли никакого обвинения. Выдержав гордую паузу, Ричмонд написал королю короткую записку с просьбой возвратить ему свободу. Карл, уверенный в том, что отбил у двоюродного брата охоту к женитьбе, дождался истечения третьей недели ареста и в пятницу утром, 21 апреля 1665 года, приказал выпустить узника.

    Ричмонд отомстил немедленным исполнением своего плана. Красавица Тереза бежала из Уайтхолла и спустилась по Темзе на лодке к Лондонскому мосту, где в «Медвежьей таверне» ее дожидался жених. Вместе они уехали в Кент, в Кобгем-холл, и там обвенчались. Герцогиня Ричмонд возвратила королю все подаренные им бриллианты, а Карл объявил, чтобы она не смела показываться ему на глаза.

    Эта история в течение нескольких месяцев служила предметом разговоров при дворе и в Лондоне. Терезой восхищались. «Я в жизни не видел более мужественной женщины, не читал более благородного романа», – писал один современник.

    Впрочем, благородного романа не получилось. Вскоре король и герцогиня Ричмонд вновь были друзьями, и мисс Британия зажила далеко не так, как подобает порядочной женщине. Ричмонд умер спустя пять лет после женитьбы; Тереза пережила его тридцатью годами. Она оставила после себя громадное состояние и богатые пожизненные ренты своим кошкам.

    Оправданный убийца

    В тот самый день, когда Ричмонд покинул Тауэр, сэр Джон Робинсон получил от короля приказание приготовить помещение для пэра, обвиняемого в убийстве одного джентльмена во время драки в таверне. Этот пэр был сэр Томас, барон Морли, внук одного из участников Порохового заговора.

    Поздно вечером в пятницу 21 апреля 1665 года несколько аристократов кутили в одной из комнат таверны «Золотое руно» возле «Ковент-Гардена». Среди них были лорд Морли, его адъютант капитан Фрэнсис Бромвич, Гарри Гастингс со своим другом Марком Тревором и еще несколько человек из клуба, к которому принадлежали названные джентльмены. «Золотое руно» славилось шумными попойками, стоившими жизни не одному знатному лорду.

    Морли и Гастингс, известные лондонские ночные сычи, явились в таверну часов в одиннадцать вечера и просидели за стаканами до четырех часов утра. Когда за окнами забрезжил рассвет, Морли потерял (или сделал вид, что потерял) золотую монету, положенную им на стол; он стал искать ее, обвиняя собравшихся в ее исчезновении. Гастингс, разгоряченный вином, заявил, что считает его слова оскорблением.

    Лет за десять перед тем между Морли и Гастингсом уже произошла дуэль, на которой Морли был ранен. С тех пор отношения между ними были весьма натянутыми. Морли искал случая отомстить обидчику, но уже не полагался на твердость своей руки. Все, что произошло далее, было, по-видимому, хорошо продуманным планом убийства Гастингса.

    – Где моя монета? – кричал Морли, вонзив злобный взгляд в пьяного врага.

    – Монета! – презрительно пожал плечами Гастингс и бросил на стол четыре золотых: – Вот вам вместо нее.

    Но Морли продолжал настаивать, что ему нужна именно его монета.

    – Разве порядочному человеку пристало поднимать историю из-за золотого? – недоумевал Гастингс.

    При этих словах Бромвич обнажил шпагу.

    – Вложите шпагу в ножны и не мешайтесь в чужие дела! – прикрикнул на него Гастингс.

    Капитан послушался его, а Морли закричал через стол:

    – Мы пришли сюда не для того, чтобы убивать людей!

    – Да, – сказал Гастингс, – если же все-таки хотите драться, то на улице приличнее.

    Бромвич вновь вынул шпагу, а Марк Тревор обнажил свою. Морли и Гастингс бросились друг на друга. Поднялся шум хуже прежнего, и все кутилы высыпали на улицу. Белая полоска апрельской зари освещала город, и сонные горожане высовывали головы из окон, когда шумная ватага с обнаженными шпагами проносилась мимо их домов по направлению к Линкольн-Инн, излюбленному месту лондонских дуэлянтов. На одной из улиц Морли вдруг исчез, а Бромвич (как подозревали позже, он выполнял в этой истории роль наемного убийцы) попытался нанести Гастингсу предательский удар; однако Марк Тревор отразил его. Тогда Морли вновь присоединился к компании.

    – Зачем мы деремся? – спрашивал между тем Гастингс, протрезвевший на свежем утреннем воздухе. – Я дал бы пять фунтов тому, кто объяснит мне причину всей этой ссоры.

    Под аркой, отделявшей Дюк-стрит от Линкольн-Инн, Морли внезапно напал на Гастингса. Тот отпарировал удар и отступил на несколько шагов, но Морли и Бромвич не дали ему занять оборонительной позиции. Бромвич выбил у него из рук оружие, а Морли вонзил ему в череп свою шпагу, словно кинжал. Гастингс упал, смертельно раненный. Морли выдернул шпагу и бросил ее на тело поверженного врага со словами:

    – Вот тебе, подлец! Я сдержал свое слово.

    Прочие участники ссоры отнесли Гастингса к доктору, но раненого уже не могли спасти никакие микстуры и перевязки. Тем же утром он скончался. Но прежде чем он умер, Морли был арестован за дуэль в нарушение королевского приказа, а после осмотра тела Гастингса ему предъявили еще и обвинение в убийстве. Наместник Тауэра сэр Джон Робинсон с угрюмой радостью положил в карман деньги, отпущенные на содержание благородного лорда.

    Целый год пробыл Морли в Наместничьем доме, прежде чем состоялся суд. Все это время судьи выясняли разные юридические тонкости: какие обстоятельства оправдывают убийство, где граница между умышленным и неумышленным убийством и т. д. Между тем общественное негодование по поводу поступка Морли пошло на убыль, и король вместе с большинством членов палаты лордов надеялся спасти пэра от виселицы.

    Ровно через год после убийства Гастингса Карл II назначил суд из двадцати девяти пэров под председательством лорда Кларендона. В Вестминстере был воздвигнут трон под балдахином для короля и приготовлены скамьи для судей; члены королевской семьи могли наблюдать за происходящим из двух скрытых лож.

    В десять часов утра началось заседание. Обвинителем выступал генеральный прокурор Финч, желавший, чтобы убийца понес наказание по всей строгости закона. Лорд Кларендон, напротив, напирал на обстоятельства, смягчавшие вину подсудимого, и прибегал к различным судейским уловкам. Так, он не позволил зачитать показания свидетелей, не явившихся в суд, не произнес заключительной речи, предоставив пэрам руководствоваться в этом деле своими соображениями, и т. д.

    Судьи удалились в отдельную комнату и совещались три часа, ибо, несмотря на их желание освободить Морли от наказания, улики против него были весьма серьезны. Пэры даже не разошлись на ланч, так что пришлось отправить в комнату, где происходило совещание, вино и бисквиты. Когда они возвратились в зал заседания, Кларендон спросил их, виновен ли Морли или нет.

    – Виновен, но в непредумышленном убийстве, – ответили двадцать семь судей. Двое пэров обвинили Морли в умышленном убийстве, но, поскольку на суде пэров не требовалось единогласия судей в квалификации преступления, лорд Кларендон признал подсудимого оправданным и приговорил его только к уплате штрафа за нарушение королевского указа о дуэлях.

    Робинсон возвратился в Тауэр без узника.

    Бромвич, не будучи пэром, провел в тюрьме еще несколько месяцев. Судьи, простившие Морли, разумеется, не могли казнить его секунданта. Начавшаяся война с Францией послужила отличным предлогом для его освобождения. Карл принял капитана на морскую службу с условием, чтобы он никогда не возвращался в Лондон.

    Второй Бэкингем

    Прекрасным майским вечером 1666 года у ворот Тауэра остановилась толпа гуляк, во главе которой был пэр Англии, известный своей безнравственной жизнью и великолепными костюмами; он потребовал Джона Робинсона и объявил ему, что предает себя в его руки в качестве королевского узника. Сэр Джон обрадовался, но не удивился: еще утром ему дали знать из таверны «Солнце», что герцог Бэкингем, обвиняемый в государственной измене и продолжительное время скрывавшийся от правосудия, обедает там с друзьями, после чего намеревается отправиться в тюрьму. И действительно, теперь он стоял перед воротами Тауэра, веселый, полупьяный, громко называя короля своим всегдашним и задушевнейшим другом.

    В четвертый раз являлся он в Тауэр. Сэр Джон был рад гостю, так как знал, что плата за него будет высокой, а надолго узник не задержится и не обременит его расходами. В любом случае господину наместнику должно было перепасть не менее двухсот фунтов.

    Лучшие комнаты в Наместничьем доме уже были готовы принять высокого гостя, который знал жилище сэра Джона не хуже, чем свое собственное.

    Хотя герцог часто сиживал в Тауэре, он всегда выходил оттуда с улыбкой на устах, словно из театра. Герцог Бэкингем был достойным сыном своего отца, и даже превзошел знаменитого родителя в умении превращать жизнь в веселый праздник. Вся жизнь его была фарсом, все его поступки представляли вереницу театральных эффектов и неожиданных катастроф, ибо второй Бэкингем был смесью противоречий. Остроумный и глупый, наглый и трусливый, преданный и коварный, он был способен на все и ни на что. Он любил сцену и актеров, в особенности актрис, в отношении которых разыгрывал роли намного фееричнее, нежели их сценические кавалеры. Никто не мог на него положиться, он клялся на ветер и писал свои обещания вилами на воде. Он никогда бы не сдержал своего обещания прийти в Тауэр, если бы его не пленила оригинальность подобной выходки.

    Десять лет прошло с тех пор, как он впервые был заключен в королевскую тюрьму – за свое единственное честное дело: женитьбу на леди Мэри, прелестной дочери лорда Ферфакса, чего ему не могло простить правительство Кромвеля.

    Находясь в годы революции в изгнании и видя свои поместья в чужих руках, двадцатишестилетний Бэкингем убедился, что сделал глупость, приняв сторону побежденных при Нэйзби. Теперь уже поздно было сражаться за парламент против короля, но можно было породниться с победителями посредством брака. При дележе конфискованного имущества эмигрантов Йоркхауз, дворец Бэкингема на Темзе, достался лорду Ферфаксу, ближайшему сподвижнику Кромвеля. Изгнанник решил получить свой дом обратно вместе с дочерью Ферфакса. Он был уверен, что ему стоит только появиться перед ней, чтобы снискать ее любовь. Разве он не первый красавец на свете? Разве титулы в Англии больше ничего не значат?

    Чтобы получить руку мисс Ферфакс, нужно было, прежде всего, вернуться в Англию. За каждым шагом Бэкингема зорко следили, и он начал с того, что открыто признался шпионам Кромвеля в своих намерениях. Это известие вызвало у лорда-протектора презрительную усмешку, а лорд Ферфакс испытал некоторый прилив гордости. Затем Бэкингем явился в Лондон инкогнито; он искусно исполнял роль знахаря, продавая целебный пластырь у церкви Святого Павла, между тем как сыщики и солдаты Кромвеля тщетно его разыскивали по всем дворцам и трущобам Лондона. Обманув всех шпионов, Бэкингем явился в дом Ферфакса, очаровал мисс Мэри, выманил благословение у ее отца и обвенчался.

    Медовый месяц молодой четы был внезапно нарушен появлением офицера, имевшего на руках приказ Кромвеля бросить Бэкингема в Тауэр. Лорд Ферфакс вступился за зятя, но Кромвель ни за что не соглашался отпустить узника (злые языки уверяли, что диктатор был зол на Бэкингема потому, что предназначал его в качестве мужа для одной из своих дочерей). После смерти Кромвеля его сын Ричард позволил молодым воссоединиться. Бэкингем пленял пуритан своей воздержанной жизнью до тех пор, пока не вернулся его старый друг Карл II; тогда он изумил всех расточительством и развратом. Он закатывал лукулловы пиры, громко хохотал в церквах и глумился над священнослужителями: приглашая их к себе во дворец, якобы для душеспасительной беседы, он заставлял их дожидаться в приемной, а сам пьянствовал и распутничал с любовницами.

    Второй раз он попал в Тауэр вследствие распри с графом Томасом Осори, одним из своих ирландских родственников. В палату лордов был внесен билль о запрещении ввоза скота в Англию из Ирландии – для защиты интересов английских лендлордов. Бэкингем, не имевший владений в Ирландии, стоял за принятие билля, но Осори, крупный ирландский землевладелец, желал продавать свой скот там, где за него дадут наивысшую цену.

    – Кто подаст голос против билля, – воскликнул Бэкингем на заседании палаты лордов, – тот докажет, что у него ирландское сердце.

    Осори принял эти слова на свой счет и отозвал обидчика в соседнюю комнату, где потребовал удовлетворения. Бэкингем поначалу только смеялся, но, когда его родственник начал горячиться, изъявил согласие проткнуть его ирландское сердце своей шпагой. Их секунданты решили, что дуэль состоится на следующее утро в Челси. Осори явился в назначенный час, но нашел в условленном месте только группу полисменов и после неприятного объяснения с ними вернулся в Лондон, уверенный, что Бэкингем подшутил над ним. Так оно и было: герцог смотрел на сцену объяснения с полисменами из окон ближайшей таверны и помирал со смеху.

    На следующий день Бэкингем встал в палате лордов и с серьезностью судьи рассказал все подробности своей дуэли с ирландским лордом. Бедный Осори, выведенный из себя насмешками, наговорил дерзостей и был приговорен пэрами к заключению в Тауэре. Затем туда же отправился и Бэкингем, чтобы оба лорда могли поостыть и успокоиться.

    Третьему заключению Бэкингем подвергся за дерзость, с которой он во время одного из заседаний палаты лордов облокотился на плечо почтенного старца, маркиза Генри Дорчестера. Дорчестер отодвинулся, а Бэкингем насмешливо спросил:

    – Что, вам неловко?

    – Да, – ответил маркиз, – и вы бы не посмели сделать это в другом месте.

    Бэкингем, стараясь быть как можно более убедительным, заверил его, что везде сделал бы то же самое.

    – Вы лжете! – воскликнул маркиз.

    Бэкингем в ответ сбил шляпу с его головы, схватил за парик и стал трепать старого вельможу перед всеми лордами до тех пор, пока лорд Манчестер не разнял их; тем временем всполошившиеся пэры послали за сэром Робинсоном с приказом заключить обоих драчунов в Тауэр.

    Узники скоро помирились и, сделав сэра Джона богаче на триста пятьдесят фунтов, покинули тюрьму. Но Бэкингем не простил королю своего заключения, так как был уверен, что Карл вступится за него в такой пустяковой ссоре. Герцог вспомнил, что один предсказатель пророчил ему королевскую корону. Почему бы и нет? Не так давно один англичанин уже сделался королем, хотя и без королевского титула. Отчего же ему не сделать того же? Король давно уже был болен. Бэкингем отправился к известному астрологу и заказал гороскоп Карла; ответ астролога гласил, что дни Стюарта сочтены. Обнадеженный этим предсказанием, Бэкингем за вином и картами стал болтать друзьям и собутыльникам о своих надеждах.

    Вскоре Карл узнал обо всем, и приказ об аресте герцога был подписан. Сержанта Джона Бэнкрофта отправили арестовать Бэкингема и доставить в Тауэр по обвинению в государственной измене. Но ни сержанту, ни мэру Лондона, ни полиции в течение четырех месяцев не удавалось поймать преступника, который, подобно блуждающему огоньку, появлялся то здесь, то там. Карл велел публиковать по всему государству приметы герцога, а переодетый Бэкингем с полным презрением к Скотленд-Ярду кутил в тавернах, шумел на улицах и под чужими именами был трижды доставляем в полицию за буйство. Сэр Джон Робинсон совсем потерял надежду когда-либо вновь увидеть его у себя, когда герцог вдруг сам отдался ему в руки.

    На другой день после добровольной сдачи Бэкингема королевский Совет собрался под председательством его величества, чтобы допросить узника. Канцлеру Кларендону и государственному секретарю Арлингтону было поручено вести допрос. Карл давно так не хохотал, как теперь, при виде комических выходок Бэкингема против своих обвинителей. Король был достаточно умен, чтобы посчитать претензии герцога на трон тем, чем они и являлись в действительности, – забавной глупостью или глупой забавой скучающего лорда.

    Прошло десять лет, и Бэкингем в пятый и последний раз был заключен в Тауэр. Он шуткой вызвал гнев короля, шуткой его умилостивил и с шуткой на устах простился с товарищами по заключению.

    – Как, вы нас покидаете? – вскричал его товарищ по заключению, граф Шефстбери, смотря из окна своей темницы на уходящего герцога.

    – Вот видите, – отозвался тот, смеясь, – такие вертопрахи, как я, не засиживаются подолгу на одном месте!

    Таким вот образом навсегда распростившись с Тауэром, поседевший буффон отправился в свой Йоркширский замок, где вскоре и закончилась его сумасбродная жизнь.

    Роджер, граф Кэстлмен

    Роджер Палмер, граф Кэстлмен, в продолжение двадцати семи лет семь раз содержался в Тауэре.

    Этот неказистый человек был ростом почти карлик. Судьба обделила его всем, что может привлечь внимание женщин, и, тем не менее, он влюбился в первую красавицу своего времени.

    Барбара Грандисон в три года осталась сиротой. Повзрослев, она превратилась в очаровательную девушку, отличавшуюся исключительной развратностью. В пятнадцать лет она уже заставляла своих любовников страдать от ее неверности. При этом она смолоду обнаружила странную склонность к уродливым мужчинам. Безобразный граф Честерфилд был ее первым любовником, но он был женат и не мог или не хотел развестись, а Барбару отнюдь не привлекала карьера содержанки. Тогда она, уловив горящий взгляд впалых глаз карлика, ответила ему ласковой улыбкой и сделалась леди Кэстлмен. Она не скрывала, что вышла замуж по расчету: муж должен был служить ей кошельком и ширмой.

    Гордый своей женой, которая обращалась с ним, как со щенком, Роджер и не притязал на многое, смотря сквозь пальцы на ее похождения. Помимо жены на него имел влияние католический священник отец Скроп, поддерживавший своего духовного сына на пути спасения и побуждавший его писать книги в защиту святой матери католической церкви, ибо у Роджера было бойкое перо и хороший слог.

    Судьбы троих людей не давали покоя Роджеру: жены, короля и Папы. Все трое нуждались в заботах, все трое были несчастны: жена была сиротой, Карл II жил в изгнании, Папу отовсюду теснили еретики. Роджер надеялся послужить всем троим, но, прежде всего, церкви.

    После свадьбы супруги Кэстлмен отправились в Голландию, к королю-изгнаннику. Карл обрадовался джентльмену с туго набитым кошельком и миледи с хорошеньким личиком. Король воспользовался и тем и другим с милостивым видом благодетеля. Роджер надеялся, что жена-католичка поможет обращению короля в истинную веру, по крайней мере настолько, насколько позволяли притязания на протестантский престол, и был настолько скромен, что Карл ревновал леди Кэстлмен ко всем, кроме ее мужа.

    Немногие женские лица сохранились на стольких портретах, как лицо леди Барбары. Ее изображали Минервой, Вирджинией, Мадонной. Пышнотелая, розовощекая, с большими выразительными глазами и жемчужными зубами, она принадлежала к тому типу красавиц, которых любил писать Рубенс. Однажды Карл встал с ней на весы, и двадцатилетняя девушка перевесила тридцатидвухлетнего короля. Пышная красавица до того пленила Карла, что даже в день своего возвращения в Лондон он бросил семейство, свиту, гостей и отправился ужинать к ней в дом.

    Роджер, столкнувшийся благодаря его величеству с некоторыми денежными затруднениями, стал хлопотать об одном доходном, хотя и грязноватом, месте при дворе – должности смотрителя тюрьмы королевской скамьи, и Карл охотно оказал ему эту милость. За ней на Роджера посыпались другие, ибо для того, чтобы дать леди Кэстлмен высокое положение при дворе, следовало возвысить ее мужа. Правда, английским пэром Роджер не стал, удовольствуясь титулом барона Палмера, графа Кэстлмена. А так как леди Кэстлмен в это время была беременной, все понимали, что эти титулы предназначались будущему сыну Карла II.

    Появление ребенка на свет вызвало семейную бурю. Роджер настаивал, чтобы он был крещен по католическому обряду; Барбара, в надежде, что король усыновит этот плод их любви, настаивала на протестантском крещении. Супруги обменялись крепкими словами, после чего Роджер затащил кормилицу с ребенком в комнату, запер их и с помощью отца Скропа сделал младенца католиком. Но леди Кэстлмен пожаловалась королю, и Карл приказал пасторам совершить обряд заново. Новая церемония, состоявшаяся в торжественной обстановке, была освящена присутствием короля, который дал ребенку имя Чарльз.

    Роджер взорвался, когда увидел, что принесенная им личная жертва послужила только вящему торжеству ненавидимой им ереси. Он затеял ссору с женой, и Барбара бежала от него к брату, захватив с собой мебель, серебро, ковры, грумов, лошадей, кучеров, слуг и оставив мужу пустой дом да связку ключей. Роджер послал неверной супруге последнее «прости», сел на корабль и уехал во Францию. Он пропадал за границей три года. Ходили слухи, что сумрачный терпеливый супруг королевской любовницы постригся в монахи.

    На самом деле Роджер посещал французские и итальянские монастыри, сочинял историю последней войны между Венецией и Османской империей и мечтал о возвращении своих соотечественников в лоно католической церкви. Затем он неожиданно явился в Англию. В своем доме он нашел второго сына, Генри, родившегося в его отсутствие и тоже окрещенного в протестантскую веру, между тем как Барбара должна была вскоре сделаться матерью третьего ребенка и, действительно, через два месяца после приезда мужа родила малютку Джорджа. Подобная плодовитость супруги заставила Роджера вновь уложить чемоданы. При посредничестве короля граф и графиня Кэстлмен заключили мировую с условием, что Роджер навсегда покинет отечество.

    Но дела религиозные неудержимо влекли Роджера обратно, и спустя полгода после торжественного обещания никогда не появляться в Англии он вновь был в Лондоне, готовя издание полемического сочинения в защиту церкви. «Апология английских католиков» была написана столь блестяще, что вызвала у протестантских читателей удивление относительно того, что папизм можно защищать настолько успешно. Появление этой книги произвело скандал в палате общин, так как многие решили, что католическая «Апология…» издана с тайного согласия короля. Депутаты постановили уничтожить вредное сочинение и потребовали от короля арестовать автора.

    Карл был зол на карлика за его не в меру шумное возвращение. Король любил спокойствие и был врагом каждого горячо сказанного слова, он недолюбливал ревность во всяком деле, как в супружестве, так и в политике. Словом, он не стал мешать заключению Роджера в Тауэр.

    Причины ареста Роджера не были точно определены; арестованный был обвинен в «великой измене», и сэру Джону Робинсону было приказано подвергнуть узника не только строгому, но и тесному заключению (на полях приказа об аресте стояла пометка, что такова воля его величества). Однако на самом деле Карл отлично понимал, насколько смешно с его стороны сажать в тюрьму мужа своей любовницы. На стенах домов уже появились пасквили в адрес его и Барбары, двусмысленные остроты передавались из уст в уста. Из угождения палате общин король заточил автора «Апологии…» в Тауэр, а затем для собственного успокоения выпустил его на свободу. Некоторую роль в его освобождении сыграла и Барбара, которая в это время приобрела неограниченную власть над Карлом. Она считала своих любовников дюжинами и называла короля Карлом Третьим, так как он занимал в ее сердце третье место после Карла Сэквила, лорда Букгурста, и Карла Гарта, экс-капитана и популярного актера. Открыто отдаваясь поэтам, пажам, актерам, солдатам и канатным плясунам, она, тем не менее, обращалась с Карлом гордо и заносчиво. Она требовала денег – и Карл тут же подписывал чек; она требовала герцогский титул – и земляничные листья тотчас осеняли ее чело; ее дети, рожденные от неведомых отцов, делались принцами и принцессами крови.

    Роджера освободили под условием пожизненной эмиграции. Он жил некоторое время в иезуитских коллегиях в Сент-Омере и Литтихе, где написал историю англо-датской войны. В общем-то, он не собирался нарушать своего обязательства, но в нем вдруг пробудилось жгучее сознание своего бесчестия. Это случилось тогда, когда постаревшая Барбара была удалена из королевской спальни на пенсион. По-прежнему чувственная и распутная, она перебралась в Париж, где нашла утешение в компании знатных молодых кутил. Роджер не захотел терпеть такого разврата и далее делить свое имя с женщиной, отдававшейся первому встречному. Он потребовал официального развода, и это вторично привело его в Тауэр.

    Папы дозволяли развод одним королям, и то только тем, которые находились вне их власти. Год проходил за годом, а дело Роджера не продвигалось вперед. Тогда он поехал в Лондон, чтобы попросить тамошних иезуитов посодействовать ему. Карл II проведал об этом и из опасения, что на бракоразводном процессе официально обнаружится его связь с Барбарой, упрятал Роджера в тюрьму.

    Второй из семи арестов не был продолжительным. Увидев, что против него сплотились все его кумиры, бывшие и настоящие: жена, король и Папа, – Роджер взял свое требование назад и после четырехмесячного заключения получил разрешение покинуть Тауэр.

    Однако десять месяцев спустя он уже вновь находился в заточении по делу о так называемом заговоре папистов. Некоторые иезуиты и католические лорды собирались на тайные совещания в таверне «Белый конь», куда частенько приходил и Роджер. За кружками эля, в облаках табачного дыма много было произнесено запальчивых речей с требованием совершения великих дел во имя святой веры, но не было сделано ничего, чтобы претворить слова в жизнь. О собраниях в «Белом коне» тотчас донесли правительству, и болтунов арестовали. Вместе с ними и Роджер снова очутился под знакомым кровом.

    В ожидании суда он написал «Компендум» – краткий обзор судебных преследований в отношении участников заговора папистов. Сочинение было напечатано и распространено во множестве экземпляров. Тем временем улик относительно злоумышления Роджера на жизнь короля не нашлось, поэтому его оправдали и выпустили.

    До нового ареста протекло десять лет. Карл II умер. Его преемник Яков II, перешедший в католичество, послал Роджера во главе посольства в Рим. Папа принял «маленького человечка» довольно холодно, посольство не удалось. Вернувшись домой, Роджер стал свидетелем отречения короля и был призван к ответственности палатой общин как враг отечества. В продолжение двух лет его четырежды заключали в Тауэр по обвинению в двойном преступлении – в поездке посланником в Рим и в непринесении присяги в качестве члена королевского Совета. Роджер оправдывался тем, что к Папе его посылал король, а присяги от него никто не требовал, но его оправданий никто не слушал.

    После своего последнего заточения он был выпущен под залог в тридцать тысяч фунтов, которые внесли за него добрые люди.

    Столично-тюремная жизнь утомила Роджера. Он покинул Лондон и поселился в Уэльсе, где, наконец, забыл и свет и жену. После его смерти поблекшая Барбара возвратилась в Англию и вышла замуж за придворного красавца Филдинга, который сразу же стал ее грабить и открыто обманывать. Он отравил ей жизнь так же, как она отравила жизнь Роджеру, и развратной старухе удалось избавиться от второго супруга, лишь уличив его в двоеженстве.

    Заключение как аргумент вероучения

    1667 год был «постыдным годом» царствования Карла II, когда союзная датско-голландская эскадра ворвалась в Темзу и Медуэй, взяла Ширнес, сожгла Чатем и врасплох напала на королевский флот.

    Истинным виновником случившегося был Яков, герцог Йоркский, брат короля и наследник престола, чье безобразное управление морским ведомством и привело к позорному поражению. Но его никто не смел обвинить. Между тем требовалось найти козла отпущения. Им стал вице-адмирал Уильям Пенн.

    Этот офицер действительно проявил гораздо больше энергии в достижении пэрства, нежели в обороне берегов Англии от вторжения врага, и был занят в основном тем, что наживал деньги и скупал земли, чтобы иметь возможность поддержать свое достоинство пэра. Между тем его сын, Уильям Пенн-младший, размышлял о вещах менее преходящих. В обществе молодых людей его возраста он посещал сектантские проповеди и целиком препоручил свою душу заботам квакера Томаса Лоу. Отец вызвал его к себе, назвал подобное времяпрепровождение сумасшествием и назло Томасу Лоу повез своего отпрыска в театр смотреть «Веселую команду». Однако комедия не помогла, и тогда вице-адмирал отправил сына во Францию, рассчитывая, что при дворе «короля-солнца» он быстро отвыкнет от пуританских замашек. И в самом деле, казалось, он не ошибся в расчетах. Молодые годы взяли свое, юноша научился шпагой защищать свою честь и любезным обхождением покушаться на честь придворных красавиц. Он возвратился домой модным джентльменом, жаждущим военных подвигов. Кстати для него вспыхнуло восстание в Ирландии, при подавлении которого он отличился так, что получил под команду полк. Однако в это самое время он снова повстречался с Лоу и по старой привычке отправился слушать его проповедь. На этот раз переворот в его мыслях был решительный и полный. Юный полковник, для которого предприимчивый вице-адмирал добивался баронства, отказался от всяких титулов и объявил, что не намерен снимать шляпы ни перед кем, даже перед королем.

    Как раз в это время началось расследование о поражении королевского флота. Пенна-старшего обвинили в том, что он не уничтожил голландскую эскадру. Вице-адмирал сослался на приказ герцога Йоркского не вступать в бой. Яков отрицал наличие подобного приказа. В конце концов, палата общин решила оставить дело без последствий. Но государственный секретарь Арлингтон был другого мнения. Чтобы очистить Якова, нужно было обвинить Пенна; но за невозможностью арестовать отца Арлингтон решил посадить в тюрьму его сына, отказывавшегося обнажить голову перед его величеством.

    Юный квакер сам сделал шаг навстречу желанию Арлингтона. Незадолго перед тем у него состоялся публичный диспут с Томасом Уинсентом, пастором церкви Святой Марии Магдалины. Отрывочный отчет об этом диспуте был собран младшим Пенном в книжицу под заглавием «Потрясенный фундамент на песке», которая, как и большинство подобных памфлетов религиозного содержания, была напечатана без официального разрешения. Последователи англиканской церкви сочли ее богохульной, в результате чего издатель книги был арестован. Как только Пенн-младший узнал об этом, он явился к Арлингтону и объявил о своем авторстве. Государственный секретарь тут же сдал его под стражу и отправил в Тауэр.

    Правда, существовала одна загвоздка: Пенн-младший очутился в тюрьме пленником не короля, а государственного секретаря, в обход письменного предписания об аресте или законного обвинения. Причастные к этому произволу люди могли поплатиться за свои действия перед судом. Поэтому сэр Джон Робинсон пребывал в затруднительном положении, так как при всем желании угодить государственному секретарю он отнюдь не былт расположен рисковать своим состоянием и своей свободой. Наместник Тауэра обязан был действовать только по предписанию короля, передаваемому ему через генерального прокурора. Поразмыслив, сэр Джон потребовал от Арлингтона законного постановления о содержании узника в Тауэре.

    Теперь уже государственный секретарь был склонен полагать, что немного погорячился. Ему предстояло уговорить короля оправдать задним числом арест Пенна, без чего Арлингтон мог считать себя погибшим человеком.

    Арлингтон на людях был степенным, скучным вельможей; но в кабинете Карла, среди болонок, шутов и наложниц, он играл роль арлекина. Он весьма удачно пародировал походку и голос многих придворных, лаял, гоготал по-гусиному и такими-то вот шутовскими кривляньями и приобрел расположение короля. Теперь он очень смешно поведал королю о своем свидании с Пенном, и Карл взялся отстоять государственного секретаря от чересчур ретивых законников. Но для этого нужно было найти серьезный предлог для заключения Пенна в Тауэр. Арлингтона озарила счастливая мысль. По своей должности он считался также защитником веры и был обязан блюсти чистоту христианского учения. И вот он решил обвинить автора «Потрясенного фундамента…» в богохульстве и арестовать его в качестве преступника против короля, но не как главы государства, а как главы церкви.

    Вследствие такого поворота дела Карл «по своей доброй воле и по собственному почину» велел занести в журнал королевского Совета высочайшее одобрение действий лорда государственного секретаря и предписал сэру Джону Робинсону подвергнуть узника строгому заключению. Арлингтон и сэр Джон вздохнули свободнее.

    Пенну не позволяли видеться с друзьями и родственниками, писать письма и самому заботиться о своем содержании. Зима в тот год стояла суровая, снег покрыл землю толстым слоем, в заводях Темзы громоздились льдины, и узник замерзал в своем сыром, неотапливаемом помещении. Ему передали слова лондонского епископа Хэмфри Генчмана: «Пенн либо отступится от своего учения, либо умрет в темнице».

    – Ладно, – сказал Пенн и, после некоторого размышления, добавил: – Жаль, что они не сказали мне этого с самого начала, а то ожидание скорого освобождения затормозило кое-какие дела.

    Затем он обратился к слуге:

    – Ты можешь передать отцу, который, верно, спросит обо мне, эти слова: прежде чем я хоть на йоту отступлюсь от своих убеждений, темница послужит мне могилой. Мне бояться нечего: Бог рассудит правых и виноватых.

    Пенна должны были наказать согласно духовному уложению о религиозных преступлениях. Но как было доказать его богохульство? И по закону, и по распространенному в обществе представлению богохульством признавалось издевательство над Богом, нечестивые намеки на Святую Троицу и т. п. Ничего подобного не было в «Потрясенном фундаменте…», написанном в строгих правилах благочестия, за исключением разве что нескольких выпадов против оппонента. Но одним из главных утверждений Пенна было отрицание равного достоинства Иисуса Христа с Богом Отцом, а отрицание единства Троицы могло быть признано англиканской церковью богохульством.

    Желая сложить с себя дальнейшую ответственность, Арлингтон добился от королевского Совета постановления, которым расследование дела и вынесение обвинительного приговора препоручалось духовному суду под председательством епископа Лондонского. Но Генчман старался не вмешиваться в это дело, чтобы не уронить авторитета церкви преследованием члена секты, которую никто официально не запрещал.

    Таким образом, Пенн продолжал томиться в Тауэре без судебного постановления. Отец хлопотал за него – и вот в его темнице появились бумага, перья, чернила и посетители. В то же время Уинсент и другие его оппоненты писали против узника памфлеты, называя его «богохульником, соблазнителем и социанистом». Эти сочинения также выходили без официального разрешения, но их авторов никто не преследовал и не сажал в Тауэр.

    Пенн в темнице старательно изучал Библию и предавался размышлениям о высших предметах – о любви к Богу, о пользе страданий и т. д. Плодом этих занятий стало его знаменитое сочинение «Нет креста, нет короны», в котором он яркими красками изобразил испорченный мир: развращенное светское общество и гордое, самодовольное духовенство. «Нам нужно самопожертвование, – писал он. – Делать добро, терпеть причиняемое нам зло – вот наши главные добродетели» – и в подтверждение своих слов приводил изречения знаменитых людей – философов, мудрецов, поэтов и героев всех времен.

    Вереница тоскливых дней и ночей не сломила его. Он говорил: «Они во мне ошибаются. Что мне их угрозы! Пусть узнают, что я в силах перенести их злобу». Наконец Уильям Пенн-старший тронул сердце короля, и Карл, утомленный всей этой историей, отправил к заключенному своего капеллана и знаменитого богослова Эдварда Стиллингфлита, которому было поручено добиться от узника признания его вины, что послужило бы поводом для его освобождения.

    Но Пенн с Библией в руках смело отстаивал свои верования перед человеком, которого называли великим и который громил в диспутах самых красноречивых иезуитов, анабаптистов и прочих сектантов всех родов и оттенков. Пенн не мог состязаться с ним в учености, но главный его довод был неотразим.

    – Скажите королю, – говорил он Стиллингфлиту, – что я считаю Тауэр самым плохим аргументом на свете.

    При вторичном посещении капеллан изменил тактику. Он привез Пенну свои сочинения, которые развеяли в голове упорного квакера последние сомнения относительно единства Троицы и божественности Иисуса Христа. Пени написал брошюру, где изложил свои новые взгляды по этому предмету. Стиллингфлит донес королю об исправлении узника, и Карл подписал указ о его освобождении.

    Похититель королевских сокровищ

    За свою долгую, бурную жизнь полковник Блад проявил себя человеком разнообразных способностей и, словно змея, не раз сбрасывал с себя кожу. Он родился в кузнице, получил воспитание в военном лагере и ораторствовал на сектантских сходках; попеременно ремесленник, солдат и проповедник, он был мастер на все руки. Подобно многим своим соотечественникам-ирландцам, Блад сначала воевал за Карла I, потом за Кромвеля и, наконец, опять за короля, никогда не оставаясь внакладе. В годы Реставрации страх потерять приобретенные у эмигрантов земли, на которые претендовали прежние владельцы, толкнул его в ряды заговорщиков против Карла II.

    Блад был из тех людей, для которых убийство является простым движением руки. Много шума наделало его покушение на герцога Ормонда. Будучи лордом-наместником Ирландии, Ормонд способствовал передаче конфискованных революционным правительством земель их законным владельцам. В числе пострадавших от действий герцога был и Блад, который поклялся лично вздернуть своего обидчика. Несколько лет спустя, когда Ормонд был отозван в Англию, Блад попытался привести свою угрозу в исполнение. Вместе со своим сыном, зятем Хантом и одним ирландцем-великаном он однажды вечером подстерег экипаж герцога у ворот его лондонского дома. Вытащив Ормонда из кареты и привязав его к спине великана, похитители поскакали к Гайд-парку. Герцога спасла чистая случайность. Блад оторвался от сообщников, чтобы своими руками приготовить в Гайд-парке виселицу для Ормонда; между тем герцог сумел скинуть великана вместе с собой с лошади на землю. Между ними завязалась борьба (они были привязаны спинами друг к другу); в это время подоспела домашняя прислуга герцога с факелами, кочергами и дубинками и спасла своего господина.

    Блада разыскивали, но как-то очень вяло. Говорили, что он пользуется покровительством влиятельных лиц при дворе, в числе которых называли второго Бэкингема и леди Кэстлмен, имевших личные счеты с Ормондом. Во всяком случае, Блада привело в Тауэр не это, а другое, более романтическое преступление – он покусился на главную сокровищницу королевства.

    Возле южной стены церкви Святого Петра в Тауэре стоит памятник Тэлботу Эдвардсу, хранителю королевских сокровищ. Этот человек заслужил вечную славу на восьмидесятом году жизни. У Эдвардса был сын, которого он в скором времени ожидал из Фландрии. Дочь, родившаяся уже тогда, когда хранитель сокровищ переступил порог пятидесятилетия, жила с ним в Тауэре; кроме нее в доме Эдвардса проживали старуха жена и служанка. С разрешения сэра Джилберта Тэлбота, смотрителя королевских регалий, Эдвардс имел в своем ведении ключи от сокровищницы и за известную плату пускал охотников полюбоваться зрелищем короны, скипетра и державы, так как выплата жалованья чиновникам постоянно задерживалась. Вырученные деньги Эдвардс и сэр Тэлбот делили между собой.

    Дом Эдвардса располагался в малолюдной части Тауэра; часовых поблизости не было; в самом доме на стене висела пара пистолетов, но, кажется, больше для украшения.

    Однажды к нему постучался деревенский пастор, сопровождаемый женой, и с улыбкой спросил, нельзя ли им посмотреть на королевские сокровища. Эдвардс пригласил их войти и отвел в хранилище. Зрелище королевской короны настолько потрясло нервы жены пастора, что ей сделалось дурно, и миссис Эдвардс повела ее в свою комнату. Пастор – дородный, осанистый человек с широкой грудью и лицом, обезображенным оспой, – остался беседовать с Эдвардсом.

    Хранителю понравились провинциальные гости, поэтому он радушно встретил пастора, который явился вновь дня через четыре, чтобы передать миссис Эдвардс перчатки от своей благодарной супруги. Затем священник стал захаживать запросто и день ото дня все более привязывался к старой чете. Наконец он сделал Эдвардсам предложение. Они хранят в доме еще одно сокровище – хорошенькую дочку, а у него имеется красавец племянник, молодой человек с состоянием, дающим двести – триста фунтов в год. Нельзя ли их поженить? Эдвардс пригласил пастора остаться обедать, чтобы обговорить дельце. После трапезы он показал гостю весь свой дом, причем пастору весьма приглянулись пистолеты на стене, и он, во что бы то ни стало, желал сторговаться насчет них. Прощаясь, они назначили день, когда пастор должен был привести своего племянника на смотрины.

    В назначенный час пятеро всадников подъехали к пристани Святой Екатерины, расположенной перед Железными воротами Тауэра. Один из них был «пастор» – полковник Блад; другой – его ближайший подручный Эдвард Парат, некогда служивший в армии Кромвеля и называвший себя по старой памяти лейтенантом Паратом; третий всадник был Томас Хант, зять Блада, участвовавший в покушении на герцога Ормонда; четвертый был мастеровой; а пятый, молодой парень, предназначался на роль жениха. Все пятеро были вооружены шпагами, скрытыми в тростях, острыми кинжалами и пистолетами. Каждый знал свои обязанности: «жених» должен был стоять у двери и подать сигнал в случае опасности; Ханту поручили держать лошадей на пристани, а Блад, Парат и мастеровой должны были проникнуть в сокровищницу. С собой они прихватили подпилки, молотки и клещи, так как намеревались разломать корону, скипетр и державу на части, чтобы с большим удобством скрыть их в глубоких карманах своей одежды.

    В доме Эдвардса находился сам старый хранитель и четверо женщин (в этот день ожидали приезда молодого Эдвардса, поэтому в дом пришла еще невестка хранителя). Женщины прихорашивались наверху, так что старик встретил гостей один и пригласил войти. Блад извинился за «жену», которая, по его словам, вот-вот должна была подойти, и попросил Эдвардса пока что показать его друзьям королевскую корону. Хранитель отвел гостей в сокровищницу и запер за собой дверь. В это время ему заткнули рот, накинули на голову плащ и приставили к горлу нож. Несмотря на это, старый служака попытался сопротивляться, и тогда грабители ударами молотков повергли его наземь. Блад объявил, что оставит ему жизнь, если он будет молчать, но двое других в исступлении продолжали бить старика молотками, пока в нем не исчезли признаки жизни.

    – Ручаюсь, что он умер, – сказал Парат, наклонившись над телом.

    В борьбе со стариком прошло несколько минут, которые спасли государственные сокровища. Блад только что спрятал корону в карман своего камзола, Парат засунул державу в широкие штаны, а мастеровой подпилком работал над скипетром, как вдруг снаружи раздался сигнал об опасности. Случилось то, что часто происходит в книгах и на экране, но редко в жизни: молодой Эдвардс приехал как раз вовремя.

    – Что вам нужно? – спросил его «жених», стоявший у дверей дома. Эдвардс окинул его удивленным взглядом и, не удостоив словом, вошел в дом. Его прибытие изменило ход событий. Схватив сокровища, трое грабителей завернулись в плащи и поспешили к выходу. В эту минуту старый Эдвардс пришел в чувство и поднял такой крик, на который сбежалось все семейство. А когда мисс Эдвардс увидела бегство своего «жениха», она выскочила из дома и завопила:

    – Корона похищена!

    – Измена! Держи! – сразу же раздалось со всех сторон. Какой-то пастор, быстро шедший с двумя спутниками к воротам крепости, тоже во всю глотку заорал:

    – Держи мошенников!

    Караульные потеряли голову и видели вора в каждом бегущем человеке; они чуть не застрелили гарнизонного капитана Бекмана, выскочившего на улицу без мундира, но, к счастью, вовремя признали в нем своего командира.

    Блад с сообщниками направился к подъемному мосту. Часовой не пропустил их, и тогда Блад, вытащив из-за пояса пистолет, уложил его на месте. Другой караульный, стоявший неподалеку, в испуге не препятствовал грабителям выйти из Тауэра. На пристани уже скопилась толпа любопытных, и Блад смешался с ней. В эту минуту из ворот крепости выбежал Бекман.

    – Держи его! – отчаянно завопил он, указывая на Блада.

    – Кого, пастора? – недоумевали в толпе.

    Но тут нервы Блада не выдержали, и он разоблачил себя. Выхватив второй пистолет, он выстрелил в Бекмана. Пуля пролетела мимо; мгновение спустя капитан настиг преступника и схватил его за горло. Завязалась отчаянная борьба, корона Англии покатилась в грязь, причем несколько бриллиантов выпало, и некоторые из них впоследствии так и не нашлись. На помощь Бекману подоспели солдаты. Наконец Блад подчинился силе и, оглядываясь по сторонам на зевак, заявил с задорным ухарством:

    – А важную я задумал штуку? Жаль, что она не удалась!

    Его тотчас отвели в Тауэр.

    Парата задержал какой-то лакей: лейтенант оказался не под стать полковнику. Державу нашли при нем слегка поврежденной: один рубин выпал из нее и затерялся в складках Паратовых штанов. Грабителя также доставили в Тауэр.

    Хант в поднявшейся суматохе улизнул; вскочив на коня, он скрылся в лабиринте лондонских улиц и переулков. Но горе-злоумышленник настолько обезумел от страха, что мчался напролом; в одном месте он наскочил на столб, перевернул чью-то телегу и в качестве нарушителя спокойствия был отведен в участок. Великодушный судья Смит хотел было уже отпустить его на все четыре стороны, когда до него дошла весть о краже королевских сокровищ. Повнимательнее присмотревшись к задержанному, судья Смит на всякий случай отправил его в Тауэр и, как выяснилось, не ошибся.

    «Жениху» и мастеровому счастье тоже не улыбнулось.

    Все были уверены, что Блада вскоре отправят на плаху. Но вместо этого его отвезли в Уайтхолл. Почувствовав, что игра еще не кончена, Блад, идя по коридорам дворца, принял самый отчаянный вид. «Этого злодея не повесят», – шептали за его спиной пажи и придворные. Все знали, сколько друзей среди сильных мира сего имелось у полковника. Некоторые высказывали подозрение об их участии в ограблении.

    Посылая за Бладом, Карл II сказал, что им движет любопытство взглянуть на самого дерзкого разбойника Англии и послушать рассказ о его преступной жизни. Карл начал допрос с дела о покушении на герцога Ормонда. Был ли Блад зачинщиком заговора? Полковник отвечал утвердительно. А как зовут его соучастников? Ответ Блада гласил, что он «никогда не выдаст друзей, так же как никогда не отречется от собственного преступления ради спасения жизни».

    Король перешел к вопросам, ближе касавшимся его самого. Шпионы доносили, что Блад был готов пустить пулю в лоб самому королю. Незадолго перед тем был арестован некий Джон Аткинсон, который возглавил несколько фанатичных сектантов – квакеров и анабаптистов, составивших план убийства короля, герцога Йоркского, лорда-канцлера и других вельмож. Блад принимал участие в этих совещаниях. Заговорщики решили снять несколько домов рядом с Тауэром и Уайтхоллом и стрелять в короля и его свиту с крыш. Аткинсон был схвачен, но упорно молчал. Может быть, полковник объяснит подробности заговора?

    Блад без запинки отвечал, что действительно принадлежит к числу людей, поклявшихся убить короля. Однажды он даже был близок к успеху. Он заметил, что король, любивший плавать, почти ежедневно в течение лета отправлялся купаться вверх по Темзе, к Челси-Рич. Это было уединенное местечко, поросшее ивами. По словам Блада, он, укрывшись в кустарнике и держа наготове заряженное ружье, поджидал там короля. Но когда Карл очутился в воде под его прицелом, величие венценосца победило убийцу: сердце его дрогнуло, и рука опустилась; им овладел такой страх, что он раскаялся в своем грехе, отрекся от клятвы и уговаривал своих друзей также отказаться от заговора. Говорил ли Блад правду или врал напропалую, неизвестно. Но Карлу его рассказ пришелся по душе. Приятно, когда твое величие спасает тебе жизнь. На вопрос, что он думает о своем нынешнем положении, Блад отвечал, что он в руках правосудия и знает, что заслужил смерть, однако лично за себя не боится. Все его опасения касаются исключительно особы его величества! Ведь несколько десятков людей, настолько же отчаянных, как он, связаны клятвой убить любого, кто причинит вред одному из них. Эта клятва подвергает его величество и его советников ежедневной опасности. Есть лишь одно средство спасти драгоценную жизнь короля: его величество должен помиловать наиболее честных из преступников и воспользоваться их услугами. Простив одних, он этим обяжет других. Теперь король узнал, что они за люди, и он, полковник Блад, отвечает головой, что они сделаются такими же ревностными слугами престола, как и он сам.

    Карл согласился с его доводами и объявил, что Блад, Аткинсон, Парат, Хант и прочие заговорщики должны быть освобождены из Тауэра. Всеобщее изумление увеличилось, когда герцог Ормонд, имевший право требовать суда над Бладом даже несмотря на королевское помилование, отказался от судебного преследования.

    – Если его величество может простить ему похищение своей короны, то я, конечно, могу простить ему покушение на мою жизнь, – заметил герцог.

    Полковник переехал из Тауэра во дворец. Ему назначили жалованье в пятьсот фунтов – никто не знал за что; он жил почти в королевских покоях и обедал с придворными, в обществе лорда-казначея и иностранных послов. Блад пользовался дружбой леди Кэстлмен и других влиятельных особ, и вскоре стало известным, что этот разбойник может оказывать при дворе протекцию более значительную, чем иные герцоги и графы.

    Тайна его помилования так и осталась тайной.

    Рэйхаузский заговор

    В последние годы царствования Карла II недовольство вигов и диссидентов[23] приняло форму мятежа, известного под названием Рэйхаузского заговора. По сути, это было два заговора, объединенные на суде в один. В первом принимали участие государственные люди и философы: герцог Джеймс Монмут, старший из многочисленных незаконных сыновей, признанных Карлом II; граф Артур Эссекс; лорд Томас Говард, внук леди Суффолк; лорд Уильям Рассел; лорд Форд Грей, Элджернон Сидней, Джон Гэмпден. Их цели были различны: одни просто требовали созыва парламента, чтобы надавить на короля; другие мечтали об основании на брегах Темзы некой справедливой республики.

    Ко вторым принадлежали люди низкого происхождения – фермеры, столяры, виноторговцы, скототорговцы, содержатели таверен, члены разных сект, а также бывшие республиканцы и круглоголовые. Они вынашивали замыслы истребления королевской семьи и основания на месте нечестивого государства царства святых.

    Первая группа заговорщиков не была заговорщиками в собственном смысле этого слова. Они действовали более-менее открыто, и опасаться их мог не столько Карл II, сколько герцог Йоркский, так как они были не прочь после смерти короля передать престол герцогу Монмуту. Их пути с группой цареубийц пересеклись случайно, или, вернее, их сблизили искусственно.

    Трое людей руководили покушением на жизнь короля. Все они принадлежали к подонкам общества, хорошо знали друг друга и были уверены если не в верности, то в подлости своих товарищей. Первым из них был ирландский офицер Рамзей, разоренный и опозоренный герой таверен. Второй, Вест, некогда был адвокатом, а ныне – красноречивым болтуном, разглагольствовавшим днем и ночью об истреблении Ахава отродья.[24] Третий, Фергюссон, превосходил в низости первых двух. Великий сатирик Драйден заклеймил его именем Иуды: «Иуда, платящий пошлину изменника; Иуда, достойный древа своего тезки».

    Этот шотландский проповедник, давно утративший и сан и веру, проповедовал Слово Божье в тавернах и писал памфлеты; он продавал свое перо всем партиям, собирая свои скудные серебреники. Участвуя в разных заговорах, он толкал на гибель других, а сам всегда выходил сухим из воды. Современники полагали, что Фергюссон обеспечивал себе безопасность доносами на своих товарищей тому самому правительству, против которого он якобы боролся.

    Заговорщики привлекли на свою сторону Ричарда Румбольдта, который некогда служил офицером в армии Кромвеля. Человек старого закала, прошедший сквозь огонь десятков сражений, стоявший на часах возле королевского эшафота, Румбольд после Реставрации бросил оружие и занялся фермерством. Однако, оставшись республиканцем в душе, он всегда готов был восстать против такого короля и такого двора.

    Румбольдт был нужен заговорщикам потому, что он владел Рэйхаузом – фермой, стоявшей возле дороги, ведущей из Ньюмаркета в Лондон. В это время король пребывал в Ньюмаркете и через неделю должен был возвратиться в столицу в сопровождении немногочисленной свиты – дюжины всадников, не более. Так что же могло помешать решительным людям напасть на него в дороге и избавить Англию от нечестивого тирана? Рэйхауз, огороженный высоким забором и окруженный рощей, представлял собой отличное место для засады, в которой мог легко укрыться целый конный отряд.

    Румбольдт предоставил свой дом в распоряжение заговорщиков. Одному из них было поручено перегородить дорогу телегой при появлении королевского эскорта; остальные разделились на два отряда: первый должен был открыть огонь из дома, в то время как другой, состоявший из кавалеристов, – окружить короля и его свиту и покончить дело в рукопашной.

    Полагали, что пожар в королевской конюшне Уайтхолла спас Карла и его брата, решивших вернуться в Лондон несколькими днями ранее ожидаемого заговорщиками срока. Но, кроме того, у короля имелись превосходные шпионы, так что спустя некоторое время верхушка заговорщиков, за исключением Фергюссона, была арестована.

    Лорды-виги были совершенно непричастны к покушению, но жестокая ловкость королевских судей сумела замешать их в это дело. Нескольких из наиболее видных оппозиционеров арестовали и заключили в Тауэр. Граф Эссекс не то покончил самоубийством, не то был убит в своей темнице. Лорд Рассел 21 июля 1683 года взошел на эшафот. Из остальных двенадцати знатных узников, заключенных в Тауэр по делу о Рэйхаузском заговоре, мы остановимся лишь на Элджерноне Сиднее, имя которого навсегда останется в истории английской мысли.

    Сидней напоминал своим соотечественникам античный образец гражданских добродетелей. Художники изображали его в тоге и сандалиях греческого философа, а поэты приписывали ему эллинскую мудрость и римскую храбрость. Действительно, любовь к родине доходила у него до страсти. Но он вовсе не был римлянином, язычником в английском костюме; его патриотизм был патриотизмом британца, а высшей целью на земле он считал христианскую жизнь.

    Элджернон принадлежал к известному и знатному роду. Отец его, Роберт Сидней, умный и образованный человек, свободно говорил и писал по-французски, по-итальянски и по-испански; мать, леди Дороти Перси, была дочерью Вещего графа. Получив воспитание, приличное наследнику столь славного дома, и усовершенствовав его чтением, размышлениями, разносторонним общением и путешествиями, Сидней накопил драгоценный запас наблюдений. В двадцать лет он уже успел повидать Париж, Рим и Рейнсберг, побеседовать с герцогом Ришелье и Папой Урбаном; его храбрость при подавлении ирландского восстания за семь недель произвела его из капитанов в полковники. Во время одной атаки он упал вместе с лошадью, тяжело раненный, и непременно изошел бы кровью или попал в плен, если бы не один солдат, который, рискуя жизнью, отнес его в тыл. «Как тебя зовут, храбрец?» – простонал раненый. «Извините, сэр, я это сделал не для награды», – ответил солдат и ускакал на поле битвы. Сидней так и не узнал имени своего спасителя.

    Во время революции он сражался на стороне парламента, и на его знамени было начертано: «В моей груди – святая любовь к отечеству». Победив короля, он не захотел сесть на скамью его судей. Работая в государственном Совете, Сидней многое сделал для укрепления английской армии и флота. Оставаясь честным человеком, он не раз решительно восставал против беззаконий Кромвеля, как ранее против произвола Карла I.

    Диктаторские замашки лорда-протектора заставили Сиднея покинуть Англию, и пока Кромвель властвовал, он большую часть времени проводил в Гааге, где беседовал с великим пансионарием[25] де Виттом, изучал Мильтона и Библию. В короткое правление Ричарда Кромвеля он вновь занял место в парламенте, ораторствовал в пользу республики и принял место посланника в Швеции и Дании. Реставрация потрясла его республиканскую душу, и он вновь сделался эмигрантом. Живя попеременно в Дании, Германии и Италии, он, однако, нигде не забывал о родине и писал: «Если бы можно было хранить ее в принципах свободы и гражданской доблести, Англия была бы самой славной страной в мире». В продолжение семнадцати лет он влачил свое добровольное изгнанничество, и только смерть отца заставила его вернуться в Лондон. В это время Сиднею перевалило за шестьдесят, воинственные дни его прошли, он взялся за перо. Поселившись в своем доме на Джермин-стрит, он готовил трактат для друзей свободы. В дом его протоптали тропинку граф Эссекс, лорд Рассел и герцог Монмут, а в парламенте виги считались с его мнением по тому или другому вопросу.

    Сидней обедал, когда королевский офицер принес приказ о его аресте. Все его бумаги были опечатаны, и он никогда не получил их назад.

    В королевском Совете ему не могли предъявить никакого обвинения, и, тем не менее, он был заключен в Тауэр. На другой день все его имущество было конфисковано, у него отняли даже белье. К Сиднею никого не допускали, и его французский лакей Жозеф Дюка с трудом выпросил позволение прислуживать своему господину.

    Между тем судьи рылись в его бумагах, чтобы найти хоть какие-нибудь улики против него, и наткнулись на одну рукопись. В 1680 году, когда издание памфлетов и газет было объявлено противозаконным деянием, а король отказался принимать прошения о созыве парламента, в свет вышла брошюра «Патриаршество, или Природная власть короля». Ее автором был Роберт Филмер, один из тех роялистов, у которых понятия о королевской власти простираются далее, чем у самих монархов. По мнению Филмера, первородный грех и свобода означают одно и то же. Цель его книги заключалась в том, чтобы спасти королей от постыдного учения, проповедуемого богоотступниками-республиканцами, – что людское стадо имеет право судить помазанников Божьих. Подобно тому, как Адам – первый отец и первый король – не был обязан своей властью Каину, Авелю и Сифу, как израильские цари не знали над собой никаких законов, кроме закона Божья, так и современные короли являются абсолютными владыками своих подданных, подсудными одному Всевышнему.

    Эта книга стала при дворе политической Библией, и, конечно, Сидней не мог оставить ее без возражений. Часто бывает так, что незначительные книжонки вызывают великие возражения. Так случилось и на этот раз. В «Беседах о правительстве» Сидней разнес в пух и прах библейскую аргументацию Филмера о тождественности родительской и королевской власти. Он также не оставил камня на камне от теории наследования власти при помощи права первородства, якобы освященной Божественным авторитетом. Сидней показал, что право первородства не имеет никакого обоснования в Библии: Адам передал свою власть младшему сыну; также поступил и Ной; ни Авраам, ни Исаак, ни Моисей, равно как Давид и Соломон, не были первенцами. Следовательно, передача власти старшему сыну – установление людское, но никак не Божественное. Двенадцать английских королей вообще являются самозванцами, писал Сидней, так что современная королевская власть не имеет под собой никакого высшего авторитета. Безжалостная логика Сиднея, развеяв богословские хитросплетения, очертила подлинную философию государства и права в следующих словах: «Человек по природе свободен, лишить его этой свободы нельзя без причины, и отказывается он от свободы или от части своей свободы только для приобретения какого-нибудь большего блага». Оставив в покое древних евреев, греков и римлян, он проиллюстрировал свои доводы из истории англичан, датчан и швейцарцев.

    Вывод Сиднея гласил: у королей нет другой власти, кроме той, которую им дает закон. За это ныне очевидное для всех положение Сидней поплатился головой.

    Прошло четыре месяца, прежде чем Карл II продолжил расправу над участниками Рэйхаузского заговора. За это время многие товарищи Сиднея воспользовались правами Habeas Corpus act и были выпущены на поруки. Однако его продолжали держать в тюрьме и допрашивать. Сидней отказывался отвечать на вопросы и просил только предъявить ему обвинение.

    – Вы, кажется, ищете улик и стараетесь выманить их из моих собственных уст, – говорил он судьям, – но предупреждаю вас, что от меня вы этого не добьетесь.

    Действия правительства в отношении Сиднея нельзя назвать иначе, как юридическим убийством по всем правилам закона. Главная трудность заключалась в подборе присяжных, и их выискивали не в Лондоне, а в графствах, из числа отъявленных мерзавцев. Обвинительный приговор, составленный против Сиднея, представлял собой верх искусства крючкотворства и лжи. Подсудимый обвинялся в попытках отвратить любовь подданных от их природного государя и нарушить общественное спокойствие, в стараниях возбудить войну против короля, низвергнуть правительство и лишить его величество короны и жизни – все это при помощи неопубликованной революционной книжки.

    7 ноября Сидней предстал перед судом. Прослушав пункты обвинения, он заявил, что не станет возражать против подобного вздора. Двенадцать свидетелей опровергли возведенные на него обвинения, не был доказан ни факт издания рукописи, ни даже авторство Сиднея. Однако присяжные, посовещавшись для виду с полчаса, вернулись с обвинительным актом. Сидней не изменился в лице. Не как римский стоик, а как христианский мученик, он отвел взор от презренных судей и произнес молитву:

    – Освяти же, Господи, эти страдания, освяти истиной Твоей, да не будет этому народу смерть моя во осуждение, не осуди великого города, по которому поведут меня на место казни.

    Прокурор прервал эту молитву с наигранным беспокойством о том, не повредились ли умственные способности осужденного. Сидней обратился к нему:

    – Милорд, троньте мой пульс и убедитесь, что я нисколько не взволновался. Благодаря Богу я еще никогда не чувствовал себя лучше.

    Его отвезли назад в Тауэр. В эти последние дни Сидней написал апологию своей жизни. Через две недели после вынесения приговора его казнили. На эшафоте он сказал: «Я знаю, что Спаситель мой жив», – но отказался от священника и предсмертной молитвы. Он был уже наедине с Богом.

    – Я умираю за наше Старое Дело, – были последние олова этого борца за английскую свободу.

    Герцог Джеймс Монмут

    Незаконнорожденный, но признанный сын Карла II и Люси Уолтерс надеялся когда-нибудь взойти на престол. Карл познакомился с этой смуглой красавицей, уроженкой Уэльса, в эмиграции, в Гааге, и вступил с ней в связь. Люси родила ребенка, который получил имя Джеймса Крафта. Многие сомневались, что отцом Джеймса является король, так как Люси имела еще несколько любовников помимо Карла, но так или иначе Карл признал мальчика своим сыном и питал к нему нежную любовь до самой смерти.

    Став королем, Карл II пожаловал Джеймсу Крафту титул герцога Монмута и женил его на богатой и знатной леди Анне Боклей. Признанный королевский бастард сделался первым лицом при дворе, и многие стали смотреть на него как на наиболее желанного наследника престола, ибо брата короля Якова недолюбливали из-за его симпатий к католичеству. Благодаря такому настроению умов герцог Монмут стал вести себя как принц Уэльский. Он носил пурпур, принадлежавший по праву одним принцам крови, и не снимал шляпы перед королем вместе с членами королевского семейства. Хотя герцог Монмут был легкомысленный и пустой человек, некоторые его качества бросались в глаза и обеспечивали ему популярность. Он обладал приятной внешностью, бархатным голосом, открытыми, располагавшими к нему манерами, был отлично сложен и доказал личную храбрость в войнах на континенте (его возвращение в Лондон после того, как он возглавил английские войска, посланные на помощь Людовику XIV, стало грандиозным торжеством). Он сам или его сторонники сочинили целую историю, оправдывавшую его притязания на престол. Говорили, что Карл II и Люси Уолтерс вступили в тайный брак и что брачный контракт хранится в «черной шкатулке» в кабинете Карла.

    Этими слухами воспользовались виги, считавшие, что лучше выбрать королем человека, не имеющего полных прав на корону, так как он будет всячески печься об общественном благе для сохранения своей власти. Начертав имя Монмута на своем знамени, они внесли в парламент закон, которым предполагалось лишить прав на престол всех членов королевского дома, исповедующих католичество. Карл II воспротивился принятию этого закона, но с этого времени герцог Йоркский, против которого, собственно, и был направлен законопроект, возненавидел Монмута и стал смотреть на него как на опасного соперника.

    Как раз в это время был раскрыт Рэйхаузский заговор. Поговаривали, что Монмут знал о готовящемся покушении на короля и наследника. Как бы то ни было, Карл ничем не показал, что подозревает своего сына в черных замыслах против себя. Тем не менее, Монмуту пришлось вскоре удалиться в добровольное изгнание, в Голландию. Причиной тому была его любовь к Генриетте Уинтворт, баронессе Неттелстед. Ради этой необыкновенно красивой умопомрачительно богатой девушки Монмут бросил жену, троих детей и уехал из Англии, чтобы иметь возможность постоянно находиться рядом с Генриеттой, которая, к слову сказать, также души в нем не чаяла.

    Вскоре, однако, он очутился в Тауэре.

    Карл II до конца дней пользовался у англичан популярностью, и при известии о его болезни зимой 1685 года храмы наполнились толпами народу, молившегося о его выздоровлении. Но пока протестанты молились за своего короля, единственной заботой последнего было примириться с католической церковью. Католический священник исповедал и причастил его. Эта церемония держалась в тайне, поэтому потом, когда в королевскую спальню пригласили придворных и англиканских епископов, король хотя и отказался от Святых Тайн, предложенных ему архиепископом Кентерберийским, принял, тем не менее, от него отпущение грехов. Все его признанные внебрачные дети, кроме Монмута, собрались возле его постели, и Карл поручил их всех покровительству своего брата, герцога Йоркского. Затем король благословил всех присутствующих и умер так, как жил, – храбрым, остроумным и циничным человеком. Одна из его любовниц, герцогиня Портсмутская, плакала у его ложа, а его последняя мысль была о другой любовнице – Нелли Гвин. «Не дайте голодать бедной Нелли», – шептал он в минуту агонии своему наследнику.

    Ко времени смерти Карла II характер и стремления нового короля Якова II были уже достаточно известны. Из всех царствовавших Стюартов Яков был единственный, чьи умственные способности были ниже среднего уровня. Это был тупой и узколобый человек, хотя при этом ум его отличался методичностью и известной логичностью. К тому же, не в пример брату, он был упорен и искренен в своих стремлениях. Основными его желаниями были: упразднить парламент и восстановить в Англии католицизм. Яков серьезно изучал демонологию, сам написал трактат на эту тему, и при нем в Англии вновь запылали костры, на которых жгли еретиков и ведьм. Но первое время он держал свои намерения в тайне, и потому первые его слова при вступлении на престол – обещание «охранять порядок в церкви и государстве, как он установлен законами» – были восприняты с энтузиазмом. Зная ограниченность и узколобость Якова, англичане просто не считали его способным на коварство и двуличие.

    Было еще одно обстоятельство, которое обеспечило Якову поддержку уставшей от междоусобиц страны в его борьбе с герцогом Монмутом. Дело в том, что Яков был бездетным, и после его смерти престол естественным образом переходил к мужу его сестры Марии, голландскому штатгальтеру[26] Вильгельму Оранскому, ревностному приверженцу протестантизма. Таким образом, вопрос о престолонаследии и судьбе протестантской религии в Англии решался легко, просто и без кровопролития.

    Воцарение Якова было смертельным ударом для герцога Монмута. Его приятная и беззаботная жизнь в Голландии разом нарушилась. Вильгельм Оранский больше не мог принимать его, не нарушая приличий и добрых отношений с английским королем. Что было делать? В это время в Гааге появился шотландский граф Аргайл, обвиненный годом раньше в государственной измене и бежавший из тюрьмы. Этот мятежник предложил Монмуту совместную экспедицию против Якова, и герцог, очертя голову, бросился в свою последнюю авантюру. Две флотилии отплыли к шотландскому и уэльскому берегам. Аргайл высадился первым, но его отряд разошелся без боя, а сам он был схвачен и 30 июня 1688 года казнен.

    Монмут в течение некоторого времени был счастливее своего союзника. Фергюссон, немедленно примкнувший к нему, наводнил страну прокламациями, достойными деревенского базара: Яков объявлялся в них изменником, самозванцем и даже убийцей Карла II, а герцог Монмут именовался единственным законным королем. Дворянство западных графств не поддержало претендента, зато в лагерь Монмута толпами стекались фермеры Девоншира и Дорсета, так как герцог провозгласил, что его требованиями являются парламентское управление страной и свобода вероисповедания для протестантов-нонконформистов. Города сдавались ему без боя. Горожане украшали дома гирляндами цветов, и депутации красивейших девушек подносили Монмуту Библию и городские ключи. Его армия достигла шести тысяч человек, но все было разом потеряно, когда Монмут провозгласил себя королем – без согласия того самого парламента, во имя прав которого он якобы восстал. Обе палаты немедленно предложили Якову свою поддержку и объявили «короля Джеймса» вне закона. Попытка мятежников захватить Бристоль и Бат провалилась, и это поражение послужило началом длинной цепочке уже не прекращавшихся неудач.

    6 июля Монмут возглавил нападение на лагерь королевских войск близ Седжмура. Атака не удалась, и храбрые фермеры и рудокопы, остановленные в своем движении глубокой канавой, были после непродолжительного, но упорного боя рассеяны королевской кавалерией. Монмут бежал, и после бесплодных попыток уехать из Англии был схвачен милицией Портмана. «Король Джеймс» являл собой жалкое зрелище: одетый в какое-то пастушеское рубище, обросший, со спутанной грязной бородой, поседевший от горя и волнений, он стоял молча перед солдатами и дрожал. Все его дальнейшее поведение развеяло былое очарование его личностью и вызвало всеобщее отвращение своим гнусным малодушием. Впечатление от его низости сглаживается только тем, что Яков вел себя не лучше.

    Когда до Якова дошла весть о взятии герцога в плен, он арестовал его троих малолетних детей от Анны Боклей и заточил их в Тауэр. Спустя четыре дня туда же привезли их блудного отца. Монмут сильно пал духом, зная, что дядя его не такой человек, который прощает подобные преступления. Уже с дороги он написал королю униженное письмо, каясь в своем поступке и прося о снисхождении и пощаде. Теперь он все свои надежды возлагал на личное свидание с Яковом, молил его величество допустить кающегося грешника к своим стопам, где он признается во всех своих заблуждениях и сообщит кое-какие важные сведения, касающиеся безопасности королевской особы.

    Яков согласился на просьбы Монмута только ради второго пункта предложенной программы покаяния. «Короля Джеймса» встретили изысканными оскорблениями: приведя со связанными за спиной руками в королевскую приемную, заставили дожидаться, пока его величество отобедает. Когда Яков вошел, Монмут со слезами упал на колени, ползал во прахе и старался прильнуть губами к пряжкам королевских башмаков.

    – Я сын вашего брата! – взывал он к родственным чувствам Якова. – Если вы отнимете у меня жизнь, то прольете собственную кровь!

    Но поскольку ничего нового о своей безопасности король не услышал, узнику не было оказано никакого снисхождения. Смертный приговор над ним был произнесен и лежал на столе короля, ожидая только его подписи.

    Все время, пока длились следствие и суд, Монмут жил в Наместничьем доме. Он не просил позволения видеть двоих своих сыновей и дочь, хотя расстался с ними более двух лет назад и вряд ли помнил хорошо их лица. С девочкой в Тауэре от испуга случились нервные припадки, но ее отцу было не до того. Он был озабочен одним: не может ли еще кто-нибудь помочь сохранить ему жизнь? Но все вельможи, к которым он обращался, отказывались хлопотать за него. Монмут просил передать королю, что сделается католиком, если ему будет сохранена жизнь. Яков только презрительно усмехнулся: «Он хочет спасти свое тело, а не душу». Анна Боклей просила мужа о свидании, и он согласился, надеясь, что она принесет ему весть о свободе; но, узнав, что она пришла всего-навсего для того, чтобы повидаться с ним в последний раз, он отвернулся от нее и стал говорить с сопровождавшим ее графом Кларендоном о помиловании.

    Двое епископов провели всю ночь перед казнью в его комнате. Они хотели пробудить в его сердце раскаяние – если не в измене королю, то, по крайней мере, в измене жене. В эту ночь, за несколько часов до смерти, Монмут произнес единственные свои благородные слова, заявив епископам, обличавшим его в прелюбодействе, что «Генриетта – его единственная законная жена перед Богом». Епископы не решились причастить его, и когда наступило его последнее утро на земле, он все еще не примирился с Богом и людьми.

    В девять часов утра жена привела к нему детей. Монмут был вежлив с ней, но холоден как мрамор. Всем, кого он видел, он поручал передать его предсмертный привет леди Генриетте Уинтворт. Рыдающая жена упала без чувств к его ногам, дети всхлипывали, но Монмут оставался равнодушен к своей семье.

    В десять часов за ним приехала карета. Осужденного повезли к месту казни сквозь ряды солдат. Последние минуты «короля Джеймса» были ужасны. Он так и не смирился с мыслью о смерти и то умолял отсрочить казнь, то впадал в уныние и апатию; однако священникам так и не удалось раскаять его. Поднявшись на эшафот, он подал палачу шесть гиней.

    – Вот вам деньги, – сказал Монмут, – я вам даю их, чтобы вы меня не мучили, как лорда Рассела. Покончите со мной скорее.

    Но палачу Джону Кегу, известному своей жестокостью, вознаграждение показалось слишком незначительным для такой важной особы. Первый удар топора только поранил шею Монмута, который с упреком поглядел на своего мучителя. Следующие два удара также не прекратили страданий осужденного, и только с четвертого раза Кег отделил голову Монмута от тела. Действия палача вызвали в толпе взрыв сочувствия к «королю Джеймсу», и садиста Кега едва не растерзали на месте, однако солдаты отстояли его от народного гнева.

    Герцога погребли в цепях в церкви Святого Петра. Сыновья и дочь Монмута после его казни провели еще три месяца в Тауэре, после чего им было дозволено посещать школу. Генриетта пережила своего возлюбленного всего на несколько месяцев и умерла от тоски по нему.

    Что касается иуды Фергюссона, то он опять уцелел – как говорили, не без помощи короля Якова.

    Неправедный судья

    – Повесить его! Повесить подлеца!

    – Нет, виселица слишком хороша для него!

    – Побить его камнями, растерзать, как собаку!

    Эти неистовые крики издавала беснующаяся толпа, сопровождавшая две роты солдат, окруживших карету лорда-мэра, едущую по направлению к Тауэру; в глубине кареты можно было разглядеть трясущегося от страха человека, одетого в простое платье и с черным от угольной пыли лицом. Он с ужасом взывал к солдатам:

    – Ради Бога, не пускайте их! Удерживайте их, господа! Наконец толпу потеснили, и арестованный оказался на территории Тауэра. Карета остановилась возле Кровавой башни – его будущего жилища, но узник был настолько напуган, что с животной радостью сознавал только одно: сегодня он будет жить.

    Этот человек с грязным лицом, трясущимися губами и в блузе угольщика, был не кто иной, как Джордж Джеффри, лорд-канцлер и верховный судья королевства. Описанная сцена происходила 12 декабря 1688 года; всего три года прошло со времени воцарения Якова II, но с тех пор многое переменилось.

    Никогда Англия не проявляла такой преданности престолу, как после восстания Монмута; но эта преданность сменилась ужасом и негодованием перед теми репрессиями, которые ознаменовали победу при Седжмуре. Яков решился на кровавое возмездие не одному «королю Джеймсу», и верховный судья Джеффри был отправлен им зарабатывать пост лорда-канцлера целым рядом юридических убийств, сделавших его имя печально знаменитым.

    Джеффри освоил ремесло судьи-палача уже давно. В молодости он был простым уличным стряпчим, зарабатывавшим свои пару шиллингов составлением прошений и ходатайств. Но скоро его значительные способности, а главное, его цинизм и бесстыдство открыли перед ним блестящую карьеру. Как никто другой, он умел делать невинных людей участниками противоправительственных заговоров и, не моргнув глазом, выносил им смертный приговор. Сделанный лордом верховным судьей, именно он отправил на плаху Сиднея, лордов-вигов, Монмута и сотни других действительных и мнимых заговорщиков. Триста пятьдесят мятежников были повешены во время так называемого «кровавого объезда» Джеффри по Дорсету и Сомерсету; более восьмисот человек, признанных виновными в содействии Монмуту, было продано туркам; высеченных и заключенных в тюрьмы было еще больше. Придворные, королева, лорд верховный судья и сам король не стыдились набивать свои карманы, торгуя помилованиями. Наиболее сильное негодование в обществе было вызвано жестокими расправами Джеффри над женщинами. Одну из таких «государственных преступниц» подвергли публичной порке за то, что она предоставила убежище раненому мятежнику; другую за такой же акт милосердия торжественно сожгли. Всеобщее возмущение достигло предела, когда узнали, что король одобрил эти расправы. Даже холодное сердце лорда Черчилла, энергии которого королевская армия была обязана победой при Седжмуре, возмутилось против беспощадности Якова. «Этот мрамор, – воскликнул генерал, ударив рукой по камину, о который он опирался, – не более тверд, чем сердце короля!»

    Последовавшие затем попытки ввести в Англии католичество сопровождались такими жестокостями, что даже из Рима королю советовали немного поостыть. Недовольство Яковом вспыхнуло повсюду, королевские приказы не исполнялись ни солдатами, ни судьями, ни епископами. Глаза всей нации были устремлены на Вильгельма Оранского. Между тем королева была беременна, и одна мысль о закреплении престола за сыном Якова вызывала ужас в сердцах англичан. За официальным объявлением о рождении 20 июня 1688 года наследника престола последовал прямой призыв парламента к Вильгельму Оранскому принять английскую корону и вооруженной рукой восстановить английскую свободу. Это воззвание было подписано вождями как вигов, так и тори, чья продолжительная вражда исчезла перед угрозой победы в стране католицизма. 5 ноября Вильгельм высадился в Англии, и вся страна примкнула к нему. Королевская армия сложила оружие без боя; королевская дочь, принцесса Анна, присоединилась к парламенту.

    За три дня до своего бегства из Лондона Яков послал за Джеффри, приказав ему принести государственную печать и деловые бумаги. Король бросил документы в огонь, а печать – в Темзу. Лишенный власти лорд-канцлер уныло побрел домой. Там он переоделся в длинную блузу угольщика, надел на ноги высокие сапоги, нахлобучил на голову соломенную шляпу и отправился к причалу, где шкипер одного судна, груженного углем, согласился переправить его на материк. Однако помощник шкипера узнал в пассажире ненавистного верховного судью. Ничем не дав понять Джеффри о своих намерениях, он сошел на берег и, всполошив моряков, побежал к мировому судье за приказом об аресте лорда-канцлера. Впрочем, когда негодующая толпа поднялась на палубу, птичка уже улетела. Джеффри был слишком опытным мошенником, чтобы доверять людям. Каким-то чутьем он почувствовал опасность и перебрался на другой корабль. Отплытие было назначено на следующий день, и утром Джеффри отправился в портовую таверну «Красная корова», чтобы промочить горло. Видимо, бессонная ночь притупила в нем осторожность. Усевшись возле окна, он заказал пива. В эту минуту он заметил в окне пару глаз, внимательно изучавших его, – то был один бывший истец, судившийся в суде королевской скамьи. Джеффри быстро отвернулся, но было уже поздно. Человек вошел в таверну и громко объявил его имя. Все повскакали с мест, послышались крики:

    – Отвезти его к лорду-мэру!

    Около полудня, когда сэр Джон Чэпмен собирался спокойно отобедать, толпа вломилась к нему в дом. Лорд-мэр ужаснулся, увидев лорда-канцлера в таком жалком виде, в руках моряков и бродяг. Рассыпавшись в извинениях, он с поклонами повел пленника в столовую. Но тут кто-то выкрикнул:

    – Лорд-мэр обязан арестовать, а не угощать государственного преступника! Это измена!

    От таких слов Чэпмен грохнулся в обморок и был унесен в свою комнату. Джеффри потащили по задней лестнице вниз. Он умолял добрых граждан не выдавать его ревущей внизу толпе и уверял, что они могут на вполне законном основании отправить его в Тауэр, причем изъявлял готовность тотчас подписать приказ о своем собственном аресте. Его действительно послушались, вызвали солдат, посадили арестованного в карету лорда-мэра и повезли в королевскую тюрьму сквозь сбежавшуюся толпу, грозившую растерзать узника.

    Поздно вечером наместник Тауэра сэр Люкас получил от лордов Совета форменный приказ о заключении Джеффри, и на другой день следователи уже допрашивали его в Кровавой башне. На вопросы по поводу отправления им своей должности лорд-канцлер отвечал, что передал государственную печать и все бумаги королю, но умолчал, что Яков уничтожил их.

    Сэр Люкас обращался с узником вежливо, но Джеффри овладело уныние. Он боялся народной расправы над собой, хотя в первые дни ареста его никто не посещал, ни один человек не справлялся о нем, и, казалось, его судьба больше никого не волновала. В один из последующих дней хорошая новость и приятный подарок скрасили его мрачное настроение: он узнал, что Яков вернулся в Уайтхолл и что кто-то прислал ему в Тауэр бочонок с устрицами, его любимым лакомством. Но иллюзии длились недолго. На следующий день Яков окончательно покинул Лондон, а по открытии бочонка в нем оказались не устрицы, а моток веревки с петлей.

    Тем временем в Лондоне действительно были заняты более важными делами, чем расследование преступлений бывшего лорда-канцлера. Парламент низложил Якова и провозгласил королем Вильгельма Оранского, который подписал Декларацию прав – гражданских, политических и религиозных.

    Джеффри томился в Тауэре, мучимый страхом и болями в почках. Ему оставалась одна утеха – водка, и он пил, хотя это еще больше подтачивало его здоровье. Еще больше мучений ему доставлял вид людей, некогда пострадавших от него. Одним из редких посетителей Кровавой башни был Джон Тэтчин, бедный поэт, которого Джеффри притянул к суду за глупые слова и приговорил к семи годам тюремного заключения и наказанию плетьми через каждые две недели. Зверский приговор, однако, не был приведен в исполнение, так как Тэтчин занемог, и Джеффри, боясь упустить выгодное дело, продал помилование его родственникам за сумму, которая разорила их. И вот этот человек внезапно предстал перед ним. Джеффри первый раз в жизни смутился и пробормотал очевидную глупость:

    – Как вы поживаете, сэр? Я рад вас видеть.

    – И я рад вас здесь видеть, – был ответ.

    – В моих инструкциях мне приказывалось не жалеть таких людей, как вы, – оправдывался судья. – При дворе мне сделали выговор за мягкость моего суда…

    Но поэт, не слушая его, с презрением направился к выходу.

    Декан Шарп и пастор Скотт пришли к узнику, чтобы вместе с ним молиться о его душе, но выяснилось, что ему не о чем просить Бога!

    – Нет у меня на совести никакого греха, – твердил Джеффри. На упреки в жестокости и пьянстве он ответил: – Вы считаете кровожадностью исполнение служебных обязанностей и называете меня пьяницей, когда я пью пунш для облегчения своих страданий.

    Заточение и спиртное делали свое дело. В десять месяцев Джеффри, жирный здоровяк, стал худ как спичка. Силы его таяли, желудок не переваривал пищу, и он только пил, пил, пил… Казни для него не потребовалось. Однажды, проголодавшись, он с жадностью набросился на лососину, но желудок его так ослаб, что трапеза кончилась обмороком. Придя в себя, он схватился за бутылку, забылся и уже не очнулся… Утром тюремщики нашли его окоченевшее тело.









    Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

    Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.