Онлайн библиотека PLAM.RU




  • Якобиты
  • Английские «якобинцы»
  • Депутат Бардет
  • Нападение на Тауэр
  • Последние узники
  • Глава восьмая

    Тауэр про Ганноверской династии

    Якобиты

    Три восстания шотландцев в пользу развенчанных Стюартов – восстания, которые, скажем к слову, обогатили английскую литературу столькими великолепными балладами и историческими романами, – заселили Тауэр мятежными шотландскими лордами.

    В 1714 году умерла королева Анна Стюарт, наследовавшая Вильгельму Оранскому. Прямого наследника после нее не осталось; ее брат Яков (сын Якова II), с именем которого роялисты связывали надежды на реставрацию абсолютизма и католичества, вызывал у парламента и большинства англичан неприязнь. Поэтому парламентским актом английская корона была передана ганноверскому курфюрсту Георгу, потомку одной из дочерей Якова I и лютеранину.

    На английском престоле Георг I представлял довольно-таки одиозную фигуру. Этот мелкий немецкий князек, не знавший ни слова по-английски, был озабочен, прежде всего, и более всего, судьбой своего крохотного фатерлянда, обижаемого Швецией и Данией, и намеревался направить государственный курс Англии в фарватер ганноверских интересов. Само островное королевство было для него не более чем огромным кошельком, внезапно найденным в атлантической луже. Георг продолжал подолгу жить в Ганновере, приезжая в Англию только затем, чтобы получить определенное ему парламентом содержание и подмахнуть скопившиеся за время его отсутствия деловые бумаги. Лучшего короля парламент и не желал.

    Между тем Яков Стюарт, величаемый английскими роялистами (якобитами) Яковом III, а шотландскими – Яковом VIII, жил во Франции, носил белую кокарду и называл сам себя кавалером Сен-Жоржем. По характеру этот рыцарь святого Георгия был молчаливый олух и пьяница; битвы с драконами были ему явно не по плечу. В сентябре 1715 года, после начала восстания шотландских баронов в его пользу, он высадился в Перте и некоторое время обременял своей персоной землю предков. Но уже в конце года королевская армия загнала шотландские кланы обратно в горы. Некоторые из шотландских якобитов предлагали Якову стать в центре их рядов и сражаться до последнего вздоха, чтобы победить или умереть, но принц с белым пером в испуге отшатнулся от них, послал гонца в Монтроз нанять корабль и ночью скрылся из лагеря.

    Среди узников, привезенных вследствие этого восстания в Тауэр, были английский лорд Дервентуотер, один из бастардов Карла II, и шотландские лорды: графы Уинтун, Найтисгел и Кэрнаут, виконт Кенмюр, бароны Уидрингтон и Нэрн. Все они были помещены в Наместничьем доме, каждый в отдельной комнате.

    При Георге I наместник Тауэра уже не пользовался прежним влиянием. Он не обязан был более жить в Наместничьем доме, и эта должность предоставлялась обыкновенно какому-нибудь старому, заслуженному офицеру в виде награды за прежнюю службу. Все его обязанности исполнял гарнизонный комендант. Шотландские лорды поступили на попечение коменданта полковника Д'Ойли.

    Суд над шотландскими мятежниками остался позорным пятном в английской политической истории. Они были государственными изменниками и по закону совершенно справедливо должны были поплатиться за это жизнью. Но правительство обязано было преследовать их за действительные преступления, а не за политические убеждения и судить справедливым судом с соблюдением всех предусмотренных законом прав обвиняемых. Но вместо суда пэров мятежные лорды были подвергнуты парламентскому следствию, ибо католики стояли в то время вне закона. Виги, пройдя по улицам с изображениями Папы, претендента и арестованных лордов, сожгли их на костре в Чаринг-Кроссе под одобрительные крики фанатичной толпы, тогда как знатные джентльмены смотрели на эту сцену из окон своих домов и близлежащих таверен и пили за здоровье всех добрых протестантов, проклиная в то же время всех монахов и патеров. Эти добрые протестанты в лице членов палаты общин и приговорили к смерти арестованных лордов – не видав их, не допросив, не рассмотрев доказательств их вины, просто на основании их пленения. Первый министр лорд Роберт Уолпол и канцлер Каупер хотели примерным наказанием смирить Шотландию.

    Адвокаты обвиняемых призывали их признать себя виновными и положиться на милость короля. Все так и сделали – все, кроме лорда Уинтуна. Уинтун не доверял прославляемому великодушию Георга I, он был предан Якову и убежден в правоте своего дела. Но главное, в кармане его камзола имелась пила, которой он работал каждую ночь, и решетка темницы уже начала поддаваться его усилиям. Поэтому он затягивал разбор своего дела, ссылаясь на незнание английских законов. Работая ночью пилой, днем он работал пером, сочиняя ловкие предлоги для отсрочки суда. И, однако, первым из Тауэра сбежал не он, а другой узник.

    Признав себя виновными, шестеро лордов были уверены в помиловании. За них просили палата лордов и придворные. Но палата общин выказывала менее сострадания, а Уолпол и Каупер оставались непреклонными, считая необходимым украсить ворота Сити их головами.

    – Я вижу с негодованием, что в этом собрании есть люди, которые, не краснея, подают голос за мятежников! – гремел Уолпол в парламенте.

    Но, несмотря на его грозные речи, в палате общин сторонники смертного приговора получили большинство всего в семь голосов, а в палате лордов правительство было побито большинством в пять голосов.

    – Мы должны уступить половину, – вынес вердикт Уолпол.

    Возник вопрос, кого из приговоренных следует помиловать. Дервентуотер, Найтисгел и Кенмюр считались наиболее рьяными католиками – это решило их судьбу. 23 февраля 1716 года лорд-канцлер Каупер подписал для них смертный приговор. Но когда наутро Д'Ойли отправился в Наместничий дом, чтобы зачитать указ, он обнаружил комнату Найтисгела пустой. Узник исчез!

    Найтисгел бежал благодаря своей преданной жене. В предыдущую ночь он, никем не замеченный, прошел сквозь целый ряд часовых и беспрепятственно вышел из ворот Тауэра.

    Леди Уинфред Герберт, дочь сэра Уильяма, третьего маркиза Пойса, в то время, когда храбрый шотландский лорд ухаживал за ней, была бледной, нежной девушкой с голубыми глазами и русыми кудрями. Но с годами она окрепла и в свои двадцать шесть лет, когда пришел час испытаний, была готова на любую борьбу. Ее древний род был предан королю и католической церкви. Поэтому, получив известие о поражении восставших и пленении мужа, леди Найтисгел не стала терять время на слезы. Она сразу во всеуслышание объявила, что ее муж не встретит правого суда у парламента и милосердия у короля, и решила его спасти. Но каким образом? Сызмальства привыкнув просить помощи свыше, она опустилась на колени и молила Небо руководить ее действиями. И действительно, она встала с чувством, что ее горячие молитвы были услышаны. «Я вверила себя Всемогущему Богу, – писала она своей сестре, настоятельнице монастыря, – и твердо верую, что Он меня не покинет, даже тогда, когда будет тщетна всякая человеческая помощь».

    В ту же ночь она выехала верхом из дома в сопровождении верной служанки по имени Эванс. Несколько недель женщины провели в зимней дороге, пробираясь по глубокому снегу, так что их лошади порой проваливались в сугробы по грудь, и наконец прибыли в Лондон. С первой минуты своего приезда леди Найтисгел стала обдумывать план освобождения мужа.

    Уолпол не допускал ее к супругу иначе, как с условием жить с ним в Тауэре до исполнения приговора. Но это лишило бы ее свободы действий, и леди Найтисгел выбрала другой путь: она подкупила тюремщиков и все-таки проникла в Тауэр. Она нашла мужа в маленькой комнате рядом с залом Совета в Наместничьем доме. Окно его жилища, пробитое на высоте шестидесяти футов, выходило на крепостные стены и пристань; рядом находилась Лозунговая башня, у подножия которой стоял часовой. Следовательно, путь к спасению с этой стороны был отрезан. Другой путь пролегал через двери темницы и зал Совета, по коридорам и лестницам Наместничьего дома. У дверей комнаты Найтисгела стоял сторож с алебардой, двое караульных прохаживались взад-вперед по залу Совета, несколько часовых охраняли коридоры и лестницы, наконец, еще двое солдат с заряженными ружьями стояли у наружных дверей. Можно ли было миновать их незаметно?

    Но каждая крепость имеет свое слабое место, и леди Найтисгел быстро угадала изъян в охране Наместничьего дома. Наместничий дом был тюрьмой в тюрьме. Никто не помышлял о бегстве из него, и слуги коменданта обращали мало внимания на соблюдение тюремных правил. Жены и дети сторожей свободно расхаживали по дому. Это обстоятельство и подало леди Найтисгел счастливую мысль: переодеть мужа женщиной. Граф только улыбнулся в ответ: высокого роста, со смуглым мужественным лицом и воинственной осанкой, он даже переодетый должен был обратить на себя внимание сторожей. Но леди Найтисгел собиралась привлечь к этому предприятию свою подругу, мисс Милз, девушку, высокого роста, в которую и должен был перевоплотиться граф. Тем не менее, Найтисгел и слышать не хотел ни о каких переодеваниях. Со шпагой в руке он охотно появится перед часовыми, но в парике и женском платье – никогда.

    Леди Найтисгел ушла от него, неся прошение о помиловании, написанное рукой мужа, – эта бумага казалась графу более надежным путем к спасению. Она отправилась во дворец и заняла место между королевскими покоями и парадной гостиной. Когда король вышел, она бросилась к его ногам.

    – Я несчастная графиня Найтисгел!

    Георг отшатнулся и хотел поспешно уйти, не приняв прошения, но леди Найтисгел не позволила ему уйти, не заметив себя. Крепко схватив его за камзол, она стала излагать на словах свою просьбу. Король старался оттолкнуть ее, но она вцепилась в него насмерть. Выведенный из себя, Георг потащил ее за собой к дверям гостиной, где на нее набросились несколько придворных и разжали ее пальцы. Несчастная женщина упала без чувств на пол.

    Теперь нельзя было терять ни минуты. Она направилась из Уайтхолла прямо в Тауэр, где объявила стражникам, что король помиловал узников. Те принесли ей свои поздравления и пропустили ее. Мужу она объяснила горькую истину и взяла с него слово слушаться ее беспрекословно.

    Мисс Милз в сумерках пришла в комнату Найтисгела, одетая в две амазонки, одна из которых предназначалась для узника. К счастью, в коридорах Наместничьего дома толпились жены тюремщиков, громко обсуждая «помилование», и эти шум и суматоха были на руку заговорщикам, отвлекая внимание сторожей от посетительницы графа.

    Найтисгел переоделся в амазонку, и мисс Милз незаметно ушла. Быстро темнело, времени на бритье уже не оставалось, так как с минуты на минуту могли войти сторожа для вечерней проверки, поэтому узник спрятал бороду под темной вуалью. Щеки его были нарумянены, искусственные локоны прикрывали лоб. Супруги направились к выходу. Леди Найтисгел громко обращалась к мужу как к мисс Милз до тех пор, пока они не миновали последних часовых и не перешли подъемный мост крепости. Затем, боясь, чтобы сторожа не обнаружили пропажу узника, она вернулась в комнату Найтисгела и стала разговаривать сама с собой, отвечая себе низким, грудным голосом. Рассчитав время, которое требовалось беглецу для того, чтобы достичь снятой для него квартиры, она открыла дверь комнаты, простилась с «мужем» и ушла, сказав сторожу: «Не беспокойте милорда, прежде чем он сам не позовет. Он хочет помолиться». Все часовые по дороге отдавали ей честь с большим сочувствием.

    Наутро, когда весть о побеге Найтисгела достигла Уайтхолла, Георг поначалу очень разгневался, но потом, осознав всю комичность произошедшего, сказал, смеясь:

    – Для человека в положении милорда действительно больше нечего было делать.

    Под видом слуги венецианского посланника Найтисгел уехал из Англии и поселился со своей геройской женой в Риме.

    На следующий день после его побега лорды Дервентуотер и Кенмюр были казнены.

    – Я умираю католиком, – сказал сын Карла II и Молли Дэвис за минуту до смерти. – Благодарю Бога за то, что я не имею злобы ни на кого. Я надеюсь, что мои грехи будут прощены Всемогущим Богом, в руки которого я предаю мою душу.

    Кенмюр был настолько твердо уверен в королевском помиловании, что даже не приготовил для себя черного платья и взошел на эшафот в роскошном придворном наряде. Он не стал говорить долгих речей.

    – Да благословит Бог короля Якова! – воскликнул он, и голова его покатилась по земле.

    Помилованным лордам было дозволено возвратиться в их поместья.

    Под надзором Д'Ойли остался один Уинтун. Узнику удавалось откладывать рассмотрение своего дела со дня на день, и когда над ним произнесли смертный приговор, решетка окна в его комнате была перепилена и все готово к бегству (ему помогали его адвокаты и шотландский священник, которым дозволялось посещать их подопечного). Переодетый, он спустился по веревке на наружный двор и благополучно миновал всех часовых. Возможно, правительство и не очень горевало о его спасении. Жажда крови была утолена, и Уолпол отлично видел, что ничего нельзя было выиграть одной лишней головой. Даже Д'Ойли не был отстранен от своей должности.

    Епископ Фрэнсис Эттербюри, один из известных юмористов, прославивших царствование королевы Анны, считался в свое время скорее политическим деятелем, чем писателем. И действительно, писательство было для него средством, а не целью. Об искусстве для искусства епископ никогда не помышлял и писал свои книги исключительно, чтобы растерзать или запугать своих противников. По своему сану он принадлежал к Высокой церкви, а по политическим убеждениям – к тори. Его враги утверждали, что он примирился с Римом.

    Во время пребывания Якова Стюарта в Перте, английские епископы составили декларацию против претендента. Эттербюри не захотел подписать этот документ, и впоследствии открыто выражал свое удовлетворение побегом Найтисгела и Уинтуна из Тауэра. Кроме того, он принял участие в нескольких заговорах в пользу претендента и, наконец, в августе 1722 года был арестован. Вместе с ним тюремный кров разделили другие якобиты – Кристофер Лайер, граф Чарльз Орери, лорд Грей, Джордж Келли и сэр Томас, четырнадцатый граф Норфолк. При открытии парламентской сессии в ноябре король объявил о разоблачении опасного заговора в пользу претендента.

    Часть узников была казнена, часть получила помилование. Эттербюри задержался в Тауэре дольше всех. 4 апреля 1723 года, когда епископ обедал, к нему в комнату вошел полковник Уильямсон, сменивший Д'Ойли на посту коменданта Тауэра, и арестовал прислугу узника. Затем он объявил, что имеет предписание обыскать заключенного. Эттербюри потребовал письменного распоряжения, но Уильямсон сослался на полученный им устный приказ. Епископ возроптал, и тогда солдаты схватили его, вытряхнули его карманы и арестовали все его бумаги.

    На следствии и суде Эттербюри не признавал за собой никакой вины. Тем не менее, его обвинили в сочувствии к католицизму, лишили епархии, гражданской и духовной дееспособности и приговорили, кроме того, к вечному изгнанию. Эттербюри отправился во Францию, где сделался душой всех предприятий Якова. А эхом громкого процесса над ним, некогда взволновавшего всю Англию, осталась пародия Свифта.

    При появлении в 1745 году в Шотландии Карла Эдуарда Стюарта, преемника Якова в роли претендента, в Лондоне вновь раздались вопли: «Долой папистов!» Когда же войска «златокудрого юноши» дошли до Дерби, народные волнения приняли широкий размах. Королевским указом всем мировым судьям было предписано преследовать иезуитов и католических священников, за чью поимку полагалось вознаграждение в сто фунтов.

    Карл Эдуард одержал несколько побед, после чего его горцы разбежались за добычей. 16 апреля в битве при Куллоден-Муре все было кончено. Сам претендент спасся и после немалых приключений добрался до Франции, но его сторонникам повезло меньше. Пятьдесят знатных особ были признаны парламентом виновными в государственной измене и повешены, а трое шотландских лордов – лорд Джордж Кромарти, граф Уильям Килмарнок и лорд Артур Балмерино – заключены в Тауэр. Все они жили в Наместничьем доме, под присмотром престарелого Уильямсона, который к тому времени был произведен в генералы и обзавелся многочисленным потомством. Кромарти признал себя виновным, и ему даровали жизнь. Килмарнок последовал его примеру, но это не помогло ему избегнуть казни. Когда Уильямсон пришел за ним, чтобы отвести на эшафот, Килмарнок спокойно произнес:

    – Я готов, генерал.

    Спустившись вниз, он встретил лорда Балмерино, который должен был умереть вместе с ним. Они протянули друг другу руки, и Балмерино сказал, пожимая ладонь товарища:

    – Душевно сожалею, что вы будете моим спутником в этой экспедиции.

    Спустя три месяца в Тауэре появилась еще одна мятежная личность – Чарльз Рэдклифф, младший брат графа Дервентуотера от того же царственного отца. Взятый в плен вместе с братом во время восстания 1715 года, он был привезен в Лондон, но помещен не в Тауэр, а в Ньюгетскую тюрьму и приговорен к смерти. Ему удалось спастись, бежав во Францию, где он вновь принял участие в заговорах. Во время экспедиции Карла Эдуарда в Шотландию Рэдклифф находился в рядах мятежников; после Куллоденской битвы он долго скрывался и, наконец, оказался в руках правительства. С ним находился мальчик, которого считали сыном претендента.

    С этим мятежником расправа была короткой. Уже тридцать лет назад Рэдклифф был приговорен к смерти, и после удостоверения его личности, потребовавшей всего неделю, он был казнен.

    За ним на плаху последовал лорд Симон Ловат. Этот толстый человек, чей облик сохранился на одной из картин Хогарта, много повидал в течение своей восьмидесятилетней жизни, отличавшейся взлетами и падениями. Он был патриотом и мятежником, протестантом и католиком, учеником иезуитов и духовным отцом янсенистов, за что некоторое время содержался в Бастилии. В качестве шотландского лорда он принял участие в экспедиции Карла Эдуарда. В Куллоденском сражении Ловат мужественно защищал свою жизнь, хотя нисколько ей не дорожил, а в Тауэре курил трубку, распевал шотландские песни и издевался над трусами до последней минуты, пока топор палача не снес ему голову. «Я умираю, – написал он перед смертью, – истинным, хотя и недостойным сыном святой католической и апостольской церкви».

    Ко второй половине XVIII века дело Стюартов в Англии было окончательно проиграно, претенденты на престол перевелись, а вместе с ними исчезли и якобиты.

    Английские «якобинцы»

    Падение Бастилии поначалу было воспринято в Англии с сочувствием и даже с энтузиазмом. Мятежи и беспорядки, сопровождавшие революцию во Франции, представлялись первому министру Уильяму Питту просто переходной стадией развития. В январе 1790 года он еще полагал, что «современные беспорядки во Франции должны рано или поздно перейти в общую гармонию и правильный порядок» и что, добившись свободы и упрочив ее, «Франция будет одним из самых великих государств Европы».

    Здравый смысл английского народа нашел своего выразителя в лице члена парламента Эдмунда Борка. Падение Бастилии, возбудившее в Питте энтузиазм, вызвало в Борке одно недоверие. «Когда свобода и справедливость раздавлены, – писал он через несколько дней после этого события, – и та и другая небезопасны». Ночь 14 августа, ночь уничтожения всех привилегий, наполнила его ужасом. Он видел – и с полным основанием – в этом уничтожении привилегий аристократии критический момент в развитии революции, выражение ее истинного характера, и его мнение о ней было составлено окончательно. «Французы, – говорил он в январе 1790 года, в то самое время, когда Питт пророчил славное будущее для новой конституции, – доказали, что они самые лучшие разрушители из когда-либо живших на свете. В непродолжительное время они уничтожили свою армию, свой флот, свою торговлю, свое искусство и свою промышленность».

    Поскольку в палате общин его не слушали, Борк выпустил «Размышления о французской революции» (октябрь 1790 года), напав не только на «издержки», но и на самые принципы революции. Отстаивая необходимость общественного порядка и непрерывности исторического развития, без которой «люди были бы похожи на летних мух», он провозгласил крестовый поход против Конвента и требовал, чтобы соединенные армии всей Европы подавили революцию, чьи принципы угрожали крушением всех государств. Продажа в короткий срок тридцати тысяч экземпляров доказала, что Борк является выразителем мнения большинства англичан. Анархия, отсутствие политического такта в представительных собраниях, всеобщая подозрительность, уничтожение всех гарантий личной свободы, аресты, убийства, разрушение церквей, казнь короля – все это в конце XVIII столетия было уже глубоко чуждо английскому народу.

    В скором времени симпатии к якобинцам сосредоточились почти исключительно в кружках реформаторов, собиравшихся в «конституционных клубах». Там они читали и обсуждали «Права человека» Уильяма Пенна – довольно пустую книжицу, наполненную трескучей революционной болтовней, которая подготовила читателей к дальнейшим эксцессам «века разума».

    «Пени не дурак, – сказал Питт своей племяннице, прочитавшей ему то место из книги, где автор отстаивал принципы революции, – он, может быть, и прав. Но если бы я сделал то, чего он требует, то завтра же мне пришлось бы иметь дело с тысячами бандитов, и Лондон был бы сожжен».

    Начавшаяся в 1792 году война с Францией изменила благодушное настроение правительства по отношению к проповедникам революционных принципов. Ничего серьезного, впрочем, не произошло. Худшим следствием охоты на революционных «ведьм» был ряд законодательных мер, к которым она привела. Действие Habeas Corpus act было приостановлено, билль против мятежных сборищ ограничивал свободу публичных митингов, а определения статута о государственной измене были расширены. Против печати был начат ряд процессов, проповеди некоторых священников сочли мятежными, и собрания людей, симпатизировавших Франции, разгонялись. Самый возмутительный случай произошел в Шотландии, где «молодые виги», чьим единственным преступлением явилось требование парламентских реформ, были приговорены к ссылке, причем судья грубо выразил свое сожаление по поводу того, что пытка при ведении дел о возмущениях и мятежах вышла из употребления.

    Различного рода реформаторы побывали в эти годы и в Тауэре, но процессы над ними относятся скорее к комическим, нежели к трагическим страницам в истории английского правосудия.

    12 мая 1794 года государственный секретарь барон Мелвил, прозванный в палате общин «расточителем общественных денег», объявил от имени короля в парламенте, что некоторые лондонские клубы отличаются революционным духом, что захвачены книги и документы этих клубов и что в них найдены доказательства существования заговора с целью уничтожения английской конституции и введения анархии, опустошавшей в настоящее время Францию. Он предъявил бумаги, служившие уликами, и просил принять подобающие меры.

    На следующий день Питт потребовал принять билль, дававший бы его величеству право арестовывать тех лиц, которых подозревали в заговоре, против правительства и общественного порядка. По иронии судьбы этот билль имел поразительное сходство с якобинским «законом о подозрительных»: с революцией боролись революционными средствами.

    Не дожидаясь принятия билля парламентом, Питт велел арестовать двух секретарей «конституционных клубов» – башмачника Томаса Гарди и клерка Дениэла Адамса. Арестованные были немало удивлены, узнав, что их считают главарями тайных обществ, между тем как они собирались публично и печатали все свои протоколы.

    Вслед за ними был арестован еще ряд членов мятежных клубов – Тельваль, Бэнни, Рихтер, Кид, Мартин и Ловат. Но проскрипционный список Питта все еще был неполон, и 16 мая подвергся аресту другой пастор, достопочтенный Джон Горн Тук. Этот великий мятежник, каким он был в глазах Питта и Георга III, сейчас известен как остроумный критик и забавный остряк. Впрочем, если кто из арестованных и заслуживал хорошей порки, так это именно Тук. Неизвестно, насколько этот пастор прославил церковь своими талантами и знаниями, зато несомненно, что он сильно опозорил ее своим поведением. Он открыто издевался над священными предметами и всячески старался избегнуть того, что называл «заразой епископских рук» (то есть благословения).

    Лорд-канцлер Лофборо и генеральный прокурор Скотт убедили короля и первого министра, что сумеют доказать виновность арестованных путем использования термина «условная измена», применявшегося в старину к тем лицам, которых нельзя было обвинить обыкновенным путем.

    Наместником Тауэра в этот период был старый генерал Верной. Он спокойно спал на своем месте в продолжение тридцати одного года, так как за все это время у него было всего четверо арестантов: один в 1763 году, двое – в 1780-м и один – в 1781-м. Его должность сохранила только тень былого значения. Старик генерал жил в городе и редко появлялся в Тауэре, поэтому его обязанности исполнял комендант Тауэра полковник Смит.

    Арестованные были размещены в Кровавой башне, Соляной башне у восточной стены и в домах тюремщиков (так называемых джентльменов-привратников). Относительно их были приняты самые строгие меры. В комнате у каждого заключенного постоянно находились два сторожа, а у дверей стояло двое часовых.

    По своему общественному положению арестованные клубные завсегдатаи не подлежали заключению в Тауэр. Но этот случай послужил прецедентом, и после 1794 года подобные случаи стали повторяться, так что Тауэр утратил свой аристократический статус и снизошел до уровня Ньюгетской и Флитской тюрем – как в свое время и Бастилия.

    Прошло несколько месяцев, прежде чем правительство почувствовало себя готовым начать процесс. Судебное расследование происходило при огромном общественном возбуждении. Первым перед судом предстал Томас Гарди, имя которого стояло под всеми документами «конституционных клубов». Его адвокат Эрскин сделался народным героем, и каждый вечер, после закрытия заседания суда, несметные толпы встречали его громкими криками одобрения, между тем как генеральный прокурор Скотт был провожаем свистками и дождем капустных кочерыжек и тухлых яиц. Гарди был оправдан присяжными, и в этот день во всей Англии стояло такое ликование, какого в ней не помнили со времен возвращения принца Карла и Бэкингема из Испании. Стойкий башмачник, выйдя из Тауэра, сделался популярнейшим героем тех дней.

    В летописях английских судов едва ли есть другой пример, чтобы после оправдания одного подсудимого правосудие решилось бы попытать счастья с другим по обвинению точно такого же свойства. Однако после Гарди Скотт усадил на скамью подсудимых Тука.

    Пастор открыто издевался над судьями. Даже Эрскин, находившийся в зените славы, с завистью ловил каждое его слово.

    – Признаете ли вы себя виновным?

    – Нет.

    – Каким судом вы хотите судиться?

    – Я желал бы, чтобы меня судили Бог и отечество, но… – Многозначительная пауза, и более ни слова.

    Когда судья сказал – в ответ на какую-то просьбу Тука, что ему будет оказано это снисхождение, Тук возразил:

    – Милорд, вы не можете быть снисходительным, вы должны быть справедливым.

    Вообще понаторевший в остроумных беседах пастор не пропускал ни одного случая кольнуть своих противников и постоянно поддерживал в присяжных хорошее расположение духа. Однажды, превознося королевское правосудие, прокурор опрометчиво заметил, что король должен скорее умереть, чем управлять страной в нарушение данной им присяги.

    – Что? – молниеносно воскликнул Тук. – Вы говорите, что король должен умереть? Тот, кто преследует меня за измену, не совершает ли сам гораздо худшего, нежели то, в чем обвиняет меня?

    Когда присяжные вынесли приговор: «Невиновен», Тук с улыбкой возвестил, что, если его в следующий раз обвинят в измене, он предпочтет признать себя виновным, нежели слушать речи генерального прокурора сэра Джона Смита.

    Третье заседание суда открылось при громком смехе всего зала, и Джон Тельваль был немедленно оправдан присяжными. Оставшихся узников выпустили на свободу без позорного фарса.

    Георг III был поражен этими неудачами не меньше Питта. Встретив канцлера Лофборо, король воскликнул с неудовольствием:

    – Вы нам указали дурную дорогу, милорд, вы нам указали дурную дорогу! «Условная измена» никуда не годится, «условная измена» никуда не годится!

    Несмотря на оправдательные приговоры, общественная паника тех лет, вызванная страхом перед распространением революционных идей, оставила по себе худые последствия. В течение последующей четверти века трудно было заставить правительство выслушать предложение о какой-нибудь мере, грозящей изменением существующих государственных учреждений, как бы благодетельно ни было подобное изменение, – это расценивалось как попытка ниспровержения общественных устоев.

    Депутат Бардет

    – Свободному правительству нечего бояться свободы прессы и свободы народа! – Этими словами заявил о себе в палате общин юный баронет сэр Фрэнсис Бардет. Все слышавшие его сразу поняли, что оратор относится к тем опасным людям, которые верят в то, что говорят. Правительство немедленно взяло юного сэра под надзор.

    Фрэнсис Бардет представлял собой образец английского аристократа: его род восходил к нормандским рыцарям, он провел юность в Вестминстере и Оксфорде, много путешествовал и повидал свет; будучи сам владельцем обширных поместий, он женился на богатой невесте и рано стал депутатом парламента. В благородной юности он был пламенным демократом, в зрелые лета – другом народа, а под старость стал примерным английским джентльменом.

    Во время войн с наполеоновской Францией в Англии не прекращались требования парламентской реформы. Ее сторонники продолжали «старое доброе дело» английской свободы, выступая не против правительства, а против засилья в парламенте знати. В Лондоне более ста таверен сделались местом политических собраний, получивших название гэмпденских клубов, в честь Джона Гэмпдена, одного из борцов за английскую свободу.

    Красивый баронет стал секретарем этих клубов и составил для них программу, включавшую требование всеобщей и тайной подачи голосов, равенства избирательных округов (чтобы голоса депутатов имели равную силу), уничтожения избирательного ценза и т. п. Все эти требования были заявлены весьма грозным тоном, и это дало правительству повод сделать вывод о том, что гэмпденские клубы отрицают церковную и королевскую власть, желают республики и намереваются установить ее при помощи революции.

    Второй разряд политических клубов носил название спенских и походил на парижские якобинские клубы. Их основатель Спенс содержал школу в Йоркшире. Он отличался любовью к человечеству и жестоким обращением с учениками, которых беспощадно сек и морил голодом. Корень зла для него заключался в земельной собственности. «Надо вырвать этот корень, – говорил он. – Земля принадлежит Богу, и никакой человек не может владеть ею на правах собственника». Спенс предлагал национализировать землю и разделить ее поровну между всеми членами общества. Это предложение было сделано им в то время, когда во Франции установилась республика, а наполеоновские войска маршировали по Голландии, Италии и Египту. Поэтому правительство не нашло ничего лучшего, как начать преследовать Спенса, и тем самым сделало его учение популярным. Во многих городах немедленно образовались общества, носившие его имя и имевшие целью провести в жизнь его учение.

    В 1802 году Фрэнсис Бардет начал ряд избирательных кампаний, которые продолжались несколько лет и сопровождались беспорядками, получившими название бардетских мятежей. Он набирал большинство голосов, но правительство опротестовывало результаты выборов и приговаривало сторонников Бардета к штрафам, тюремному заключению и ссылке. Эта избирательная борьба стоила сэру Фрэнсису сто тысяч фунтов. Наконец его терпение и средства были истощены, и депутатское место в его округе занял лояльный правительству кандидат.

    Тогда гэмпденские клубы утешили его избранием в парламент от Вестминстерского избирательного округа. Выборы были отмечены неистовым сокрушением стекол в домах противников Бардета. Победа сэра Фрэнсиса послужила поводом к необычному шествию. По улицам Лондона проехала триумфальная колесница, на которой впереди стояла Британия с фригийским колпаком на голове, а позади на пьедестале в готическом кресле восседал сэр Фрэнсис, у ног которого лежал поверженный дракон – «чудовище злоупотреблений». Эта колесница, запряженная четырьмя белыми лошадьми и сопровождаемая длинной вереницей экипажей лордов-вигов, проследовала от дома баронета на Пикадилли до таверны «Корона и якорь» в Стрэнде, где две тысячи свободных граждан обедали за счет своего представителя.

    В 1809 году Бардет поднял в парламенте вопрос об избирательной реформе. Только пятнадцать депутатов поддержали его предложение. Рассерженный сэр Фрэнсис написал памфлет, одно место в котором, содержавшее указание на палату общин как на «некоторую часть наших сограждан, собранных вместе, при помощи средств, описывать которые излишне», привело его в Тауэр.

    Возвратившись после заседания домой, Бардет нашел записку от парламентского пристава Колмана, который извещал его, что получил от спикера приказание о его аресте, и спрашивал, когда он может явиться в дом уважаемого сэра, чтобы отвезти его в Тауэр. Бардет ответил, что тот может приехать завтра в полдень. Однако Колман появился в восемь часов того же дня, так как, по его словам, спикер сильно разбранил его за то, что он не арестовал Бардета немедленно. При этом пристав выразил надежду, что сэр Фрэнсис спокойно подчинится его требованию. Но Бардет отвечал:

    – Подумав хорошенько, спикер не станет вас больше бранить, ибо не в вашей власти оставаться при мне. Не в обиду вам будет сказано, я не дозволил бы вам оставаться в моем доме.

    Пристав удалился ни с чем.

    На следующий день к Бардету пришли несколько друзей, рассказавшие о том, что его письмо вызвало в парламенте бурную сцену. Некоторое время спустя ему доложили, что явился посланец из парламента. Спустившись вниз, Бардет спросил его:

    – Ну, приятель, что вам угодно?

    – Сэр, – отвечал тот, – мне приказано показать вам постановление палаты общин, на основании которого выдан приказ о вашем аресте. Мне также приказано исполнить его и оставаться при вас.

    Однако и этот посыльный получил все тот же ответ:

    – Друг мой, вы можете возвратиться к спикеру и передать, что я никогда не подчинюсь этому приказу.

    Парламентскому посыльному указали на дверь. Он вышел, а через час к дому Бардета явился отряд конной гвардии, который рассеял народ, скопившийся на улице, и окружил жилище вестминстерского депутата. В продолжение всего дня дом Бардета оставался на осадном положении. Между тем шериф Вуд встал на сторону Бардета, заставив солдат отойти от дома и разместив внутри несколько полицейских офицеров с тем, чтобы они охраняли депутата от незаконного ареста.

    Междоусобная война властей казалась неизбежной, и всю ночь лондонцы ждали, чем кончится противостояние. Весь Лондон знал, что в Уайтхолле был созван Тайный совет и что к городу стягиваются войска, расквартированные в радиусе ста миль. Тем не менее, улицы были освещены в честь Бардета. Солдатам было приказано потушить иллюминацию. Началась борьба солдат с народом, поначалу только словесная.

    – Потушить! – кричали одни.

    – Осветить! – вопили другие.

    Те, кто, послушавшись приказа, тушил свечи и факелы, выставленные в окнах и на балконах, подвергались нападению толпы, безжалостно бившей стекла законопослушникам. Во многих местах произошли стычки солдат с народом; больницы были забиты ранеными.

    Утром потасовки прекратились. Солдаты стояли в отдалении от дома Бардета, а толпа сгрудилась вокруг него и заставляла каждого едущего мимо джентльмена снимать шляпу. Отказывавшихся забрасывали грязью. Так миновали еще сутки.

    На следующий день Бардет спокойно позавтракал и попросил своего маленького сына почитать для гостей Великую хартию вольностей. Вдруг за окном послышался необыкновенный шум. Бардет выглянул из окна и увидел, что все пространство перед его домом, насколько хватало глаз, было забито войсками: пехотой, кавалерией, артиллерией. Внизу зазвенели стекла. Спустившись, Бардет и его гости застали там два десятка офицеров и солдат, завладевших нижним этажом.

    – Сэр Фрэнсис! – с торжеством воскликнул пристав Колман. – Вы мой пленник!

    По его приказу Бардет был арестован. В одну минуту его вытащили на улицу и запихнули в карету, вокруг которой сомкнулись два эскадрона конногвардейцев. Шествие двинулось к Тауэру. Многотысячные толпы народу сопровождали эскорт. Горожане пребывали в таком возбуждении, что одного крика, казалось, было довольно, чтобы они бросились на солдат. Однако все обошлось.

    Полковник Смит принял узника и поместил его в доме одного из тюремщиков у южной стены. Двое сторожей были отряжены внутрь этого помещения, и двое караульных встали у дверей дома. Но вообще Смит обращался с узником почтительно.

    Эскадроны, составившие эскорт Бардету, по возвращении в город были встречены криками ярости. «Они упрятали его в Тауэр! – вопил в бешенстве народ. – Да здравствует Бардет! Долой солдат!» Комья грязи и камни посыпались на кавалеристов. На углу Тринитихауза терпение солдат иссякло, и они, обнажив палаши, ринулись в атаку. В несколько минут улица была очищена, а земля усеяна ранеными. Но дальше толпа вновь сомкнула свои ряды, и, чтобы пробиться сквозь нее, солдатам пришлось не только поработать палашами, но и стрелять из карабинов. Двое горожан было убито и множество ранено. В эту ночь злой дух мятежа объял весь Лондон. Толпы рассвирепевшего народа напали на дома министров, перебили окна и фонари под крики: «Да здравствует Бардет!» В продолжение двух суток в городе царила анархия; солдаты колебались, и даже гарнизон Тауэра считался ненадежным. Наконец хлынул дождь – проливной, бесконечный, который погасил в душах промокших до костей граждан демократический огонь и очистил улицы.

    Десять недель Бардет оставался узником Тауэра. Ему разрешали вести переписку, видеться с друзьями и гулять на стене. Леди Бардет с детьми поселилась в Тауэре и проводила вместе с мужем большую часть времени. Солдаты смотрели на заключенного как на своего друга, и сэр Фрэнсис не только любезно здоровался с ними, но и проповедовал им о правах человека, так что полковник Смит счел нужным заметить ему о неприличности его поведения; слушатели же были подвергнуты жестокой порке. Бардет, гулявший на стене, стал свидетелем этой экзекуции и резко восстал против нее, вследствие чего ему запретили прогулки.

    Тем временем в парламенте не утихали прения по поводу его заключения. Наконец правительство сочло за благо распустить палаты. Таким образом, парламентский приказ об аресте Бардета потерял силу, и узник был освобожден. Немедленно образовался обширный комитет для устройства вестминстерскому депутату торжественного шествия от Тауэра до его дома. Половина Лондона обещала выйти на улицу, и правительство опасалось за спокойствие в городе. Двое убитых и десятки раненых были следствием ареста Бардета, и никто не мог поручиться, во сколько жертв обойдется его освобождение.

    Бардет вначале принял предложенную ему овацию, но затем под давлением правительства отказался от нее. Перед тем как покинуть Тауэр, он отправился к полковнику Смиту, чтобы поблагодарить его за любезное обращение.

    – Вы лучше бы доказали свою благодарность, если бы не обращались к солдатам гарнизона, – заметил полковник.

    – Я только хотел выразить им, как глубоко ценю их сочувствие.

    – Вам следовало передать эти чувства через офицеров, – недовольно пробурчал Смит.

    В то время, пока сто тысяч лондонцев ожидали на улицах его появления, Бардет сел в лодку на Королевской пристани и прибыл домой по Темзе.

    Нападение на Тауэр

    В понедельник 2 декабря 1816 года, около полудня, толпа портных, прядильщиков и других рабочих остановилась перед воротами Тауэра. Возглавлявший их калека, опиравшийся на палку, потребовал сдачи в его руки государственной твердыни. Этого человека звали Том Престон. Он называл себя филантропом (сегодня мы бы назвали его коммунистом), следовавшая за ним толпа также состояла из филантропов, и во имя филантропии Престон требовал, чтобы гарнизон Тауэра сдался и тем предотвратил потоки человеческой крови, которые грозила в противном случае пролить народная филантропия под предводительством костыля.

    Все эти люди были учениками Спенса. В Лондоне действовали три спенских клуба: один собирался в таверне «Оленья голова», второй – в «Каштановом дереве», третий – в «Петухе». Престон был вожаком в этих клубах, где подмастерья за кружкой пива рассуждали «о всех предметах, развивающих человеческий ум». Некоторые из приходивших сюда людей были честные энтузиасты, мечтающие о золотом веке, а большинство – игроки, несостоятельные должники, клятвопреступники и шпионы.

    Вместе с Престоном этими уличными филантропами верховодили Артур Тистлвуд, Джеймс Уотсон-старший, Джеймс Уотсон-младший и Джон Кастл.

    Тистлвуд, разорившийся игрок, исполнял в спенских тавернах роль джентльмена, ибо он видел свет, служил в армии, прожил большое состояние и был знаком с оракулами якобинского клуба.

    Уотсоны, отец и сын, также считались здесь джентльменами. Уотсон-старший прежде был доктором и имел хорошую практику, до тех пор, пока его агитаторская деятельность в пользу общности имущества не распугала пациентов. Потеря доходов заставила его прибегнуть к различным изворотам и, наконец, привела к политической деятельности. Его двадцатилетний сын также учился на врача, но, не кончив курса, поступил на палубу корабля. Согласно английским законам Уотсон-младший был еще несовершеннолетним, и его политические убеждения были вполне школьные. Он знал один способ решения всех вопросов: честную, открытую драку.

    Что касается Джона Кастла, то это был просто презренный негодяй, провокатор, купленный правительством и ежедневно ходивший с доносами в полицию.

    Среди обсуждаемых в спенских клубах предметов были: коммунизм, уничтожение машин, введение республики на французский манер. Рассматривались также планы устройства баррикад на Лондонском мосту, взятия Лондонского банка и Тауэра, уничтожения церквей и королевской семьи. Было выбрано будущее правительство – директория, состоявшая из пяти человек: Престона, Тистлвуда, обоих Уотсонов и Кастла.

    Но никакой вопрос не вызывал таких возбужденных споров, как овладение Тауэром, ибо именно падение английской Бастилии должно было возвестить о наступлении золотого века. Тистлвуд достал план королевского замка. Заговорщики не спускали глаз с чертежа, как влюбленные со своей милой. Они рассчитывали на внезапное нападение извне и на измену внутри крепости. Солдаты были люди, а люди так падки на вино, деньги и возвышенные идеи! Решено было переманить гарнизон на свою сторону различными обещаниями. Эта обязанность была возложена на Тома Престона, человека речистого, но далеко не воинственного.

    И вот 2 декабря 1816 года во время одного из людных филантропических митингов члены тайной директории стали подбивать толпу к открытому восстанию. Молодой Уотсон кричал толпе, в которой многие были вооружены палками и ножами.

    – Если они не захотят дать нам все, чего мы требуем словами, то разве мы не возьмем своего силой?

    – Да, пойдем и возьмем! – отзывались в толпе.

    Мятежники разделились на два отряда, под предводительством Престона и молодого Уотсона, и, распустив трехцветные флаги, двумя путями двинулись к Тауэру.

    Комендантом Тауэра в то время был генерал Фрэнсис Гастингс, а наместником – генерал Лофтус. Но оба они не жили в крепости, и Престон думал, что одним своим появлением с трехцветным знаменем в руках заставит солдат гарнизона сдаться и открыть ворота. Разве Бастилия не пала подобным же образом? Он направил на часовых тяжелую артиллерию своего красноречия. Он, Том Престон, друг солдат и знает все, что им приходится терпеть от их тиранов. Он отомстит за них. В новом, золотом веке рядовые станут офицерами, а офицеры – рядовыми. Однако солдаты в ответ только расхохотались и сказали оратору, чтобы он убирался прочь. Озадаченный Престон заковылял назад, но калеки ходят не скоро, и прежде чем он успел скрыться из виду, он был арестован вместе с двумя рабочими из его отряда.

    Тем временем молодой Уотсон со своими сторонниками по дороге к Тауэру ворвался в оружейную лавку и потребовал оружия. Молодой человек по имени Ричард Прат, случайно оказавшийся там, сказал ворвавшимся джентльменам что-то о нарушении закона, и Уотсон тотчас выстрелил в него из пистолета. Бедняга пошатнулся и упал. В эту минуту фанатик опомнился и с криком: «Я доктор!» – бросился к своей жертве. Прат был тяжело ранен; но предводители восстаний обыкновенно не могут тратить много времени на уход за ранеными. Бросив Прата, мятежники снова разделились на две части – под предводительством молодого Уотсона и Кастла – и двинулись к Тауэру.

    Отряд Кастла шел к цели, стреляя из ружей и пистолетов по окнам, колоколам и просто в воздух. Впрочем, лорд-мэр Мэтью Вуд не очень испугался. При помощи пяти-шести констеблей он остановил мятежников, сорвал с древка республиканское знамя и при активном содействии самого Кастла арестовал нескольких наиболее беспокойных буянов.

    Молодой Уотсон и его компания успели ограбить еще несколько лавок, прежде чем солдаты и полиция окружили их. В тот же миг был выброшен последний революционный лозунг: «Спасайся, кто может!» – и толпа чающих золотого века бросилась врассыпную, ища убежища в лондонских трущобах.

    Эту ночь только один из пяти членов директории – Престон – провел в Тауэре. Еще трое попались спустя несколько недель. Однако молодой Уотсон исчез бесследно. По всей вероятности, он сменил имя и бежал в Америку.

    Нападение на Тауэр совпало по времени с народными волнениями, прокатившимися по другим английским городам, и правительство желало припугнуть столицу и провинцию показательным процессом. Для этого необходимо было представить «Оленью голову» и другие таверны якобинскими клубами, Уотсона-старшего – вторым Дантоном, Тистлвуда – новым Маратом, пистолетный выстрел молодого Уотсона – началом революционного террора, а требование Престона сдать Тауэр – покушением на короля.

    Арестованные «диктаторы» были преданы суду королевской скамьи под председательством лорда Эленборо по обвинению в государственной измене. Шпион Кастл был главным свидетелем со стороны обвинения.

    Первым перед судом предстал Уотсон-старший. Судебное заседание продолжалось семь дней и взволновало всю страну. Участие в заговоре агента правительства неприятно подействовало на присяжных, и они провозгласили: «Невиновен!» Доктор был освобожден.

    На следующий день в зал суда были приведены Тистлвуд и Престон. Как только утвердили присяжных, генеральный прокурор встал и объявил, что не располагает никакими уликами против подсудимых. Присяжным оставалось только узаконить их освобождение.

    Все герои этого процесса в дальнейшем исчезли во мраке неизвестности, за исключением Тистлвуда, которого тюремное заключение сделало пожизненным заговорщиком.

    Последние узники

    По-настоящему Тистлвуд прославился несколько лет спустя благодаря организованному им беспрецедентному заговору, сопоставимому по размаху разве что с Пороховым заговором.

    Имеет смысл бросить беглый взгляд на его судьбу. Этот сын линкольнширского фермера, высокий, сухопарый, бледный, с карими глазами и большим ртом, с раннего возраста отличался сильным, но мрачным характером и страстью к вину и картам. Презирая фермерские занятия, он поступил в милицию, где вскоре приобрел чин поручика. Надев мундир, Тистлвуд нашел богатую старую деву и получил вместе с ее рукой дом и десять тысяч фунтов в банке. Года три-четыре он прожил смирно, но после смерти жены быстро спустил все ее состояние и вновь принужден был добывать хлеб своими руками. Неудачи за карточным столом сделали его неоплатным должником и вынудили бежать из Англии в Америку. Там он поступил на службу офицером, но затем потерял место и вновь очутился в Англии. Здесь он ударился в политику и в минуты карточного проигрыша клялся перевешать всех священников и королей.

    Не имея достаточно широкого поля действий на родине, он отправился в Париж, где посещал игорные вертепы и якобинские клубы. Гильотина завораживала его не меньше зеленого игорного стола. Вернувшись домой, он стал завсегдатаем спенских клубов. До того он посещал гэмпденские клубы, но ему было, собственно, все равно, где заседать – в «Короне и якоре» или в «Оленьей голове», – лишь бы рядом с ним стояла кружка пива, а вокруг толпились дуралеи, готовые его слушать. В спенских клубах пиво было хуже, зато дураков больше.

    Выйдя из Тауэра, Тистлвуд послал вызов лорду-судье Сидмуту, которого считал виновником своих несчастий. Лорд, разумеется, дал знать полиции, и Тистлвуд был признан по суду виновным и приговорен к тяжелому штрафу и годичному заключению в Горшамской тюрьме.

    Он вышел на свободу с твердым намерением покончить разом со всем правительством. В таком расположении духа он повстречался в доме Престона с Джорджем Эдвардсом, который называл себя сыном немецкого барона и держал лавку по продаже католических икон. На самом деле Эдварде состоял на службе у правительства. Он усердно посещал спенские клубы и возбуждал всеобщий восторг своими радикальными речами. Эдвардс снабдил Тистлвуда несколькими фунтами и познакомил с парой молодцов, готовых помочь ему в деле уничтожения тиранов. Одним из них был Брант, безработный сапожник. Он повстречался с Эдвардсом в минуту самой отчаянной нищеты. Шпион накормил и напоил его, и Брант стал ходить за ним как привязанный, не смея ни в чем ему отказать (потом, на суде, он сказал, что Эдвардс соблазнил его принять участие в заговоре, посулив большой кусок хлеба с сыром и кружку пива). Брант снял две комнаты в Фокс-Корте, где заговорщики стали хранить оружие.

    Другим заговорщиком был обанкротившийся мясник Инге, живший в ужасной нищете: его жене нечем было прикрыть наготу, а их дети целыми днями сидели без куска хлеба. Познакомившись с Ингсом, Эдварде напоил его, и не успел мясник протрезветь, как уже сделался одним из главарей заговора.

    Затем были завербованы негр Дэвидсон и сапожник Тид, оба жертвы голода, холода и питейных домов. Негр был еще более рьяный коммунист, чем Тид на митингах спенских клубов его видели с черным знаменем, на котором было написано: «Свобода или смерть», между тем как Тид довольствовался тем, что кричал «браво» ораторам.

    Штаб-квартирой заговорщиков была таверна «Белое сердце», которую содержал член спенских клубов Гобс. Здесь и был составлен тот план человеческой бойни, который вновь привел Тистлвуда в Тауэр.

    Во вторник 22 февраля 1820 года, около двух часов пополудни, лорд Ливерпуль и члены его министерства – министр внутренних дел лорд Сидмут, главнокомандующий армией герцог Артур Веллингтон, министр иностранных дел лорд Кэстлри и другие – дожидались в зале Совета лорда Гарроуби. Человек аккуратный и к тому же председатель министерского Совета, Гарроуби редко заставлял себя ждать, и потому его долгое отсутствие казалось странным.

    Между тем работы министерскому Совету в это заседание предстояло много. Георг III недавно умер. Новый король, Георг IV, лежал в постели больной, но, тем не менее, настоятельно требовал, чтобы министерство преследовало судебным порядком его неверную супругу, королеву Каролину, с тем чтобы доставить ему развод. Министры объявили ему вместе и порознь, что это желание его величества неисполнимо. Королеву нельзя было объявить государственной изменницей, и никакой суд не взялся бы за подобный бракоразводный процесс, который только пошатнул бы спокойствие в государстве. Министры предложили его величеству полюбовный неофициальный развод.

    В этот день Гарроуби пригласил четырнадцать своих товарищей на обед в свой дом в Гросвенор-сквере. Повар у него был отличный, вина старые, поэтому министры предвкушали приятный вечер. Но прежде чем отправиться в дом Гарроуби, следовало дождаться самого хозяина и выслушать последние капризы короля относительно суммы, которую он соглашался выплачивать своей жене взамен на ее обещание жить за границей, о пропуске ее имени в церковных молитвах и т. д. Когда же явился сам опаздывающий председатель Совета, все мысли об этих делах были оставлены, ибо со времен Порохового заговора в зале Совета не слыхали о столь невероятной истории, какую поведал своим друзьям лорд Гарроуби.

    Оказывается, выехав из дома в Совет, Гарроуби повстречал в Гайд-парке Томаса Гидена, одного из тайных агентов лорда Кэстлри. Этот человек остановил Гарроуби и передал ему письмо, адресованное министру иностранных дел. Видя, что шпион очень взволнован, Гарроуби заговорил с ним и узнал о неслыханном заговоре. Лорд Кэстлри тут же вслух зачитал письмо, а лорд Сидмут сравнил его содержание с теми сведениями, которые ему доставляли Эдвардс и другие шпионы. Все известия согласовывались между собой. Суть их сводилась к следующему: составлен план убийства всех пятнадцати министров, и это злодеяние должно совершиться нынче вечером, во время званого обеда в доме лорда Гарроуби.

    Из всех собравшихся в зале Совета не был огорошен только министр внутренних дел. Лорд Сидмут выпестовал заговор Тистлвуда так же бережно, как Сидней – Пороховой. Он пользовался доверием покойного короля Георга III и намеревался завоевать расположение Георга IV, доказав свою полицейскую сноровку раскрытием ужасного заговора.

    В течение минувшего полугода Эдвардс аккуратно докладывал ему о созревании заговора: он сообщал, что Тистлвуд замышляет что-то недоброе; что Инге готов зарезать человека так же легко, как быка; что негр часами молча просиживает в кабаках и лишь при упоминании имени кого-либо из министров вскакивает с криком: «Черт бы его побрал!»; что Брант, человек набожный, целыми днями молит Господа, чтобы Он помог разом покончить со всеми тиранами; наконец, что к заговорщикам примкнули самые отчаянные головы лондонских трущоб – бывший солдат Роберт Адамс и ирландский патриот Томас Двайер (Эдвардс не знал тогда, что эти двое были такими же шпионами, как он сам).

    Неизвестно, до какой стадии покушения Эдвардсу было поручено довести заговорщиков; однако достоверно то, что он подстрекал их ярыми речами, платил за их выпивку и выдавал небольшие суммы на покупку оружия.

    Заговор постепенно развивался, и полицейскому офицеру Джорджу Рютвену было приказано следить за всеми передвижениями заговорщиков. Его агенты следовали за ними из улицы в улицу, из таверны в таверну. Сам Рютвен ни на минуту не упускал из виду Тистлвуда. «Я его знаю как отца родного, – говорил он впоследствии на суде, – я следил за каждым его шагом, целые дни и ночи».

    Наблюдение за ними велось осторожно, и заговорщики ни о чем не подозревали. Тем не менее Тистлвуд решил перенести склад оружия из квартиры Бранта в Фокс-Корте в таверну «Лошадь и грум» на Джон-стрит. Ежедневно они сходились здесь, пили пиво, делились новостями, чистили оружие и набивали порохом ручные гранаты.

    Обо всех этих происшествиях шпионы немедленно извещали Сидмута. Теперь же записка Гидена уведомляла, что заговорщики перешли к открытым действиям. «Мы слишком бедны, чтобы ждать!» – говорил Тистлвуд, и все остальные были согласны с ним. Поначалу решено было поджечь дюжину самых больших зданий Лондона. Отряд вооруженных людей должен был напасть на дом каждого из министров и прикончить хозяев. Затем заговорщики намеревались построить баррикады на Лондонском мосту, захватить банки и овладеть Тауэром. Но Эдвардс, располагавший всегда самыми свежими новостями, объявил, что ничего этого не нужно, так как 22 февраля все министры соберутся в одном месте – в доме Гарроуби, в настоящей западне. Тистлвуд воскликнул, что такой счастливый случай невероятен, а Брант обратился к Господу с молитвой, чтобы это действительно было так. Быстро послав за свежим номером «Таймс» и прочитав отдел светских новостей, заговорщики убедились, что Эдвардс прав, и изменили план. Теперь было решено, что два десятка заговорщиков с ручными гранатами под платьем смешаются с толпой перед домом Гарроуби; Инге постучится в дом под предлогом передачи Гарроуби письма и, оттолкнув лакея, впустит в дом бомбометателей, которые бросятся в столовую и убьют всех тиранов разом. Мяснику, кроме того, было поручено отрубить головы Кэстлри и Сидмуту и вынести их в мешке на улицу, чтобы побудить толпу к всеобщему восстанию.

    Что было делать министрам перед лицом такой угрозы? Лорд Кэстлри предложил, чтобы каждый из них пришел на обед хорошо вооруженный и защитил бы себя, как подобает джентльмену. Герцог Веллингтон настаивал на том, что злодеев следует впустить в дом Гарроуби и окружить здание войсками. Но лорд Ливерпуль, человек нерешительный, избрал средний путь. Договорились, что обед будет приготовлен, стол накрыт и столовая освещена, но каждый министр останется дома, вооружит своих слуг и пошлет за полицией. Между тем отряд полисменов под руководством их опытного начальника Берни вместе с эскадроном кирасир отправится к шести часам вечера к месту сбора заговорщиков! Когда все злодеи будут схвачены, министры соберутся на экстренное заседание.

    Вечером капитан гвардейского конного полка Фицкларенс в сопровождении тридцати кирасир под началом сержанта Лега выступил из казарм. Солдатам сказали, что они едут на пожар. Фицкларенс имел предписание прибыть к шести часам к таверне «Лошадь и грум» на Джон-стрит и поступить в распоряжение полицейского офицера Берни. Однако капитан заплутал в лабиринте лондонских трущоб и, когда добрался до искомого дома, не увидел рядом ни одного полицейского.

    Неожиданно в тишине прозвучал пистолетный выстрел, донесшийся с противоположного конца двора таверны. Фицкларенс понял, что подъехал к дому не с той стороны, и, пришпорив коня, обогнул угол здания. На пороге таверны стоял человек с пистолетом. Увидев кирасир, он хотел скрыться, но Фицкларенс преградил ему путь. Заговорщик навел на капитана пистолет, но в последний момент между ними встал сержант Лег, который и получил заряд в правую руку. Стрелявшим был Тид.

    Между тем со второго этажа таверны доносились крики, топанье и бряцание оружия; затем прозвучали выстрелы, послышался звон разбитых стекол; свет в окнах погас, раздались стоны и поспешные шаги людей, спасавшихся бегством. На пороге появился негр с тесаком.

    – Вперед! – скомандовал Фицкларенс, указывая на него солдатам.

    – Перебьем солдат! – закричал, негр кому-то за своей спиной. – Нам все равно умирать – теперь или после!

    Он замахнулся тесаком на капитана, но кто-то из солдат выбил оружие из его рук. Направленный на него карабин дал осечку, и тогда негр завопил:

    – Не убивайте меня, я все расскажу!

    Наверху все еще продолжалась борьба, слышались крики ненависти и проклятия, стоны раненых и умирающих. Солдаты приставили к одному из окон лестницу.

    – Люди, за мной! – закричал Фицкларенс, ставя ногу на ступень.

    Через минуту верхний этаж был заполнен солдатами. Они подоспели как раз вовремя.

    Берни и полиция прибыли на место несколькими минутами раньше кирасир. Полисменов было двенадцать человек, но они решили атаковать заговорщиков, не дожидаясь солдат. У входа в таверну расхаживал взад-вперед негр с ружьем в руке и тесаком на боку. Он грубо потребовал у Рютвена пропуск.

    – Мы полицейские офицеры, – сказал Рютвен и, выхватив из рук негра ружье, побежал наверх, полагая, что его товарищи арестуют караульного. Но полицейские бросились вслед за ним, не обращая внимания на негра, который скрылся в темном нутре таверны.

    Наверху в большой комнате около двух десятков заговорщиков столпились возле стола, на котором были навалены ружья, пистолеты, пики, а также лежали остатки ужина и пустые пивные бутылки.

    – Положите оружие и сдайтесь! – потребовал Рютвен.

    – Никогда! – раздалось в ответ.

    Заговорщики схватили со стола оружие и стали пятиться в маленькую комнату, располагавшуюся за их спинами.

    – Схватить их! – скомандовал Рютвен.

    Тистлвуд бросился на него и направил острие шпаги прямо ему в грудь. Но офицер Смитерс заслонил собой Рютвена и получил предназначавшийся ему удар. В ту же секунду полицейский Эллис выстрелил в Тистлвуда, однако дал промах: пуля вошла в стену.

    – Гасите свет! – раздался истошный вопль кого-то из заговорщиков.

    Тотчас в комнате воцарился мрак, и в полной темноте произошла невообразимая свалка. Противниками было сделано около дюжины выстрелов и нанесено несчетное количество ударов вслепую. Звон разбитых стекол подсказал Рютвену, что некоторые заговорщики спасаются бегством, но он ничем не мог воспрепятствовать этому, ибо полицейские находились в самом бедственном положении. Эллиса повалили на пол, Смитерс стонал в предсмертной агонии, еще трое полисменов получили сабельные удары. В Берни, который остался на улице, трижды стреляли, но пули пролетели мимо. В кромешном мраке полицейские не могли разобрать, в кого стрелять и кого рубить, поэтому появление солдат с факелами было как нельзя более кстати. Мерцающее пламя озарило следы кровавого кавардака в большой комнате, которая, оказывается, полностью находилась во власти полицейских: дверь в маленькую комнату была закрыта. В доме было арестовано всего трое заговорщиков, еще шестеро попались на улице. Тистлвуд ушел в числе прочих, причем, убегая, он ранил из пистолета еще одного полисмена.

    Соблюдая договоренность, лорд Гарроуби, облаченный во фрак, до условленного часа делал вид, что дожидается своих коллег; затем он объявил прислуге, что не будет обедать дома. Повар милорда пришел в ужас, сорвал с головы колпак и принялся топтать его с комическим отчаянием. Не обращая на него внимания, Гарроуби отправился на дом к лорду Ливерпулю, куда собрались и остальные министры. После девяти часов вечера явился Берни с докладом, что их операция не удалась, так как главные заговорщики бежали. Министры тотчас приступили к совещанию, продолжавшемуся очень долго. В типографии было разослано правительственное сообщение с описанием примет Тистлвуда и обещанием тысячи фунтов за его поимку. Десятки курьеров были отправлены в течение ночи из дома лорда Ливерпуля, порты закрывались, командиры полков поднимали солдат по тревоге. Министры разошлись только в четвертом часу утра.

    А в это время Берни, Рютвен и вся лондонская полиция рыскали по лавкам и тавернам, адреса которых были известны по доносам агентов. Бранта арестовали на его квартире в Фокс-Корте, где нашли оружие и груду ручных гранат. Были задержаны также Инге, Дэвидсон, Тид и еще около двадцати бомбометателей. Однако самого Тистлвуда нигде не было.

    Наконец в полдень было получено известие о его местонахождении из самого верного источника – от Эдвардса, который лично снял для Тистлвуда на ночь какой-то чердак. Отряд полисменов под предводительством Рютвена направился к дому № 8 на Уайт-стрит. Шестеро полицейских окружили дом, а трое вместе с Рютвеном вошли внутрь. Все комнаты в ночлежке были открыты и только одна заперта. Рютвен шепотом спросил у хозяйки ключ и осторожно открыл дверь. Ставни в комнате были закрыты, и в полумраке в углу виднелась кровать. Рютвен тихонько подкрался к ней. Вдруг одеяло зашевелилось, и над подушкой медленно приподнялась голова Тистлвуда. Рютвен приставил пистолет ему ко лбу.

    – Мистер Тистлвуд, вы мой узник. Тистлвуд остался совершенно спокоен.

    – Я не стану сопротивляться, – сказал он.

    – Где ваши пистолеты?

    – У меня нет пистолетов.

    Обыск действительно не обнаружил ничего, кроме кремня и нескольких зарядов. Тистлвуд собирался недолго, так как спал, не снимая одежды. Его повезли к лорду Сидмуту на допрос.

    Заговорщиков привозили и допрашивали поочередно. Перед домом лорда Сидмута кишела толпа любопытных. С прибытием каждой новой кареты поднимался шум. После ночной драки и погони заговорщики выглядели не очень геройски – серые лица, царапины, синяки, кровь, изорванная одежда.

    – Плохой народ! – качали головами в толпе, а многие выражали желание, чтобы арестованных доставили не в Тауэр, а в Бедлам.

    Среди прочих зевак в толпе суетился Том Престон, против которого не было улик и которого поэтому не арестовали. Однако он надеялся сделаться вновь, как и четыре года назад, народным героем и требовал у полицейских, стоявших у дверей, чтобы его также отвели к министрам. Полицейские отвечали ему смехом. Каждый раз, когда дверь открывалась и из нее выводили очередного заговорщика, Престон кричал, что теперь его очередь. Его отталкивали, а он вопил о том, что жаждет идти на допрос, ибо душа у него в эту минуту так велика, как ни у одного человека на свете.

    – Если Творцу угодно, чтобы я погиб за дело свободы, – восклицал он, – то да будет Его святая воля. Это будет для меня торжество, чистое торжество!

    Наконец, видя, что все его друзья перебывали наверху, он пришел в неистовство:

    – Министры меня боятся! Я им задал в первый раз такого трезвону, что они более не желают встречи со мной!

    По решению министров восьмерых арестованных – Тистлвуда, Бранта, Ингса, Дэвидсона, Тида и их товарищей, Уилсона, Моньюмента и Гаррисона, – после допроса отправили в Тауэр, прочих – в Колбадскую тюрьму.

    Арестованных сковали по двое, и капитан Эрлингтон с эскортом солдат повез их в Тауэр. Гарнизон в крепости был поставлен под ружье. С того времени, как Престон, Тистлвуд и Уотсон оставили Тауэр в 1816 году, количество солдат в крепости было уменьшено до десяти человек; но теперь за один час гарнизон Тауэра вырос до пятидесяти гренадер.

    Заключенные были размещены, в нескольких башнях. Тистлвуд получил почетнейшее жилище – Кровавую башню, место заключения и смерти стольких выдающихся людей Англии. Последний ее узник к их числу явно не принадлежал.

    Никто из заговорщиков, за исключением Тистлвуда, который однажды уже содержался в Тауэре, не живал прежде так хорошо, как теперь. Как лица, обвиняемые в государственной измене, они подпали под правила, составленные для лиц знатного происхождения. Постоянный огонь в камине, хорошая постель, обильные пища и питье делали их жизнь в стенах тюрьмы приятнее, чем на воле (при аресте в их карманах не было обнаружено ни гроша). Сторожа им прислуживали, подавали кушанья, убирали комнаты и топили камины. Жить за счет казны оказалось весьма недурно.

    В комнате каждого узника день и ночь находились два сторожа, один караульный стоял у дверей снаружи. К ним никого не допускали и не позволяли им видеться друг с другом. Капитану Эрлингтону было приказано ни на минуту не отлучаться со своего поста. Но, несмотря на все эти предосторожности, мало кто в Англии верил, что арестованные являются серьезными преступниками; весь заговор считали правительственной провокацией, так как имя Тистлвуда было памятно еще по прошлому процессу, в ходе которого против него не нашлось улик.

    На суде обвиняемые валили все на Эдвардса, который будто бы подталкивал их к преступлению, поил и давал деньги. В парламенте подняли вопрос о его аресте, но сын немецкого барона уже исчез из Лондона, – возможно, не без помощи правительства. Эдвардс был шпионом и провокатором, а не государственным изменником. Зачем беспокоить такого нужного человека формальным арестом, если его все равно потом придется освободить?

    В результате правительство так и не решилось казнить всех участников заговора. Суд приговорил к смерти только Тистлвуда, Бранта, Ингса, Дэвидсона и Тида. Эскадрон кирасир под бряцание шпор и храп лошадей проводил к месту казни последних узников Тауэра.

    Со смертью Тистлвуда и его товарищей государственные преступления в Англии, разумеется, не прекратились. Время правления Георга IV оказалось прославлено мятежами не менее, чем царствования предыдущих королей. Но заключение в Тауэр было настолько опошлено последними процессами, что правительство уже не решалось вызвать новую бурю насмешек и сарказмов.

    Спустя три месяца после казни спенских заговорщиков, нарушив свое обещание, в Англию внезапно возвратилась королева Каролина. Возмущенный король начал бракоразводный процесс, подобного которому Лондон не видывал со времен Генри VIII. В общем, Георг IV вполне мог засадить супругу в Тауэр, сославшись на десятки прецедентов, но королевская тюрьма бесповоротно уронила свой статус, приняв в свои стены таких людей, как Тистлвуд. К тому же Георг IV был крайне непопулярен. Народ в Лондоне устроил овации Каролине и ее защитникам. Поэтому министры отложили дело; королева осталась на свободе и фактически была признана невиновной, хотя доказательства ее неверности были куда очевиднее, чем в деле несчастной Екатерины Арагонской.

    После этого Георгу IV опротивели государственные процессы, и это чувство унаследовал его преемник, Вильгельм IV. Кроме того, нравы неуклонно смягчались, и это отразилось на уголовном законодательстве. На долю королевы Виктории выпало немало восстаний и покушений на ее жизнь. Один фанатик выстрелил в нее из пистолета, другой из ружья, третий не успел нажать на спусковой крючок. Раньше всех этих преступников непременно заточили бы в Тауэр. Но Виктория придерживалась мнения своего предка, Георга III, который считал жажду царственной крови признаком умопомешательства. Поэтому один цареубийца был посажен в Бедлам, второй отправлен в ссылку, а третий угодил в обычную тюрьму.

    В викторианскую эпоху Тауэр окончательно превратился в то, чем он и является по сегодняшний день – диковинный осколок средневековья, привлекающий любопытствующих туристов со всего света, овеянное легендами, самое древнее и самое романтичное здание Лондона. Королевская тюрьма, как и королевская власть, стала частью английской традиции.









    Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

    Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.