Онлайн библиотека PLAM.RU

Загрузка...



  • I
  • II
  • III
  • IV
  • V
  • VI
  • VII
  • VIII
  • IX
  • Примечания
  • Иена

    I

    Буквально на следующий день после возвращения в ликующий Париж император взялся за дело, которое, вполне возможно, было потруднее военной кампании: Французский Банк был накануне банкротства. Наполеон, разумеется, нашел корень зла в некомпетентности своего министра финансов и в плутовстве крупных военных поставщиков – и, скорее всего, был в известной степени прав. Хотя объективности ради следовало бы учесть и то, что на строительство «национальной флотилии» были выделены несметные деньги, и что их не хватило, и что работы не были выполнены и из-за нереальных сроков, отведенных на постройку судов. И виноват в этом был он сам – но, конечно, в «…промахах…» были обвинены все остальные. Себя император обвинять ни в чем не стал – он просто занялся «…решительным оздоровлением финансов…». Выразилось это в том, что Наполеон приказал арестовать наиболее крупных финансистов, участвовавших в военных подрядах и в операциях с государственными бумагами, и велел держать их в тюрьме до тех пор, пока они не проявят понимания того, что «…Французский Банк необходимо поддержать…». Таким образом из арестованных удалось вытряхнуть немало денег – счет шел на десятки миллионов франков наличными. Для сравнения: из Австрии выжали 75 миллионов франков военной контрибуции, из которых 48 пошли не на содержание оккупационной армии, а прямиком во французскую казну.

    Особенно худо пришлось знаменитому Уврару – его называли «Наполеоном финансов», и не зря – он прославился своими огромными по дерзости и размаху финансовыми операциями. Уврару вообще сильно не повезло – в 1805 году от него ушла его подруга, Тереза Тальен, доставшаяся ему после падения Барраса, а в январе 1806 года Наполеон не только отобрал у него несколько миллионов, но и принудил гарантировать обязательства Французского Банка. Операция имела характер коммерческой сделки – «заем» Уврара как бы гарантировался, в свою очередь, поступлением платежей из союзной Испании. Но платежи эти зависели от поступления золота из испанских колоний, что после Трафальгара было делом рискованным. Так что Уврар получал «…сделку…», в которой весь риск падал на него… Все это было окончено к концу января 1806-го, а в феврале начались решительные преобразования и в других сферах, помимо финансовой.

    Жозеф Бонапарт был «…назначен королем…» в Неаполь. Он, кстати, довольно долго упирался и требовал гарантий, что его династические права в отношении французского престола при этом не пострадают. Луи Бонапарт стал королем Голландии – формально Голландия просила императора Наполеона Первого «…даровать ей государя из числа принцев его дома…». Он дал на это свое милостивое согласие. Так что и дочь Жозефины, Гортензия, жена Луи, стала королевой. Мужа она не любила по-прежнему, но обнаружила, что положение замужней женщины имеет и свои преимущества – например, она довольно быстро обзавелась «…друзьями…», которые нравились ей больше, чем ее скучный и вечно недовольный всем на свете супруг.

    Курфюрсту Баварии, милостью Наполеона ставшему королем Баварии, было велено выдать дочь замуж за пасынка императора, Эжена де Богарнэ. Брак, как ни странно, оказался удачным… В июле 1806-го Наполеон нашел, что идея Священной Римской империи германской нации несколько устарела – он ее отменил. А императору Австрии Францу было предложено отказаться от титула ее главы – что и было выполнено беспрекословно.

    Ну, и как если бы всего вышеперечисленного ему показалось мало, Наполеон решил заняться урегулированием своих сложных отношений с Пруссией.

    II

    После Аустерлица Наполеон наградил многих, отличившихся в ходе этой кампании, но трое получили награды экстраординарного свойства: они были сделаны владетельными князьями. По-русски слово «князь» ничего особенного не означает. П. Долгоруков, например, столь неудачно съездивший в ставку Наполеона для переговоров, был князем – и при этом был и не слишком известен, и вовсе не богат. Но в Европе княжеский титул произносился как «принц» и ценился высоко, выше герцогского. А уж если к титулу прилагалось и княжество, то обладатель титула попадал в особую категорию, только на ранг ниже коронованных особ. Так вот, в 1806 году маршал Бертье, начальник штаба Великой Армии, получил титул принца (князя) Невшательского, Талейран – принца Беневенто, а маршал Мюрат стал обладателем Великого Герцогства Берга и Клеве.

    Hy, Бертье был награжден по заслугам – для Наполеона он был чем-то вроде продолжения его самого в роли главнокомандующего, превращая данные ему общие директивы в четкие, детально проработанные оперативные приказы войскам. Талейран, хотя он был и не военный, а дипломат, внес такой вклад в военный успех кампании 1805 года, которому позавидовал бы любой из маршалов: он удерживал Пруссию от участия в Третьей Коалиции до тех пор, пока не стало слишком поздно. Мюрат был вполне на месте как командующий конницей Великой Армии, но награду он получил не столько как маршал – вклад Даву в победу под Аустерлицем был, пожалуй, и побольше – а как родственник, муж Каролины, сестры Наполеона.

    Соответственно и награждение он получил «по-родственному» – не столько ему, сколько супруге. Император не поскупился – если у Талейрана, в его княжестве Беневенто, не было 20 тысяч подданных, то у Каролины Мюрат их оказалось чуть ли не миллион, a Мюрат, таким образом, становился «…германским государем…». Вместе с 15 другими государями Великий Герцог Берга и Клеве вошел в политическое образование под названием Рейнский Союз, образовавшее буфер между собственно Францией и остальной Европой. Протектором Рейнского Союза был «избран» император Наполеон.

    Этот акт был объявлен в самом конце июля 1806 года – и принятие его оскорбило Пруссию самым жестоким образом. Государство, которое не присоединилось – или промедлило присоединиться – к Австрии и к России еще в ноябре-декабре 1805 года, сейчас, в июле-августе 1806-го, внезапно начало говорить с императором Франции в очень раздраженных тонах.

    В чем тут было дело?

    Как ни странно, какую-то роль тут сыграло щедрое пожалованье, сделанное Наполеоном Мюрату. Послушаем, что говорит по этому поводу Клаузевиц (1):

    «…Гаугвиц поехал вслед за императором Наполеоном, имел с ним в Брюне несколько разговоров, а затем 15 декабря заключил в Вене известный трактат, по которому Пруссия гарантировала французам результаты еще не заключенного Прессбургского мира, уступала Ансбах, Невшатель и Клеве с Везелем, а за это получала от Франции Ганновер на правах завоеванной провинции...»

    Гаугвиц, о котором тут идет речь, был прусским министром, в целом придерживался профранцузской ориентации, и после того как Наполеон, захватив в 1804-м германское владение английских королей, Ганновер, нарушил обещание учесть при этом интересы Пруссии, был отправлен в отставку. Однако потом его вернули, и осенью 1805-го он был отправлен к Наполеону с ультиматумом. Он, однако, медлил и приехал к Наполеону в его ставку уже после Аустерлица – так что свой ультиматум он немедленно спрятал подальше и самым сердечным образом поздравил победителя с огромным успехом.

    Ну, в общем-то, они оба – и Наполеон, и Гаугвиц – знали, что поздравления могли быть адресованы и в другую сторону. Все решил факт победы. Наполеон, конечно, покричал и посердился, но в целом оказался вполне готовым и к вполне разумным разговорам. Гаугвиц от имени Пруссии присоединился к «…государям, дружественным Наполеону…», и согласился на размен: Бавария получала прусское владение на юге Германии, Ансбах, и передавала Невшатель и Клеве в распоряжение императора Франции, а в обмен на все это Пруссия получала щедрую плату – Ганновер. Так что и Бертье, и Мюрата, и короля Баварии Наполеон наградил за счет Пруссии.

    А вот передачу Ганновера Пруссии в уплату за это он все откладывал и откладывал. Дело в том, что у него возникли альтернативные «…рабочие идеи…».

    III

    Пруссия была создана военными захватами и административными усилиями государственных чиновников и представляла собой, в отличие от Баварии или Саксонии, не оформленное в государство различимое этническое сообщество, а чисто бюрократический организм. Идея государственного развития Пруссии сводилась к одной короткой фразе: «…расширение территории любыми мерами, невзирая ни на что…». Принципом ее внешней политики служила «…принципиальная беспринципность…».

    Вплоть до 1806 года Пруссия была единственным из государств Священной Римской империи германской нации, носившим название королевства. Да и то, прусские короли получили на это право от Габсбургов только в 1701 году, и было оно ограничено – они именовались не «прусскими королями», а «королями в Пруссии». Это было очень существенное различие – в пределах Священной Римской империи они по-прежнему считались бранденбургскими электорами, а королевский титул обретали лишь в бывшей орденской территории Пруссии, которая в империю не входила. Полный королевский титул вырвал у австрийцев для себя и своих наследников только Фридрих Великий (1740–1786) – вместе с Силезией [2].

    После смерти Фридриха Великого, не имевшего детей, ему наследовал его племянник, Фридрих-Вильгельм II. Он, конечно, по дарованиям с дядюшкой тягаться никак не мог, но, как прусский государь, в отношении приращения своей территории оказался удачлив.

    С Французской Республикой он поладил на том, что по согласованию с ней (подписанием Базельского мира 5 апреля 1795 года) установил в северной Германии зону нейтралитета. Дело тут в том, что за пару лет до подписания договора с Францией Пруссия изрядно поживилась на Втором Разделе Польше, приобретя Данциг, Торн и Южную Пруссию, что составляло 57 тысяч км2 и 1,1 млн жителей. В январе 1795 года, после подавления восстания Тадеуша Костюшко, Пруссия добавила к этому Мазовию, Варшаву и Новую Восточную Пруссию. Если прибавить к польским германские владения Ансбах и Байрейт, территория Пруссии увеличилась на треть, а численность населения возросла с 5,4 млн до 8,7 млн подданных.

    С ноября 1797 года «везунчика» Фридриха-Вильгельма Второго сменил его сын, Фридрих-Вильгельм Третий. Новый король был молод (в 1797-м ему было 27 лет), скромен, тих и завоевал много симпатий, заявив, что, «…став королем, жить будет на то, что получал в качестве крон-принца, потому что государство нуждается в экономии, и он должен подавать пример…». В Пруссии, уставшей от его экстравагантного батюшки, это принесло ему популярность. Еще большую популярность принесла ему его супруга, королева Луиза. Они поженились в 1793-м, ей было тогда чуть больше 17 лет. В приданое она принесла своему мужу только свое знатное имя и свою красоту – ее отец, принц Карл Мекленбургский, был небогат и даже как бы служил – он был губернатором Ганновера, управляя им от имени короля Англии.

    В Пруссии она сделалась прямо-таки душой «прогрессивной партии». Она была хорошо образованна, интересовалась не только французской, но и немецкой литературой (что было для особы ее ранга весьма необычно) и по понятиям того времени была на редкость демократична.

    На королевском приеме, в ходе которого жены офицеров прусской армии представлялись королеве, по заведенной традиции она задавала каждой из представлявшихся ей дам вопросы о чине супруга, о том, из какой семьи происходит сама дама, и так далее. Одна из дам, отвечая на вопрос о происхождении, сказала, что она не рождена в благородной семье – по-немецки это звучало так, как если бы у нее «…не было рожденья…». Королева воскликнула, что все люди создания божьи и равны перед ликом его. Считалось, что «…королева Луиза благотворно влияет на своего мужа...». На него, вообще говоря, влияли многие люди – он был не уверен в себе и часто искал совета у других. Проблема, однако, была не в том, что он получал те или иные советы.

    Проблема была в том, что не решался им следовать – ни плохим, ни хорошим.

    IV

    Уже в следующем, XX веке, много позднее описываемых событий, Уинстон Черчилль доказывал, что политика правительства его страны, Великобритании, «…нерешительна и неэффективна и что смесь бесконечных откладываний неотложных мер и отрицания реальности просто губительна…». Он говорил, что «…правительство решило быть нерешительным, оно твердо в стремлении быть нетвердым и могущественно в сохранении своей упорной беспомощности…».

    Все сказанное им – без изменения даже единой запятой – можно было отнести и к политике Пруссии в 1805–1806-м. Сперва, в начале 1805-го, король колебался, не решаясь примкнуть к Третьей Коалиции. Не то чтобы это было заведомо неправильной политикой – польские приобретения Пруссии были совсем недавнего происхождения, в 1804–1805-м русские войска стояли на пороге, и планы князя Адама Чарторыйского «…о восстановлении Польши под эгидой русской монархии…» (что автоматически отнимало у Пруссии Варшаву и Мазовию) вполне могли принять совершенно практические очертания. Так что заявить, что «…Пруссия будет охранять свой нейтралитет от нападений с любой стороны», было, возможно, делом нелишним. Но, если русская угроза расценивалась как основная, силою вещей надо было стремиться к сближению с Францией.

    Но этого не было сделано – а было решено выждать. А когда наконец аргументы сторонников союза с Англией, Австрией и Россией возобладали и было решено предъявить Наполеону ультиматум, требуя ненарушения нейтралитета северной Германии (что подразумевало эвакуацию французских войск из английского владения, Ганновера), – грянул Аустерлиц.

    Пришлось сделать моментальный поворот в обратную сторону и согласиться на «…искренний союз и сотрудничество...» с Наполеоном. Однако последствия такого поворота оказались крайне неудачными – пришлось уступить настоятельным просьбам императора об обмене южных владений прусской короны на Ганновер. B результате «…южные владения…» были заняты французами, Англия объявила Пруссии войну из-за ее притязаний на Ганновер, сам Ганновер остался у Наполеона, a к сентябрю в Берлин дошли сведения о том, что переговоры между Англией и Францией о мире зашли довольно далеко и что Наполеон в качестве жеста примирения предлагает Ганновер Англии.

    Пруссия оказывалась в положении деревенского пентюха, которому на ярмарке нагло обчистили карманы. Что ударило прусскому королю в голову в сентябре 1806 года – сказать трудно. Возможно, бессильная ярость позорно обманутого человека? Но, как бы то ни было, он оставил свою вечную нерешительность и последовал советам «военной партии» своего двора, которая взывала к отмщению. Сложилась странная комбинация: ветераны армии, созданной Фридрихом Великим, упорные консерваторы и противники всех и всяческих реформ, которые они расценивали как форму «…французской заразы…», и сторонники «прогрессивной партии», наоборот, настаивавшие на преобразованиях государственного организма Пруссии (к ним относилась и королева Луиза), настаивали на решительном ответе.

    Король решился – 1 октября 1806 года в Париж был отправлен ультиматум с требованием отвода войск от прусских границ. Наполеон на ультиматум не ответил, вернее сказать, ответил – но не словами.

    8 октября началось французское вторжение.

    V

    Когда во Францию дошли слухи о военных приготовлениях Пруссии, Наполеон отнесся к ним с недоверием – ему это показалось невероятным. В Париже переговоры о мире шли не только с англичанами, но и с русскими, и Талейран даже подписал с российским посланником, Петром Яковлевичем Убри, предварительное соглашение. Но в начале сентября 1806 года стало известно, что император Александр не ратифицировал договор, заключенный Убри, и поскольку это совпало с началом прусских мероприятий по подготовке к началу войны, Наполеон обеспокоился – а не является ли это элементом куда более широких координированных действий и Англии, и России, и – кто знает – недавно побежденной Австрии?

    Великая Армия была разбросана по гарнизонам и лагерям вдоль течения Рейна, с основным сосредоточением в Баварии – ее ставка была в Мюнхене. Пришлось немедленно начинать подготовку к возможной военной кампании. Номинальный командующий Великой Армией, Бертье, такие приготовления уже начал. Действовал он согласно полученной от Наполеона директиве – готовиться к наступлению на Пруссию в общем направлении от Ульма на Берлин, через Франконию. Это был совсем не очевидный ход – он оставлял рейнскую границу относительно открытой. Главным мотивом Наполеона было желание принудить противника к генеральному сражению как можно скорее – до того, как к Пруссии на помощь подойдут подкрепления из России. А наступление из южной Германии позволяло и начать пораньше, и – в случае неожиданной храбрости венского кабинета – отсечь Австрию от театра военных действий.

    Так что к моменту получения ультиматума Пруссии все уже было готово. Наполеон принял на себя командование Великой Армией, которое Бертье сдал ему с чувством огромного облегчения, – и начал поход, даже не ответив на грозное письмо из Берлина. У него было под рукой примерно столько же войск, сколько и у пруссаков, армия была в прекрасном состоянии, отдохнув и пополнившись после кампании 1805 года, и располагала многочисленной кавалерией, побольше 30 тысяч…

    В этом смысле очень помогли австрийцы – конечно, не сами по себе, а взятые у них трофеи. Лошадей в 1805 году, после аустерлицкой победы, забрали много.

    По уже установившемуся порядку, Великая Армия делилась на корпуса. В походе на Пруссию их участвовало шесть, командовали ими маршалы Сульт, Ланн, Ожеро, Ней, Даву и Бернадотт. Кавалерия, как и в 1805 году, была выделена в особый резерв под командой Мюрата. Всей армией, разумеется, командовал Наполеон. Как всегда, императорскую гвардию он оставил в своем личном распоряжении.

    14 октября 1806 года, всего через 6 дней после объявления войны, две армии – французская и прусская – столкнулись на равнине у города Иена.

    VI

    Столкновение глиняного кувшина с увесистым колуном, как правило, кончается тем, что кувшин разлетается вдребезги. Примерно это и случилось с прусской армией. Все ошибки, которые только можно было сделать при начале кампании 1806 года, прусским двором были сделаны. Война не была подготовлена дипломатически. К австро-русской коалиции 1805 года Пруссия в свое время не присоединилась. Из двух возможных союзников, которые были бы рады ей помочь, с одним – Англией – Пруссия находилась в войне, а со вторым – Россией – никакой даже попытки координации действий не было предпринято. Армия целую треть своих солдат оставила в гарнизонах крепостей или на восточной границе страны. И если даже и этого было мало, командование армией оказалось разделено – главнокомандующим, в принципе, был назначен герцог Брауншвейгский, но, во-первых, командование частью армии принял принц Гогенлоэ, который и по возрасту (ему было 80), и по положению (он был владетельным князем) не мог подчиняться всего-навсего герцогу, которому к тому же было всего лишь 70 с небольшим. А во-вторых – при главной квартире армии находился сам король Пруссии, Фридрих-Вильгельм Третий, и без его формального одобрения действовать командующему было никак нельзя.

    В полную противоложность этому Наполеон действовал с огромной быстротой. Гвардейские части к Майнцу выдвигались на реквизированных почтовых колясках, покрыв путь в 550 километров примерно за неделю. Великая Армия общим числом под 180 тысяч человек двигалась через лесные районы Тюрингии тремя различными колоннами, имея приказ: в случае при выходе на равнину строиться в оборонительные каре и вести оборону, дожидаясь выручки. Идея Наполеона состояла в том, что если одна из его колонн будет блокирована, то другие все же смогут выйти из теснин и ударить во фланг и в тыл прусской армии, связанной боем.

    Времени на детальную разведку не было – кавалерия Мюрата шла теми же лесами, что и армейские корпуса, и устроить «завесу» впереди Великой Армии времени не имела. В итоге, обнаружив у Иены войска князя Гогенлоэ, Наполеон ошибочно решил, что перед ним главные силы прусской армии, и вызвал на подмогу всех своих маршалов, с которыми имел связь. 50 тысяч пруссаков попали под комбинированный удар корпусов Ланна, Сульта, Ожеро и Нея, в сумме имевших вдвое больше войск, и, конечно же, были разбиты.

    Но главные силы Пруссии стояли у Ауэрштадта, неподалеку от позиций Гогенлоэ – и шедший на помощь императору Третий корпус Даву на них и наткнулся. У Даву было всего 26 тысяч человек против по крайней мере вдвое более многочисленного неприятеля, но он без колебаний принял бой. И победил, хотя мимо него прошел 20-тысячный Первый корпус Бернадотта – и не оказал ему никакой помощи. Бернадотт оправдывался потом тем, что хотя и слышал грохот канонады, но он исполнял отданный ему ранее приказ – идти на соединение с императором.

    Делал он это тоже довольно своеобразно – например, потратил 5 часов на то, чтобы пройти 13 километров (8 миль) от местечка Дорнбург до Апольды, куда ему и велено было прибыть, и к сражению у Иены он тоже «…не успел…». Наполеон собирался судить его военным трибуналом и расстрелять.

    К сожалению, он этого не сделал.

    VII

    Уже позднее, на острове Святой Елены, Наполеон вспоминал, что уже подписал приказ о предании Бернадотта суду, но потом передумал и разорвал его. У нас даже есть подтверждение этому. Савари в своих мемуарах приводит слова императора, сказанные им ему:

    «Это дело настолько возмутительно, что, если я отправлю его в трибунал, это будет равносильно приказу о расстреле. Будет лучше, если я не буду говорить с ним об этом, но я постараюсь, чтобы он знал мои мысли о его поведении. Я считаю, что у него есть понятие чести, чтобы осознать, какой позорный поступок он совершил…»

    Анн Жан Мари Рене Савари многое знал – он ведал военной разведкой и занимался, например, делами личной полиции Наполеона. Одной из функций организации Савари была слежка за Фуше – так что да, он знал многое… Но о причинах такой необычной снисходительности Наполеона к маршалу Бернадотту он все-таки не пишет. Наиболее вероятным объяснением было то, что Бернадотт был мужем Дезире, сестры жены Жозефа Бонапарта. Наполеон за ней в свое время ухаживал и, по-видимому, пользовался некоторой взаимностью. Во всяком случае, в переписке с ним она называла себя Эжени. По обычаям того времени, влюбленные часто именовали друг друга не так, как их называли их близкие, а отдельным особым именем, употребляемым только ими. Опять-таки – по обычаю – детям давалось несколько имен, и супруга маршала Бернадотта при рождении была записана в метрику как Дезире-Эжени. Фредерик Массон вообще считал, что слабость к Дезире Наполеон сохранил на всю жизнь и именно поэтому был так снисходителен к Бернадотту…

    Трудно сказать. Согласно пословице – «чужая душа – потемки». Но как бы то ни было, в том памятном октябре 1806 года маршал Бернадотт отделался легко, о чем у Наполеона еще будет случай сильно пожалеть… A пока императору надо было вести войну. Двойным сражением у Иены – Ауэрштадта она не кончилась.

    Началось преследование бегущих прусских войск, и надо сказать, что шло оно очень успешно. 27 октября 1806 года Наполеон вошел в Берлин. 8 ноября ему сдался Магдебург.

    C 15 октября по 5 января 1807 года без какой-либо серьезной осады сдались Эрфурт, Шпандау, Штеттин, Кюстрин, Ченстохова, Хамельн, форт Плассенбург, Глогау и Бреславль, вce крепости с большими гарнизонами, с хорошей артиллерией и обильными запасами. В этом плане показателен случай с Магдебургом. Комендантом города был Карл Казимир фон Клейст, генерал от инфантерии, кавалер ордена Черного Орла. Его заботам была вверена сильнейшая крепость Пруссии, Магдебург, в которой раполагался гарнизон численностью в 22 тысячи человек, при 800 орудиях, обильно снабженный всем необходимым. Генерал Клейст поклялся, что «…будет обороняться до тех пор, пока в кармане у него не загорится его носовой платок…».

    К городу подошел корпус маршала Нея, в котором не было в тот момент и 10 тысяч солдат, с дюжиной легких орудий. Ней потребовал сдачи – и комендант собрал военный совет. В нем участвовало 19 генералов прусской армии, общий возраст которых превышал 1400 лет [3]. Восемнадцать из них, включая коменданта, высказались за сдачу. За сопротивление высказался только один из членов совета, которому было 72 года. Генерал фон Клейст сказал ему, что он тут самый младший и что, когда говорят люди постарше и поопытнее, он должен помалкивать.

    Королевская семья укрылась в Мемеле, на самой русской границе.

    VIII

    Всю несметную литературу о Наполеоне с некоторой долей условности можно поделить на две категории – «героическую» и «тираническую». В «героической» внимание обращается на его великие, неслыханные свершения, в «тиранической» – на пренебрежение ко всему и ко всем, на безграничный эгоизм, ставящий собственные интересы выше всего на свете, «…приносящий в жертву своей мании величия сотни тысяч жизней и покой всего света…». Если брать существующую традицию в русскоязычной литературе, то и Е.В. Тарле, и Д.С. Мережковский принадлежат, конечно, к «героической» школе, хотя дистанция между склонным к легкой иронии Евгением Викторовичем и склонным к самозабвенному захлебу Дмитрием Сергеевичем совершенно очевидна. Л.Н. Толстой, как с ним обычно и случалось в его титаническом стремлении к «правде», склонялся не к обычному для простых смертных выбору между «героем» и «тираном», а к чему-то другому. Наполеон для него кукла и комедиант, играющий роль великого человека. В общем, есть смысл отвлечься от оценок и поглядеть на происходящее в 1806 году глазами современников.

    В том, что они видели поразительное зрелище, у них не было никаких сомнений. Фигура Наполеона трансформировалась на глазах. В 1796 году он был одним из талантливых генералов Республики, в 1799-м – удачливым авантюристом, захватившим правление, в 1800-м, после Маренго – Первым Консулом, в 1804-м – сомнительным «…императором французов…», в 1805-м, после Аустерлица – совершенно бесспорным государем Франции, императором Наполеоном Первым, объектом поклонения и преклонения.

    В порядке подтверждения, как ни странно, можно процитировать скептика и разоблачителя наполеоновского культа Л.Н. Толстого. Вот как рассказывает о захвате французами в 1805 году моста через Дунай князю Андрею Билибин, один из персонажей книги «Война и мир»:

    «…Вступают французы в Вену, как я вам говорил. Все очень хорошо. На другой день, то есть вчера, господа маршалы: Мюрат, Ланн и Бельяр, садятся верхом и отправляются на мост. (Заметьте, все трое гасконцы.) Господа, – говорит один, – вы знаете, что Таборский мост минирован и контраминирован и что перед ним грозный tete de pont и пятнадцать тысяч войска, которому велено взорвать мост и нас не пускать. Но нашему государю императору Наполеону будет приятно, ежели мы возьмем этот мост. Поедемте втроем и возьмем этот мост. – Поедемте, говорят другие; и они отправляются и берут мост, переходят его и теперь со всею армией по сю сторону Дуная направляются на нас, на вас и на ваши сообщения…»

    Лев Николаевич Толстой очень не одобрял Наполеона Бонапарта, но он в качестве источников использовал подлинные дневники и мемуары участников событий той поры, и мотив для невероятных по дерзости и предприимчивости действий французских солдат: «…этого сделать нельзя, но нашему государю Наполеону будет приятно, ежели мы сделаем это…» – присутствует в них сплошь и рядом. Например, в мемуарах Марбо говорится о том, что в его присутствии Наполеон выразил желание разузнать, что происходит в стане противника. Для этого надо было переплыть широкую реку и захватить пленного, и капитан Марбо сказал:

    «Я пойду, сир! А если я погибну, оставляю свою мать на попечение Вашего Величества».

    Император потрепал его по плечу. И капитан со своим маленьким отрядом пошел, и привел не одного пленного, а троих, и император опять потрепал его по плечу – и тут же, на месте, произвел в чин майора. А поскольку Марбо дослужился до генерала и мемуары свои подписал как барон де Марбо, он подобные вещи проделывал неоднократно. Так что толстовский Билибин, при всей своей иронии, в общем вполне прав – героический культ великого императора существовал вполне реально.

    Но в те годы во Франции, помимо молодых честолюбивых офицеров, были люди и потрезвее.

    IX

    В 1805 году, после получения вестей о победе под Аустерлицем, в Париже было ликование. В 1806-м, после оглушительной, ошеломляющей победы под Иеной, особых кликов восторга в столице нe раздавалось. Процитируем Луи Мадлена, крупного французского историка:

    «…Желание мира всеми во Франции было так велико, что говорили даже, что полный триумф императора вдохновит его на несговорчивость по отношению к России… Сенат решил послать депутацию в Берлин, не столько с поздравлениями с победой, сколько для того, чтобы убедить его заключить мир…» [4].

    Нечего и говорить, что к петиции Сената Наполеон отнесся крайне холодно. Положение императора после его победы под Иеной было отнюдь не бесспорным. В отличие от Австрии после Аустерлица, Пруссия мира не заключала даже после того, как французами был взят Берлин. Все ее надежды возлагались на русскую помощь. И они были обоснованны – в ноябре 1806-го Наполеон получил надежные сведения о том, что русские войска под командованием Беннигсена выдвигаются от Гродно на запад. Предполагалось, что двигаются они к Висле, и следует ожидать, что весной 1807 года война возобновится, теперь уже не против Пруссии, а против России, и что полем битвы, скорее всего, станет Польша или Восточная Пруссия. Соответственно, корпуса Даву, Ожеро, Ланна при содействии Мюрата двинулись вперед, с целью занять позиции повыгоднее. Сульт был направлен прямо на Варшаву, но Беннигсен сражения не принял и отступил. Дело совершенно явно шло к тому, чтобы из польских территорий, доставшихся Пруссии при разделе Польши, выкроить какое-то новое государственное образование.

    Если требовалось делать что-то, что вызвало бы желание русских снова вступить в активную войну против Франции, то ничего лучше польского государства под французским покровительством прямо на рубежах «русской» Польши придумать было невозможно. Было понятно, что победа под Иеной не только не привела к быстрой победе, но и гарантировала Франции затяжную войну на далеком востоке Европы. К этому и без того неприятному факту добавилась и новая проблема, созданная на этот раз самим Наполеоном. 21 ноября 1806 года, после падения столицы Пруссии, им были изданы так называемые «берлинские декреты». Провозглашалась так называемая «континентальная блокада» – торговля с Англией запрещалась, и все английские товары ставились вне закона. Собственно, сама по себе эта мера новой не была, нечто подобное делалось и при Республике, и сам Наполеон уже запрещал торговлю с Англией и во Франции, и на всех подвластных ей территориях. На этом, собственно, и сломался Амьенский договор, и именно это и явилось камнем преткновения летом 1806-го, при попытке договориться с Англией еще раз.

    Ho теперь прекращение торговли с Англией становилось условием – непременным условием – мира с Наполеоном. Любое государство, не присоединившееся к объявленной им «континентальной блокаде», объявлялось враждебным – нейтралитета в этом смысле император больше не признавал. Вообще говоря, понятно, почему – блокада для того, чтобы быть действенной, должна была быть полной. Хорошее объяснение дает на этот счет Е.В. Тарле:

    «…достаточно было одной стране не повиноваться и продолжать торговать с Англией, как и весь декрет о блокаде сводился к нулю, потому что из этой непослушной страны английские товары (под неанглийскими марками) быстро и легко распространились бы по всей Европе…»

    Понятно было и прямое следствие, вытекающее из этого положения: для должного контроля над соблюдением континентальной блокады Наполеон должен был подчинить себе всю Европу.

    Он считал это вполне достижимым.

    Примечания

    1. Карл Филипп Готтлиб фон Клаузевиц (Carl Philipp Gottlieb von Clausewitz), великий германский теоретик военного дела. В августе 1806 года – молодой офицер, в возрасте 26 лет назначенный адъютантом к принцу Генриху Прусскому.

    2. Пруссия (1786–1806) представляла собой государство, владения которого были разбросаны от нижнего Рейна до Немана, не имея между собой территориальной общности.

    3. The Soldier Kings, The house of Hogenzollern, by W.H.Nelson, G.P.Putnam’s Sons, New York, 1970, page 238.

    4. Слова Луи Мадлена взяты из русского текста книги «Военные кампании Наполеона» Д.Чандлера, где они приведены в виде цитаты (page 315).









    Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

    Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.