Онлайн библиотека PLAM.RU

Загрузка...



  • I
  • II
  • III
  • IV
  • V
  • VI
  • VII
  • VIII
  • IX
  • X
  • XI
  • XII
  • XIII
  • Примечания
  • Тот, кто может все…

    I

    Камердинер Наполеона, Констан, имел о себе высокое мнение, и проистекало оно из понятного чувства гордости – он был близок к тому, кто «…мог все…». И ему доставляет большое удовольствие сообщить читателю, что однажды конюший Наполеона, г-н де Коленкур, получил нахлобучку за то, что лишил Констана казенного экипажа. Дело было так: Наполеон всегда лично проверял счета, относившиеся к ведению расходов на содержание его двора. Свой «цивильный лист» – то есть сумму, выделяемую на это из бюджета, он установил на том же уровне, который был при Бурбонах. Уровень был высок, 25 миллионов франков в год. Но если короли тратили при этом 40 миллионов, то Наполеон – не больше 12–13, а остальное откладывал. Это стремление к экономии выражалось, в частности, в том, что император брал какую-нибудь статью дворцового бюджета, срезал ее на треть, a проводить эту общую директиву в жизнь предоставлял тому из своих придворных, кто ведал расходами. Так что, когда Наполеон урезал расходы по конюшням и экипажам, г-ну де Коленкуру, его конюшему, ничего не оставалось, как урезать список лиц, имеющих право на дворцовый транспорт. В их число попал и Констан. И когда император послал его с каким-то поручением, требующим срочности, Констан с удовольствием доложил ему, что выполнить поручение он не может, «…ибо г-н де Коленкур распорядился…» – и так далее.

    Наполеон разгневался, сказал, что «…г-н де Коленкур дурно его понял, что у него не было намерения лишать его личного камердинера возможности немедленно исполнять даваемые ему распоряжения…», и справедливость восторжествовала – Констан опять получил дворцовый экипаж.

    Так что понятно, что Констан был вовсе не склонен к критике ни хозяина, ни его действий. Однако и он попенял ему на несправедливое отношение к г-ну Семонвиллю (Semonville), послу Франции в Голландии. Посол по настоянию князя Талейрана сделал что-то такое, что возмутило даже долготерпеливых голландцев, и они пожаловались Наполеону. Дело было разобрано, было сочтено, что жалоба была справедлива, и Наполеон изо всех сил показывал г-ну Симонвиллю свое нерасположение, даже не давая ему оправдаться – хотя вина лежала на Талейране, и он это знал. И Констан, который любит показать, что он не чужд образования, приводит, как он говорит, строку из Корнеля:

    «Тот, кто может делать все, что пожелает, пожелает больше того, что должен [желать]…»

    С цитатой этой есть две проблемы. Строка, приведенная выше на русском, взята из английского перевода мемуаров Констана, в котором она выглядит так:

    «He who can do what he wills, wills more than he ought».

    Несмотря на основательные усилия, найти этой строки у Корнеля не удалось, ни во французском оригинале, ни в переводах Корнеля на русский. Если поискать нечто сходное, то вот что говорит корнелевский Тит в «Беренике»:

    «Un monarque a souvent des lois a s’imposer;
    Et qui veut pouvoir tout ne doit pas tout oser».

    Последние две строчки (приблизительно):

    «Властителю часто приходится ограничивать себя законами;
    И кто желает мочь всё, не должен на всё осмеливаться».

    Сходная мысль и в другой пьесе, трагедии «Цинна»:

    «Qui peut tout doit tout craindre» – «кто может всё, должен всего опасаться».

    В общем, одно из двух – либо мне не повезло в моих поисках [1], либо Констан несколько переоценил свою эрудицию. Но, как бы ни обстояло дело с правильностью «…цитаты из Корнеля…», наиболее существенным в ней было не то, правильна она или нет. Важным было то, что по смыслу она была вполне справедлива.

    Сентенция Констана – «Тот, кто может делать все, что пожелает, пожелает больше того, что должен [желать]…» – помещена в его мемуарах с пометкой: 25 августа 1804 года.

    B 1807–1808 годах она была применима к куда более важным делам Наполеона, чем его несправедливый разнос г-на Семонвилля.

    II

    Идея «Общественного Договора» была известна в Европе задолго до знаменитого трактата Руссо, написанного на эту тему. У нас уж был случай поговорить на эту тему – cо времен «Левиафана» Гоббса было принято как нечто бесспорное, что государство, именуемое Гоббсом Левиафаном, обеспечивает людям защиту друг от друга и что без политической власти человеческая жизнь была бы «…опасной, жестокой и короткой…».

    Примерно лет за сто до Французской Революции в Англии появилось замечательное сочинение Локка, «Второй трактат о гражданском правлении». В нем утверждалось, что у человека есть неотъемлемые права: свобода и частная собственность. Oт государства требовалось уже не просто обеспечение безопасности граждан, но и защита их свободы и собственности – что, понятное дело, влекло за собой в высшей степени серьезные дебаты. Например, о том, что такое свобода и от кого обеспечивается защита и свободы и собственности. Не следует ли защищать и то и другое и от произвола государства – или даже лично от государя – универсального защитника всех от произвола друг друга?

    В итоге возникла так называемая «английская система», которой горячо восхищался посол Российской Империи в Англии, граф С.Р. Воронцов. Уж кто-кто, а он мог лично оценить идею о неприкосновенности жилища подданного английской Короны, в которое «…без позволения мог войти дождь и ветер, но не мог войти король...»; или, скажем, неуклонно защищаемый законами принцип неприкосновенности имущества, которое нельзя тронуть иначе как по решению суда, независимого от Короны. У него самого решением императора Павла Первого, без всякого расследования и суда, в феврале 1801 года все его имения были объявлены конфискованными:

    «…за недоплату казне денег лондонскими банкирами и за пребывание его в Англии...»

    Ну, после «…несчастного случая в Михайловском замке…», когда царя удавили его же шарфом, имения были возвращены – но разница между самодержавной Российской Империей и ограниченной неписаной конституцией Англией была графу С.Р. Воронцову продемонстрирована наглядно, на его собственном примере.

    Конечно, абсолютизм абсолютизму рознь. Если Павел практиковал наказание дворян палками – то во Франции такое было невозможно даже и при Людовике XIII (1601–1643). Ему приходилось нанимать простолюдинов в качестве дворовой обслуги, потому что «…он хотел сохранить за собой право бить своих лакеев…».

    Bо Франции мысли Руссо о естественных правах человека, включавших в себя принципиальную идею равенства, вне зависимости от сословных делений, показались поначалу странными, но они нашли сочувствие – во Франции наблюдалось большое несоответствие между сословной, должностной и имущественной иерархиями. Общественный договор по Руссо в той или иной мере уже включал в себя знаменитый лозунг Революции:

    «Liberte, Egalite, Fraternite ou la Mort!» – «Свобода, равенство и братство, или смерть!»

    Наполеон переделал этот лозунг на свой лад. Он как-то однажды обронил, что «…главное, чего хотели в Революцию, – это равенство. А свобода – это только предлог...»

    Его замечание очень похоже на правду – после ужасов Террора и дикой неразберихи и бесстыжей коррупции времен Директории идеи твердого порядка и создания «дворянства личных заслуг» казались значительному большинству людей и во Франции, и за ее пределами образцом зрелой государственной мудрости. На пример Франции смотрели с интересом, а иногда и с восхищением во многих странах континентальной Европы. Даже в Пруссии в кругах бюргерства и интеллигенции было немало людей, сочувствовавших идеям равенства всех перед законом и возможности военной и государственной карьеры по способностям, а не по сословным привилегиям.

    После победы Наполеона под Иеной и его победоносной кампании 1806–1807 годов все эти симпатии превратились в яростную, непрощающую ненависть.

    III

    В 1805 году Наполеон создал специальную казну, отдельную от общегосударственной, в которую поступали доходы, связанные с военными контрибуциями, называлась она «Domain Extraordinaire» – что-то вроде управления экстраординарных доходов. Как мы уже знаем, разгром Австрии в 1805–1806 годах принес 75 миллионов франков, из которых 48 миллионов пошли во французскую казну в виде чистого дохода.

    Военные действия 1806–1807-го, сперва в самой Пруссии, а потом в Польше, с последующим отторжением прусских польских провинций и оккупацией ее провинций вплоть до 1808-го, стоили Пруссии неслыханную сумму в 482 миллиона франков [2], из которых 281 миллион оказались чистым доходом французского казначейства. Война должна себя кормить – это был принцип, неуклонно проводимый в жизнь всеми правительствами Франции со времени начала Революции, но только Наполеон смог поставить его на прочную основу. Не только армия содержалась за счет неприятеля. Eе победы становились источником дохода. Они покрывали от 10 процентов до 15 процентов расходов в рамках французского государственного бюджета – и постепенно эта добавка стала чем-то вроде наркотика, требовавшего все новых и новых инъекций.

    Каким бременем это ложилось на побежденных, не надо и говорить. Пруссия по населению уступала Австрии примерно раза в полтора, ее население насчитывало около 10 миллионов человек. Проигранная война, отрезав от Пруссии ее провинции на западе Германии и в Польше, сократила число ее подданных почти вдвое, в то время как взято с нее было 482 миллиона франков против 75. Три четверти этой суммы пришлось на тот обрубок Пруссии, который остался под правлением короля. Утверждалось, что Берлин был ограблен так, что 9 из 10 новорожденных не выживали – настолько истощены были их родители. Не хватало не только еды – количество лошадей, конфискованных для нужд армии, было так велико, что возникли сомнения в возможности вообще вести земледельческие работы.

    Восстание выглядело невозможным, но бессильная покуда ненависть копилась и копилась и находила себе выход в формах, опять-таки позаимствованных у Французской Революции. После краха монархии, с ее идей «божественного права королей», во Франции родилась идея «Великой Нации». Лояльность подданного относилась к его монарху, но лояльность гражданина относилась к его стране, к единению всех его сограждан, всех французов.

    Очень похожие идеи стали распространяться и в Германии – чему сильно способствовал и сам император, убрав архаичную чересполосицу мелких владений. Bо главу угла теперь ставилось «…единство всех немцев, порабощенных завоевателем…».

    В Германии заваривалась крутая каша, которую Наполеон отказывался замечать. Он вообще презирал туманные идеологии, а верил только в то, что можно потрогать и подсчитать. Это странно – он сам говорил, что дух к материальной силе относится как 3 к 1.

    «Стремление к славе» и «порыв» – «elan» – своих войск он рассматривал как военный фактор и ценил очень высоко.

    Но вот когда профессор философии Иоганн Готлиб Фихте (нем. Johann Gottlieb Fichte) начал читать свои «Речи к немецкому народу» в Берлинской академии зимой 1807/08 года, Наполеона это поначалу не обеспокоило. В конце концов, профессор просто призывал немцев к моральному возрождению. А то, что он предлагал это делать на национальной основе, – «…что до того всесильному владыке...»?

    Ну кто бы мог подумать, что порыв, который вел в бой армии победоносной Франции, может родиться из университетских лекций?

    IV

    Откуда бралась у Наполеона его неистощимая энергия – это, конечно, вопрос совершенно праздный. Она просто существовала. Греки считали, что идеальный человек должен быть «говорителем слов и делателем дел». Ну, с «говорением слов» у Наполеона были некоторые затруднения – речей он не любил. Но его уровень «делания дел» носил характер, свойственный не обычным смертным, а скорее yж персонажам Гомера. Он вернулся в Париж после долгого, чуть ли не двухлетнего отсутствия, в июле 1807-го, а уже в августе затеял новое крупное предприятие.

    Мысль о «континентальной блокаде» не давала ему покоя – Англия продолжала войну. Подготовленная Наполеоном экспедиция в Данию – корпус Бернадотта должен был выдвинуться из Гамбурга и захватить Копенгаген и датский военный флот – достигла цели только частично. Англичане напали первыми – и датскому флоту пришел конец. Корабли были либо истреблены, либо захвачены и уведены в Англию. Увести в Англию город Копенгаген, конечно, оказалось невозможно, но пользы от его захвата оказалось немного. Бернадотту не хватало французских войск, и он использовал для оккупации Дании испанский корпус, предоставленный Наполеону его союзником, королем Карлосом IV. Возможно, это обстоятельство и навело Наполеона на мысль о захвате Испании. Задумано все было весьма коварно – сперва с Испанией был заключен специальный договор о захвате Португалии. Это было сделано уже в октябре 1807 года. По плану, французские войска должны были стремительным маршем пройти через испанскую территорию до Лиссабона и захватить там португальские корабли, раз уж датские заполучить не удалось.

    При этом предполагалось, что Годою, фавориту королевской четы, будет в Португалии выкроено отдельное княжество.

    Мануэль Годой, маркиз Альварес де Фариа, герцог Эль-Алькудия был на свой лад испанским вариантом Наполеона – бедный дворянин, пошедший на военную службу и волею случая вознесенный к вершинам. Вот только Наполеон добился успеха силой своего ума и характера – и целой вереницей побед, а Годой, человек очень неглупый, просто понравился королеве Марии Луизе, еще тогда, когда она была инфантой, супругой наследника престола. И понравился настолько, что они жили практически в супружестве и правили Испанией вдвоем, отодвинув законного супруга доньи Марии в сторону. Он, в общем, не возражал и считал Годоя «…своим другом и незаменимым государственным деятелем».

    В Испании Годоя ненавидели. Считалось, что он нес ответственность за все беды страны, начиная от страшного поражения испанского флота под Трафальгаром и дo потери доступа к колониям за морями. И правда, дела шли далеко не блестяще, что не помешало ему собрать личное состояние, превышающее годовой бюджет страны.

    В Испании его презирали все поголовно, даже те, кому он был полезен в устройстве их личных дел. Держался Годой только на расположении к нему короля и королевы и был готов на многое, чтобы упрочить свое положение. Идея о собственном княжестве где-нибудь в южной Португалии очень его привлекала. И, подумав, Наполеон счел Годоя подходящим инструментом для своих планов. Как он однажды обмолвился в разговоре с Фуше:

    «…он [Годой] и будет тем негодяем, который откроет нам ворота Испании…»

    V

    17 октября 1807 года в Испанию начали входить первые части французских войск, а 27-го в Фонтенбло было подписано соглашение между Францией и Испанией, по которому в награду за содействие Годой получал территорию на юге Португалии, признаваемую как его княжество. Лиссабон оставался за Францией, а север Португалии выделялся «…правящему дому Этрурии…» – бурбонской династии правителей Тосканы – в обмен на их владения в Италии, которые доставались Элизе Бонапарт, в замужестве Элизе Баччиоки (Bacciochi). Наполеон не одобрял ее брака, считая, что она могла бы найти себе и кого-нибудь получше, чем ее скромный и именем, и состоянием супруг, но все же «кровь родная – не водица». К тому же ее новые владения могли быть полезны для географической связи с Королевством Италия, королем которого был он сам, и с Неаполитанским Королевством его брата Жозефа.

    Но это все были соображения мелкие, так сказать, связанные с устройством домашнего обихода. Истинный замысел был поистине колоссален: предполагалась огромных размеров атака против Англии. Сначала – захват Португалии, потом – поход в Испанию, захват Гибралтара, переправа в Северную Африку и поход по суше на Египет. Одновременно с этим Жозеф Бонапарт должен был захватить Сицилию и изгнать из ее портов английский флот. А тем временем сам Наполеон в союзе с Россией собирался атаковать Турцию, с целью выгнать англичан из восточной части Средиземного моря и дальнейшего похода на Восток, в сторону Индии. Вот что он писал царю в начале 1808 года:

    «…Не успеет армия в 50 тысяч человек – русских, французов и, возможно, австрийцев, – входящих в Азию через Константинополь, дойти до Евфрата, как Англия задрожит и падет на колени. Я уже в Далмации, Ваше Величество – на Дунае. Через месяц после нашего соглашения армия может быть на Босфоре. Этот удар отзовется эхом в Индии, и Англия будет побеждена… Все может быть решено и подписано до 15 марта [1808 года]…»

    Письмо заканчивалось так:

    «Мы должны стать великими вопреки самим себе».

    Странно увидеть такой текст в сугубо деловом письме, пусть даже направленном одним могущественным государем другому, своему союзнику, – уж больно это похоже на горячечный бред одержимого. С одной стороны – буквально клинический случай мании величия. С другой стороны – пишет это не обитатель сумасшедшего дома, а человек, в дюжину лет ставший из артиллерийского поручика повелителем едва ли не всей Западной Европы, и пишет это не кому-нибудь, а всевластному повелителю России, которому он совершенно серьезно предлагает забрать себе древнюю столицу Византии, что было мечтой его бабушки, Екатерины Великой.

    Учтем к тому же, что у российского императора в Средиземном море в настоящий момент имеется мощная эскадра под командованием адмирала Д.Н. Сенявина, базирующаяся в бухте Бокко-ди-Каттаро, на побережье теперешней Черногории, которую Наполеон – опять-таки самым трезвым, самым деловым образом – предлагает соединить с французскими морскими силами. Царю было о чем тут задуматься.

    Вот только Наполеон, увы, не обнаружил хоть какой-то способности не подавлять своего партнера, а честно с ним делиться.

    VI

    Даже неограниченные монархи правят все-таки с определенными ограничениями – и Александр Первый был в этом не исключением. Резкий поворот в русской внешней политике, сделанный им в Тильзите, нуждался в оправдании в глазах «публики». А с демонстрацией успехов получалось не слишком хорошо. Белостокский округ, доставшийся России после соглашения, выглядел просто мелочью, «…пожалованной барином на водку…», как говорили тогда в России. Конечно, не в Петербурге, где делались карьеры, а в желчной, оппозиционной, консервативной Москве, где знатные люди жили в своих «подмосковных» и карьеры уже не делали. Дело было даже не в государственном престиже. «Континентальная блокада» больно било российское дворянство по карману. Англия была естественным торговым партнером для сбыта русского леса, зерна, пеньки, льна – и платила золотом. Обрыв торговых связей с ней не прошел безболезненно, рубль быстро упал до 1/4 своей прежней стоимости, покупки европейских товаров сделались дороги.

    Так что неудивительно, что посол Наполеона в Петербурге, г-н де Коленкур, ощущал повсеместную неприязнь, несмотря на все попытки поразить российскую столицу роскошью, подобающей послу Его Величества, императора Наполеона Первого. Коленкур, собственно, вовсе не скрывал от своего государя настроения в Петербурге. Он писал ему, что он живет в русской столице на положении опального и что его принимают только у министра иностранных дел, Румянцева, да еще у самого царя. Пользовался он еще и расположением Сперанского, но тот и сам был под огромным подозрением со стороны «староруссов».

    Создание Великого Герцогства Варшавского страшно их раздражало. Там не только ввели Кодекс Наполеона, но и отменили крепостное право. Кстати, в отношении Великого Герцогства царь был вполне солидарен с консервативной частью своего дворянства, и не потому, что ему так уж нравилось крепостное право. Но он рассматривал само создание такого государственного образования как некий клин, грозящий оторвать от России ее польские завоевания времен Екатерины. Ему была нужна ясная, понятная всем компенсация за все, что он уступил Наполеону, – и Константинополь в качестве такой компенсации был бы чудо как хорош, и Наполеон, собственно, его и предлагал, но только без проливов, которые он собирался оставить за собой.

    Коленкур, как он ни старался добиться сближения между Наполеоном и Александром Первым, был в этом пункте со своим повелителем в полном согласии. Он доказывал, что об уступке проливов не следует и думать, потому что она приведет к тому, что на Средиземном море появится гигант, с территорией, простирающейся от Константинополя и до Финляндии – и кто тогда сможет его остановить?

    Так что неудивительно, что русский посол в Париже, граф Толстой, говорил о Наполеоне и его министрах:

    «Я не понимаю, чего эти господа от меня хотят, – но они безумны, если воображают, что я сделаюсь их орудием».

    Говорил он это послу Австрии, графу Клементу фон Меттерниху, который слушал его очень и очень внимательно.

    VII

    Клемент фон Меттерних родился в Кобленце – его отец был имперским графом. Аристократ, конечно, но не из самой верхушки – имелось примерно 400 других семейств, украшенных подобным отличием, и добрая сотня – имевших ранг повыше – князей, электоров, герцогов и так далее. Учился в Страсбурге, в университете, но грянувшая во Франции революция сделала жизнь в Рейнланде очень уж ненадежной. Он пошел на службу в австрийскую администрацию, в Нидерландах, потом переехал в Вену. А в сентябре 1795 года женился на графине Элеоноре фон Кауниц, внучке знаменитого австрийского государственного деятеля, князя Кауница.

    Ее семья была не в восторге – по их меркам, Клемент фон Меттерних был и недостаточно знатен, и, уж конечно, недостаточно богат. Но графиня Элеонора не желала слушать никаких доводов. Она не хотела слышать о своем возлюбленном ни единого плохого слова и говорила, что «…не понимает, как вообще какая-нибудь женщина может перед ним устоять...».

    Может быть, ее следовало бы обвинить в нелогичности. B конце концов, она свой личный и непосредственный опыт распространяла очень уж широко – на всю лучшую половину рода человеческого. Но надо признать – в словах ее было немало истины. Нравы того времени давали светским людям немалую свободу. Истинный джентльмен просто обязан был быть донжуаном – и молодой Меттерних полностью оправдал мнение своей супруги о его неотразимости – он кружил головы первым красавицам Европы. Впрочем, любые его достижения на этой почве были под стать барьерам, которые он брал на служебном поприще.

    Слегка «подсаженный в седло» благодаря своим новым семейным связям, молодой дипломат начал делать поистине феерическую карьеру: в возрасте 28 лет он стал послом Австрии в Саксонии, в 30 – в Берлине, в 33 – в Париже. Ясное дело – такую карьеру мог делать только человек с чрезвычайными дарованиями.

    И в столице Франции он тоже не потерялся. Как сообщают современники, «…новый австрийский посол почти немедленно по прибытии в Париж очень привязался к г-же Мюрат…».

    А г-жа Мюрат в девичестве звалась Каролиной Бонапарт и на мужа своего смотрела уже, так сказать, трезвым взором, полагая, что «…достоинства его в основном на витрине…» – маршал был храбр, но неумен. Она управляла супругом вполне уверенно, не отказывая себе и в небольших удовольствиях на стороне. И что касается Клемента фон Меттерниха, то не только он «…привязался к ней…», но и она нашла его человеком в высшей степени приятным и вела с ним долгие и откровенные беседы. В Париже ходили сплетни и по поводу того, что сестра г-жи Мюрат, прекрасная Полина, тоже была более чем благосклонна к австрийскому дипломату, но слухам этим можно верить только с долей сомнения, потому что прекрасная Полина была благосклонна к многим молодым людям, в основном военным, и вряд ли у нее хватило бы времени еще и на дипломатический корпус.

    Вот что куда более важно – так это то, что Меттерних понравился императору. Когда Наполеон спросил его, не слишком ли он молод для поста полномочного посла, тот с поклоном ответил, что его возраст примерно равен тому возрасту, в котором был великий завоеватель, когда он одержал свою победу под Аустерлицем. Трудно было сделать Наполеону более изящный комплимент, и при этом – с таким чувством собственного достоинства.

    Наполеон довольно хмыкнул и с тех пор разговаривал с молодым австрийским посланником в общем довольно благосклонно.

    А у Австрии в лице Меттерниха появился в Париже зоркий, умный и чрезвычайно осведомленный наблюдатель.

    VIII

    Генерал Жюно, получивший под свое командование армейские части, стоявшие у Байонны, получил приказ Наполеона – форсированным маршем пройти через Испанию и Португалию и захватить Лиссабон, членов династии Браганца – правящего дома Португалии – и всех министров, до которых он сможет добраться. Ему было велено также непременно захватить португальский флот, чтобы не допустить такого же конфуза, как в Копенгагене. По согласованию с царем Александром в Лиссабон с Адриатики переводилась русская эскадра адмирала Сенявина, которую Наполеон считал подчиненной ему. Он надеялся образовать из захваченных в Португалии судов и линейных кораблей Сенявина серьезную военно-морскую силу.

    В инструкции, посланной им к Жюно, было, в частности, сказано следующее:

    «…Пришлите мне подробные описания провинций, через которые вы следуете, дорог, характера местности. Пришлите мне наброски – пусть эту работу выполнят ваши инженеры. Это важно…Мне доложили, что Португалия объявила войну Англии – этого недостаточно. Вы должны быть в Лиссабоне к 1 декабря в любом случае – в качестве друга или в качестве врага…»

    Жюно двигался с удивительной скоростью. Не считаясь ни с чем, не останавливаясь ни на минуту, не дожидаясь отставших, он в 14 дней проделал 500 километров и 30 ноября 1807 года вошел в Лиссабон. С ним было только две тысячи солдат – из тех 25 тысяч, с которыми он отправился в поход. Но все же он опоздал. За два дня до его прибытия принц-регент Португалии Жуан согласился на уговоры английского посла и отплыл в португальскую колонию, Бразилию, под английским эскортом.

    В декабре 1807 года русская эскадра добралась до Лиссабона и встала там на якорь, но флот Португалии был упущен. Наполеон был в полной ярости и приказал наложить на Португалию контрибуцию в 100 миллионов франков.

    Единственным утешением для солдат Жюно была возможность пограбить дворцы, монастыри и церкви. Было даже обнаружено брошенное впопыхах королевское серебро и золото – его хватило на целых 14 возов. Делать было нечего – императору опять не удалась его попытка отнять чужой флот, англичане в «гонках на море» опять его опередили. Но ему оставалась суша. Теперь, после захвата Португалии, Испания оказывалась зажатой между французскими армиями на юге Франции и французскими войсками в Португалии. Число их понемногу увеличивалось – подходили отставшие, поступали маршевые пополнения. Можно было подумать и о Гибралтаре, и о более радикальных «…внутренних испанских реформах…». Испания исправно платила Наполеону 6 миллионов франков в месяц, что составляло очень существенную сумму в 72 миллиона в год, но он почему-то полагал, что из нее можно выжать больше. Надо только навести там соответствующий порядок.

    Тем временем португальский двор достиг берегов Бразилии. Плавание проходило нелегко – всему двору, включая и дам, из-за угрозы эпидемии пришлось побрить головы. Как только это увидели жены и дочери местных плантаторов и чиновников местной администрации, они немедленно сделали то же самое.

    У них возникло впечатление, что таковы современные веяния европейской моды.

    IX

    Если уж говорить о причудах моды, то надо признать, что и двор Наполеона иной раз представлял собой занятное зрелище. С одной стороны, этикет старого двора имитировался с большим старанием, вплоть до приглашения учителей танцев и манер. Немало дворцовых должностей были пожалованы вернувшимся во Францию эмигрантам, помнившим еще старые дореволюционные времена. С другой стороны, новые князья и герцоги были людьми самого простого происхождения, вроде маршала Ланна, c 1808-го – герцога де Монтебелло, в прошлом – ученика красильщика. Его называли Роландом французской армии, он был человеком легендарной отваги, и, в отличие от Мюрата, вовсе не лопался от тщеславия. Именно ему приписывается фраза, которую он якобы сказал в ответ на неумеренные похвалы его воинской доблести:

    «Гусар, который не убит в 30 лет, – дрянь, а не гусар!»

    Но, понятное дело, особой изысканностью манер он не отличался. А при дворе водились и такие генералы, которые могли обратиться к Наполеону со словами: «Месье сир!» что на русском, вероятно, звучало бы примерно как «Господин Ваше Величество!».

    Наполеон долгом своим считал интересоваться охотой – это была поистине аристократическая забава. Но скакать сломя голову в погоне за оленем через дремучий лес он явно считал слишком утомительным, и Бертье было поручено организовать охоту на кроликов. Бертье, великий мастер организации, предусмотрел все: были и егеря, и загонщики, и превосходный походный завтрак, и огромное число кроликов было заранее выпущено на опушку леса, где Наполеон с дробовиком в руках должен был поохотиться на пушистую дичь, – но итог этого мероприятия оказался плачевным. Едва завидев Наполеона, кролики лавиной кинулись к нему. Дело было в том, что поставщики Бертье продали ему не наловленных диких кроликов, а домашних, приученных к кормлению, и Наполеона они и приняли за долгожданного кормильца и благодетеля.

    Карету императора они взяли штурмом. Он вспылил, сказал Бертье все, что он думает о его способностях в качестве организатора дворцовых охот, и в гневе уехал, выбрасывая набившихся в его карету кроликов из окон.

    Бертье был в отчаянии.

    Придворные дамы и кавалеры иной раз вели себя не лучше кроликов. Каролина Мюрат завела роман с генералом Жюно. Наполеон смотрел на такие вещи как на неизбежное зло, но требовал сохранения внешних приличий – романтические увлечения не полагалось афишировать. Однако Каролина не только открыто выказывала свою благосклонность к отважному генералу, но и отбила любовника у его жены, мадам Жюно, или, как ее стали вскоре называть по титулу, пожалованному ее мужу, – герцогини Д’Абрантес. Ее любовником был Клемент фон Меттерних, о котором мы уже слышали – он обнаружил привязанность к г-же Мюрат сразу после того, как перестал испытывать привязанность к г-же Жюно. А надо сказать, что Лаура Жюно в девичестве звалась мадемуазель Пермон и была дочерью богатого семейства родом с Корсики, и ее матушка дружила с мадам Летицией Бонапарт, и с самим Наполеоном Бонапартом она познакомилась еще ребенком – он частенько навещал ее семью в свои ранние голодные годы в Париже.

    Уступить мужа Каролине Мюрат, урожденной Каролине Бонапарт, она еще могла согласиться, но потери друга сердца в виде Клемента фон Меттерниха она не перенесла и устроила ей огромный, а главное – публичный, скандал. Мало того, что император был крайне всем этим недоволен, но еще и генерал Жюно, выяснив, что, собственно, послужило причиной свары между его женой и его подругой, поговорил с супругой наедине.

    Злые языки уверяли, что герцогиня Д’Абрантес долгое время не выезжала, потому что муж в порыве гнева подбил ей оба глаза – поступок для герцога былых времен совершенно немыслимый.

    X

    Вышеописанный фарс, как ни странно, имел последствия не только в кукольной комедии дел придворных, но и в куда более реальном мире войны и политики: одним из факторов, по которым Наполеон выбрал Жюно в качестве командующего, было то, что он решил убрать его из Парижа. Жюно был человеком, безусловно, лояльным и энергичным, но его военные дарования оставляли желать лучшего, и Наполеон это прекрасно знал – Жюно был его адъютантом с давних пор, когда сам Наполеон был 26-летним бригадным генералом.

    Совершенно не случайно то, что Наполеон своего верного Жюно маршалом так и не назначил.

    Но, как бы то ни было, «испанский проект» шел вперед. Под всеми мыслимыми и немыслимыми предлогами в Испанию вводились французские войска. Газеты получили приказ изо всех сил ругать Годоя и непорядки в государственных делах в Испании. Наследник испанского престола Фердинанд – он носил титул принца Астурийского – был вне себя от радости, полагая, что либо Годой будет смещен, либо король Карлос, отец Фердинанда, и вовсе отречется от престола.

    Наполеон его в такого рода размышлениях очень поощрял, но в письме к Талейрану написал следующее:

    «…Король Пруссии по сравнению с принцем Астурийским – зерцало добродетели. Он ест четыре раза в день и не имеет представления ни о чем…»

    А поскольку прусского короля Наполеон считал образцом глупости и нерешительности и не делал из этого секрета, то понятно, что уж к принцу Астурийскому он симпатий и вовсе не испытывал…

    В феврале 1808 года французы приступили к захвату тех испанских крепостей, которые считались ключевыми. В Памплоне комендант цитадели отказался допустить французских солдат в крепость. Тогда был отдан приказ о доставке туда хлеба. Подъемный мост был опущен, ворота открыты – и тогда туда ворвалась команда гренадеров, укрытых в соседних улицах. Похожим образом была захвачена цитадель Барселоны – туда доставили «раненых», которые вдруг повскакали с носилок и моментально обезоружили стражу. К началу марта в Испании было уже 118 тысяч французских солдат, включая полные корпуса Монсея, Дюэма и Дюпона, поддержанные резервом Бессьера. Дело зашло так далеко, что Годой посоветовал королевской чете бежать в Кадис и оттуда – в Южную Америку, следуя примеру португальцев. В Аранхуэсе их, однако, перехватили – город восстал и осадил дворец, в котором находились король, королева и Годой.

    В полной панике король Карлос подписал отречение от престола в пользу своего сына, теперь – короля Фердинанда VII. Представляющий в Мадриде Францию Мюрат не знал, на что решиться. С огромным облегчением он узнал, что в Байонну, на границу Франции с Испанией, прибывает сам Наполеон. Император – так уж и быть – согласился быть посредником между старым королем Карлосом и его сыном. Он вызвал их обоих в Байонну.

    Отец с сыном чуть не подрались, и дискуссия между ними о праве обладания испанским престолом шла примерно в тех тонах, в которых проходил спор между Каролиной Мюрат и Лаурой Жюно о праве на обладание «…искренней привязанностью…» Клемента фон Меттерниха. Император сказал обоим, что их спор он решит сам, а пока что они должны считать себя задержанными.

    2 мая в Мадриде при известии об аресте в Байонне всей королевской семьи началось восстание. Его подавили с трудом – уже известный нам Марбо, находившийся в штабе Мюрата в качестве адъютанта, был послан с поручением – и ему и его эскорту пришлось прокладывать себе путь с боем. Он получил удар стилетом в плечо, на его счастье, удар пришелся косо, и он отделался царапиной и взрезанным рукавом.

    6 мая 1808 года Наполеон подписал декрет, который гласил, что он назначает:

    «…горячо любимого брата, Жозефа Бонапарта, короля Неаполитанского и Сицилийского, королем Испании и Индии…»

    Примерно через две недели после этого декрета в Испании началось всеобщее восстание.

    XI

    Собственно, сказанное выше не совсем верно – восстание вспыхнуло по всей Испании, но не одновременно, у него не было единого центра. Но тем труднее его было подавить. За одну неделю, с 20-го по 27 мая 1808 года, были убиты профранцузские губернаторы Бадахоса, Картахены и Кадиса – как всегда в таких случаях, первые удары доставались «предателям». Начали возникать местные комитеты, называемые «хунтами» – они брали власть на себя. 100-тысячная испанская королевская армия была рассыпана по гарнизонам, но именно это обстоятельство и помогало восстанию – хунты получали некое ядро вооруженных сил, вокруг которых они немедленно начинали формировать свои воинские части. В события моментально вмешались англичане. Соперничать с Великой Армией в количестве солдат они никак не могли, но зато располагали прекрасно поставленной разведкой и могущественным флотом. И то, и другое было использовано в Дании – под носом у Бернадотта 15-тысячный испанский корпус, подчиненный ему, был погружен на английские корабли и переброшен в Испанию [3]. В середине июня англичане захватили французские военные суда, стоявшие в Кадисе.

    Не ограничиваясь только вспомогательными морскими операциями и помощью повстанцам, в начале августа 1808 года англичане высадили в Португалии целую армию числом в 9 тысяч человек, которой командовал генерал Артур Уэлсли, человек в высшей степени примечательный. 3-й сын лорда Гаррет-Коллей, графа Морнингтона, он успел повоевать и в Европе, и в Индии. Там он отличился во время кампании против Типу, раджи Майсура, который использовал в своем войске французских советников. Генерал Уэлсли заслужил репутацию превосходного военного и организатора, и осаду Лиссабона доверили именно ему.

    Получив значительные подкрепления, он пошел прямо на столицу Португалии, и между 15-м и 21-м августа нанес Жюно три поражения. Два из них были незначительными стычками, но одно окончилось плохо – Жюно потерял 2000 человек и 13 пушек. Теперь ему надо было выбирать между еще одним сражением в неблагоприятных условиях и сидением в осажденном Лиссабоне – и он решил начать переговоры. Проблема, однако, заключалась в том, что он не знал, может ли он положиться на русскую эскадру адмирала Сенявина, стоявшую там на рейде. Русский адмирал мог существенно помочь ему и кораблями, и людьми, и артиллерией, и теоретически был даже обязан сделать это – император Александр Первый был «…верным союзником…» императора Наполеона Первого. Сенявин, например, был обязан посылать рапорты о состоянии своего флота не только в Петербург, но и в Париж, русскому послу графу Толстому, для передачи их Наполеону. Более того – предполагалось, что с обратной почтой Наполеон будет через графа Толстого передавать Д.Н. Сенявину свои распоряжения.

    Ho помогать генералу Жюно адмирал Сенявин решительно не пожелал. На предложение высадить своих людей на берег для участия в обороне Лиссабона он ответил, что «…его государь не уполномочил его вести военные действия против португальских повстанцев...», что высадить он сможет не более тысячи человек, которые никак не помогут усилиям доблестных французских войск, подчиненных генералу Жюно, и что вообще торопиться с такими вещами решительно не стоит.

    Наличие английского флота, блокировавшего Лиссабон, и английской армии, подступавшей к нему, он проигнорировал.

    У него были на то свои причины.

    XII

    Вообще-то на тему «…мотивов поведения…» адмирала Сенявина есть специальная работа Е.В. Тарле, которая так и называется: «Экспедиция адмирала Сенявина в Средиземное море (1805–1807)» [4].

    Так вот, есть смысл привести из нее одну цитату:

    «…Сенявин крайне неприязненно относился к Тильзитскому миру и внезапной «дружбе» России с Наполеоном. Будущий партизан Денис Давыдов в своих воспоминаниях говорил, что уже в Тильзите между русскими и французами стоял призрак двенадцатого года, «с штыком по дуло в крови», и он был далеко не одинок в своих настроениях…»

    Ну, с Д. Давыдова что и взять – в 1807-м ему было 23 года, и адъютант Багратиона, лихой кавалерист в невысоких чинах, мог выражаться вполне свободно. Тем более что мемуары его вышли тогда, когда все было окончено.

    Положение Сенявина было совершенно другим – он командовал эскадрой, у него было 9 кораблей со значительной артиллерией и несколько тысяч человек в подчинении, потому что, помимо корабельных команд, в его подчинении имелись еще и солдаты морской пехоты. Официально Франция и Россия находились в союзе. Официально Англия и Россия находились в войне. Союз был довольно шаток, носил условный характер, и адмирал его не одобрял. Но и война с Англией носила условный характер – во всяком случае, стороны до сих пор друг в друга не стреляли. И создавать в этом смысле прецедент адмирал Сенявин был решительно не намерен. Поэтому на все доводы и уговоры Жюно он отвечал, что с англичанами он готов биться насмерть, как велят ему долг и присяга, но поскольку они перемешаны с португальцами, на ведение войны с которыми его государь ему никаких повелений не давал, то он и думает, что правильнее будет повременить.

    Он отклонил предложение Жюно о передаче ему лиссабонских фортов – сказал, что это не его дело, а его дело – командовать вверенной ему эскадрой. И даже не захотел участвовать в переговорах между Жюно и англичанами, предпочитая вести их самостоятельно. В итоге французы выговорили себе хорошие условия – их со всем снаряжением эвакуировали британскими кораблями и доставили во Францию, а в обмен Жюно согласился не сжигать Лиссабон. Английское командование так торопилось убрать Жюно и его войска из Португалии, что согласилось на все его требования. Теперь настала очередь Сенявина.

    Сдаться он отказался, хотя в случае боя ситуация его была безнадежной – у англичан было вдвое больше кораблей и пушек, и к тому же в их руках уже были форты Лиссабона, со всей их артиллерией. Однако и у него был козырь – то самое нежелание создавать прецедент реальной войны между Англией и Россией, которое владело им, было вполне близко и чувствам его английских оппонентов. Топить русскую эскадру они вовсе не рвались. В итоге было выработано соглашение: Сенявин под английским эскортом уходил в Портсмут, откуда все подчиненные ему матросы, солдаты и офицеры были вправе уехать в Россию, не возлагая на себя никаких обязательств о неучастии в дальнейших военных действиях. В теории он добился тех же условий, что и Жюно. С одной существенной разницей – по умолчанию его корабли разоружались и удерживались англичанами в Портсмуте вплоть до прояснения их отношений с Россией.

    В сущности, это была мягко обставленная сдача в плен.

    XIII

    Сдача Лиссабона в августе 1808 года выглядела мелкой неприятностью по сравнению с Байленом – здесь, при попытке уйти из мятежной Андалузии к Мадриду, сдался в плен окруженный испанцами генерал Дюпон. Вместе с ним в плен попало 18 тысяч человек, и хотя по условиям капитуляции их должны были отпустить во Францию, испанцы нарушили подписанную ими конвенцию. Они отпустили только Дюпона и его старших офицеров – которых вместе с ним во Франции отдали под трибунал. Это произвело впечатление удара грома – в Европе только и разговоров было о таком поразительном происшествии, как капитуляция значительного по численности французского соединения. Как-никак под началом Дюпона было больше 20 тысяч человек, целый корпус. В Пруссии было просто народное ликование, папа римский выступил с открытым осуждением Наполеона, в Австрии начались разговоры о необходимости значительных вооружений «…на тот случай, если нежданно-негаданно выдастся благоприятный день…».

    Король Жозеф немедленно выехал из Мадрида на север. Французам пришлось срочно снять осаду с Сарагосы, в Барселоне, наоборот, им пришлось запереться в городской цитадели. Так что когда пришли вести о неудаче Жюно и об эвакуации Лиссабона и уходе французских войск из Португалии, Наполеон решил, что надо срочно что-то делать. Мало было огромной неудачи в Андалузии, так теперь еще в дополнение ко всему у него на фланге, в Португалии, появлялась регулярная английская армия. Это было не «бурбонское войско», как собирательно назывались во Франции шаткие полки испанской или неаполитанской службы, о нет, это была превосходно обученная и хорошо снабженная армия.

    К первым числам сентября 1808-го в руках французов оставались только испанская провинция Наварра и город Барселона, окруженный плотным кольцом восставших каталонцев. Там с 10-тысячным гарнизоном оборонялся генерал Дюэм, и его надо было немедленно выручать. Повезло хотя бы в том отношении, что испанцы действовали крайне несогласованно, да и англичане в Португалии сперва не двигались из-за нерешительности их командующего, заменившего отозванного в Англию Уэлсли, а потом их задержали вопросы снабжения. Во всяком случае, они застряли в Португалии на всю осень 1808 года и влияния на события в Испании не оказали.

    Перед отъездом на испанский фронт Наполеон решил обеспечить себе прочное спокойствие в оккупированной им Европе. На конец сентября в Эрфурте был назначен «съезд государей», где главным гостем Наполеона должен был быть его русский союзник, император Александр Первый.

    В Испании готовились к неизбежной новой схватке. Еще с июля 1808 года по всей стране распространялись монашеские воззвания, призывающие к борьбе «…с драконом, адской бестией, жидом и Дон Кихотом...». Эта сентенция почерпнута мной из биографического очерка «Наполеон» профессора А.С. Трачевского, изданного в Петербурге в 1900 году.

    Я вполне доверяю эрудиции автора очерка и понимаю, откуда в цитируемой им формуле взялись «дракон», «адская бестия» и даже «жид» – про Наполеона ходили слухи, что он благосклонен к иудеям, – но вот чем насолил испанским монахам Дон Кихот?

    Этого я не понимаю и оставляю целиком на совести профессора Трачевского.

    Примечания

    1. Автор консультировался у людей, знающих французскую классическую литературу очень неплохо. Они, однако, не захотели фигурировать в тексте в качестве консультантов.

    2. The Politics and War, by D. Kaiser, Harvard University, page 249.

    3. Событие это нашло отражение в литературе – у Проспера Мериме в его сборнике «Театр Клары Гасуль» есть пьеса, которая так и называется, «Испанцы в Дании».

    4. Е.В. Тарле. Собрание сочинений. Том Х. Издательство Академии наук СССР, 1959.









    Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

    Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.