Онлайн библиотека PLAM.RU

Загрузка...



  • I
  • II
  • III
  • IV
  • V
  • VI
  • VII
  • VIII
  • IX
  • X
  • Примечания
  • Бородино

    I

    Если считать, что подсчет количества публикаций о «русской кампании» 1812 года, сделанный Адамом Замойским, верен, и список действительно превышает пятьдесят тысяч названий, и в каждом из них описание сражения под Смоленском занимает видное место, то не стоит даже и пробовать заниматься таким безнадежным делом, как их общий обзор. Мы можем ограничиться тремя показательными примерами.

    Первое место по праву принадлежит книге Е.В. Тарле «Нашествие Наполеона на Россию». Битва под Смоленском у него описана с высоким пафосом, и о пафосе можно говорить без всякой иронии. Армия сражалась героически, генералы Раевский, Дохтуров, Неверовский – уж не говоря о Багратионе – показали и несокрушимую решимость, и большое искусство командования. Если Смоленск не стал «Бородино» – это не их вина, и ярость, направленную против Барклая де Толли, приказавшего им отступить, можно понять.

    B тексте Е.В. Тарле, посвященном Смоленску, есть описание эпизода разноса генерала Жюно, сделанного по поручению Наполеона маршалом Мюратом, королем Неаполитанским. Жюно опоздал с перехватом дороги от Смоленска на Дорогобуж, по которой ушел Барклай де Толли, и Мюрат сказал Жюно, что он «…недостоин быть последним драгуном в армии Наполеона...».

    Тарле прибавляет от себя, что от Наполеона «…снова ускользнул шанс повторить Аустерлиц...».

    Второе описание сражения, о котором хотелось бы упомянуть, сделано П. Жилиным [1]. Для него Смоленск – огромная победа, одна из непрерывной цепочки побед русских войск на долгом их пути отступления от Немана до Днепра. Делается это так: исследователь берет подлинные документы – реляции и отчеты командованию, сделанные командирами отдельных дивизий и корпусов, сводит их вместе и получает цифры огромных, непоправимых потерь, которые вверенные им войска причинили Великой Армии. С французскими данными он их не сличает и вообще демонстрирует полную победу собственного патриотизма над всеми прочими факторами, включая сюда и здравый смысл.

    Как пишутся реляции по начальству, известно давно – целью является представить дело так, чтобы сразу было очевидно, что рапортующий достоин награды…

    Можно даже заметить, что Наполеон свои знаменитые «бюллетени» писал примерно так же – вот только как материал для оценки происшедшего они очень уж ненадежны.

    Наконец, есть третье описание сражения у Смоленска, сделанное Д.Чандлером. Пафоса он, как истинный англичанин, избегает, и вообще русско-французские битвы для него – вопрос не патриотизма, а исследования. Он пишет следующее: штурм Смоленска был сам по себе делом для французов бесполезным, случился только в силу упущения Наполеона, в то время как следовало перейти Днепр в стороне от города и попытаться перехватить коммуникационную линию между Смоленском и Москвой. Наполеон отдал приказание об этом слишком поздно, а Барклай де Толли, сообразив, что ему грозит, успел вовремя выскользнуть и тем избежал окружения и разгрома.

    От «повторения Аустерлица» около Смоленска русскую армию спас именно он.

    II

    Есть масса свидетельств, согласно которым Наполеон предполагал остановиться и не идти в глубь России еще в Витебске. Еще 28 июля 1812 года, примерно через месяц после начала кампании, он сказал Мюрату:

    «…Мюрат, первая русская кампания окончена… В 1813 г. мы будем в Москве, в 1814 г. – в Петербурге. Русская война – это трехлетняя война…»

    С другой стороны, как совершенно справедливо говорит Е.В. Тарле, начинать 3-летнюю войну в России в то время, когда идет и все не оканчивается идущая уже 4-й год война в Испании, было бы чистым безумием. Император попросту не мог отсутствовать в своей столице так долго, следовательно, ему надо было делать какие-то весьма серьезные вещи. Например, провозгласить Польское Королевство со столицей в Варшаве, сделать из него нечто вроде польской «Марки» своей Империи, как назывались когда-то, в былые времена, пограничные владения империи Карла Великого, удерживающие «военные границы» с враждебными народами. В свое время так начиналась Восточная «Марка», Остмарк, ставшая Острейх, или Австрией. Почему-то Наполеон этого не сделал. У него могли быть вполне веские соображения против такого решения – он, скажем, получал тогда ссору с Россией уже навсегда. A Наполеон явно хотел примирения и повторения Тильзита. Как бы то ни было – он этого не сделал.

    В Витебске у него был крупный разговор с графом Дарю, главным интендантом его армии. Они проговорили 8 часов, и Дарю представил своему повелителю неопровержимые доводы в пользу того, что надо остановиться, – причем с ним соглашались и Бертье, и Коленкур, и Дюрок.

    Дюрок обращал внимание Наполеона на тот факт, что Александр не просит мира. «Он попросит его, когда мы будем в Смоленске», – отвечал ему Наполеон, но, по-видимому, и сам в этом сомневался. А на слова Дарю о том, что мир надо заключать сейчас, он возражал тем, что для мира надо согласие двоих, что Александр, по-видимому, не решается предложить ему мирные переговоры, потому что для него это будет бесчестьем, и что нужна решительная битва, огромный успех Наполеона, который и позволит русскому царю признать факты и убедить общественное мнение своей страны, что надо мириться:

    «…Если нужно, я пройду до Москвы, до святого города Москвы, в поисках этого сражения, и я выиграю это сражение…»

    Дарю возражал, и возражал очень убедительно. Вот как передает разговор Наполеона с Дарю Е.В. Тарле:

    «…Дарю продолжал возражать, потому что эта аргументация Наполеона (которой император явно стремился убедить самого себя) нисколько его не успокоила. Дарю обратил внимание Наполеона на то, что до сих пор «война была для его величества игрой, в которой его величество всегда выигрывал». Но теперь от дезертирства, от болезней, от голодовки Великая Армия уже уменьшилась на одну треть. «Если уже сейчас тут, в Витебске, не хватает припасов, то что же будет дальше?» – говорил Дарю. Фуражировки не удаются: «Офицеры, которых посылают за припасами, не возвращаются, а если и возвращаются, то с пустыми руками». Еще на гвардию хватает мяса и муки, но на остальную армию не хватает, и в войсках ропот. Есть у Великой Армии и громадный обоз, и гурты быков, и походные госпитали, но все это остается далеко позади, отстает, решительно не имея возможности угнаться за армией. И больные и раненые остаются без лекарств, без ухода. Нужно остановиться. Теперь, после Витебска, уже начинается коренная Россия, где население будет встречать завоевателя еще более враждебно: «Это – почти дикие народы, не имеющие собственности, не имеющие потребностей. Что у них можно отнять? Чем их можно соблазнить? Единственное их благо – это их жизнь, и они ее унесут в бесконечные пространства…»

    Собеседники друг друга не убедили. Но Наполеон колебался. Основная масса армии не двигалась вперед, но 10 августа было получено сообщение о том, что генерал Себастиани имел стычку с русской кавалерией – успешная атака казаков Платова у Инкова нанесла ему некоторый ущерб, но казаки немедленно отступили, и серьезного боя не произошло. Соприкосновение кавалерийских «завес» показало, что русская армия где-то неподалеку и, по-видимому, намерена защищать Смоленск. Появилась надежда настичь наконец отступающего Барклая, и 12 августа первые части Великой Армии выступили из Витебска. Сражение при Смоленске действительно состоялось, русские дрались отчаянно, но не остались на позициях, а снова отошли на восток.

    Наполеон решил, что события следует форсировать.

    III

    Среди немногих пленных, захваченных в результате сражения под Смоленском и последовавших затем стычек с арьергардом отступающей русской армии, был и генерал Тучков-третий – однофамильцев в армии в те времена во избежание путаницы нумеровали. Наполеон пожелал его видеть, сообщил ему, что войны хотели русские, а не он, и спросил, не родственник ли ему другой генерал Тучков, командир 3-го корпуса русской армии. Тучков ответил, что это его родной брат. Тогда Наполеон спросил, не может ли его пленник написать письмо императору Александру, – и получил отрицательный ответ. Дальше у Наполеона с Тучковым-третьим произошел следующий разговор:

    «…– Но можете же вы писать вашему брату? – Брату могу, государь. – Известите его, что вы меня видели и я поручил вам написать ему, что он сделает мне большое удовольствие, если доведет до сведения императора Александра сам, или через великого князя, или через главнокомандующего, что я ничего так не хочу, как заключить мир. Довольно мы уже сожгли пороха и пролили крови. Надо же когда-нибудь кончить…» [2].

    Ну Наполеон оставался Наполеоном, и к своему миролюбивому обращению к Александру он прибавил и угрозу:

    «…Москва непременно будет занята и разорена, и это будет бесчестием для русских, потому что для столицы быть занятой неприятелем – это все равно, что для девушки потерять свою честь…»

    Генералу Тучкову была возвращена его шпага, и его отослали в Мец, а письмо было передано через парламентеров в штаб Барклая, который и переслал его царю, в Петербург.

    Ответа не последовало.

    Письмо Александру было отослано примерно 20 августа 1812 года, но еще до того, как оно успело достичь Петербурга, царь покончил наконец с решением важнейшего вопроса: кто должен стать во главе армии? Трения между Багратионом и Барклаем достигли точки разрыва. Самому становиться во главе армий было нельзя – его любимая сестра, Екатерина Павловна, решительно советовала ему этого не делать:

    «…Ради бога – не берите командования на себя, потому что необходимо без потери времени иметь вождя, к которому войско питало бы доверие, а в этом отношении вы не можете внушить никакого доверия. Кроме того, если бы неудача постигла лично вас, это оказалось бы непоправимым бедствием вследствие чувств, которые были бы возбуждены…»

    Как мы видим из текста, этикетом она себя не затрудняла…

    Сохранить командование за Барклаем де Толли он не мог – все корпусные командиры его армии явились к цесаревичу, Константину Павловичу, и сказали ему, что армия в плохом состоянии и что так и будет, пока ею командует Барклай.

    17 августа 1812 года комитет, составленный из Салтыкова, Вязмитинова, Лопухина, Кочубея, Балашова и Аракчеева, вынес следующую резолюцию:

    «…После сего рассуждая, что назначение общего главнокомандующего армиями должно быть основано: во-первых, на известных опытах в военном искусстве, отличных талантах, на доверии общем, а равно и на самом старшинстве, почему единогласно убеждаются предложить к сему избранию генерал-от-инфантерии князя Кутузова…»

    Александр решение комитета утвердил.

    29 августа в армии был получен рескрипт царя о назначении Кутузова. Багратион узнал об этом на день раньше – у него были хорошие информаторы. Например, Аракчеев.

    IV

    В состав Великой Армии, шедшей на восток, входил офицер – и не просто офицер, а офицер даже в чине бригадного генерала, главным занятием которого была не война, а военная история. Антуан Анри Жомини родом был из Швейцарии и жизнь начинал клерком, в Париже. В годы Революции он даже возглавлял какое-то время батальон – время было такое, – но потом вернулся к мирным занятиям. Но военное дело с точки зрения теории интересовало его сильно, и он издал в 1804 году известное в его время сочинение «Traite des grandes operations militaires» – «Трактат о великих военных операциях», в котором сравнивал стратегию Фридриха Великого и Наполеона Бонапарта. Наполеон прочитал труд Жомини и в 1805-м с ходу назначил его полковником, а за работу 1806-го о возможной войне с Пруссией и вовсе взял к себе в штаб, наградив баронским титулом. Наполеон поручил ему написать историю своих Итальянских походов, присвоил чин бригадного генерала и взял с собой в Россию. Жомини был военным губернатором Вильно, а потом – Смоленска. И вот что он пишет о мотивах решения Наполеона не оставаться у Смоленска, а все-таки идти дальше, на Москву – говорит он при этом на манер Эмиля Людвига, «внутренним монологом» самого Наполеона:

    «…Навязать русским сражение и продиктовать мир… таков единственный безопасный выход, оставшийся у нас. Мои маршалы придерживаются разных мнений. Мюрат, вначале обвинявший русских в малодушии, теперь дрожит от мысли далеко проникнуть в глубь страны. Другие возражали, что у нас не будет покоя, пока мы не выиграем хоть одного решительного сражения. Я также был такого мнения. Но как нам добиться такого сражения? Разумеется, не оставаясь в Смоленске без провизии и других запасов. У нас нет третьего выбора – мы должны наступать на Москву или отступить к Неману… Опыт десяти кампаний научил меня, что удар, нанесенный в самое сердце русской империи, немедленно уничтожит сопротивление изолированных корпусов…»

    Странно, что он не вспомнил об Испании, где вот уже четыре года никакие «…удары в сердце…» этого сопротивления «…изолированных корпусов…» не прекратили…

    В общем, решение было принято. Великая Армия двинулась вперед, на Москву.

    В русской армии тем временем происходили свои перемены. Новый командующий обратился к войскам со словами ободрения, громко говорил (на публике): «С такими молодцами, да как же и отступать?», и вообще всячески демонстрировал уверенность в победе.

    С другой стороны, М.И. Кутузов, «сменив» Барклая де Толли на посту главнокомандующего, оставил его в прежней должности командира 1-й армии. Кутузов был человек тонкий и отделял дела политической пропаганды от чисто практических вопросов. Стратегию своего предшественника он полагал правильной.

    Но знал, что сражение дать придется – отступать без боя и дальше было невозможно политически. Русская армия продолжала пятиться по направлению к Москве – ожидалось получение пополнения под командой Милорадовича. Великая Армия двигалась вслед за русскими, надеясь, что в конце концов те остановятся и примут бой.

    3 сентября у села Бородино, в 125 километрах от Москвы, они действительно остановились.

    V

    Боевые столкновения у Шевардинского редута начались уже 5 сентября, а 7-го состоялось генеральное сражение, которого так долго жаждал Наполеон. На другой день после битвы Барклай де Толли сказал Ермолову следующее:

    «…Вчера я искал смерти и не нашел ее…»

    Е.В. Тарле, приводя вышесказанное, прибавляет к этому и слова Ермолова:

    «…Имевши много случаев узнать твердый характер его и чрезвычайное терпение, я с удивлением видел слезы на глазах его, которые он скрыть старался. Сильны должны быть огорчения…»

    Странно тут то, что Ермолов удивляется – он приложил немало стараний для того, чтобы Барклай был смещен. A Барклай де Толли писал царю в свое время:

    «…Если бы я руководим был слепым, безумным честолюбием, то, может быть, ваше императорское величество изволили бы получать донесения о сражениях, и, невзирая на то, неприятель находился бы под стенами Москвы, не встретя достаточных сил, которые были бы в состоянии ему сопротивляться…»

    Видно, и его великое терпение надломилось…

    Сражение под Бородино было страшным, стоило обеим сторонам моря крови и окончилось, в общем, вничью. Русские были готовы сражаться и дальше и отступили в порядке. Великая Армия не преследовала их, в надежде окружить и добить, а просто следовала в том же направлении, как бы по инерции наступления.

    Ход сражения бессмысленно разбирать, и сводки потерь бессмысленно приводить – во-первых, они сильно разнятся, во-вторых, никакого практического значения не имеют.

    С точки зрения военного искусства, со стороны русских это было оборонительное сражение, в котором они устояли. С точки зрения французов, это было наступательное сражение, в котором они решающей победы не добились. Но даже если бы и добились, это тоже ничего не изменило бы.

    Кутузов, по заключению специалистов, заученному еще в школе, «…сдал Москву, но сохранил армию…». Наполеон так и не ввел в сражение свою гвардию. Жомини своим методом «внутренних диалогов Наполеона» объясняет это решение так:

    «…Победа, как бы она ни была несовершенна, должна была отворить мне врата Москвы. Как только мы овладели позициею левого фланга, я был уже уверен, что неприятель отступит в продолжение ночи. Для чего же было добровольно подвергаться опасным последствиям новой Полтавы?..»

    Наполеон думал, что взятием Москвы он закончит войну. По-видимому, так сильно он не ошибался ни разу за всю его жизнь. Москва оказалась покинутой. Из нее ушло практически все ее население, в то время составлявшее около 300 тысяч человек. В совершенно поразительном единодушии все жители второй столицы России оставили свои дома и ушли – и бедные, и богатые, и неграмотные, и те, кто говорил по-французски не хуже, а иной раз и получше, чем офицеры Великой Армии.

    Наполеон видел тяжелые битвы – и у Эйлау, и у Эсслинга ему приходилось сражаться с упорством и ожесточением, не меньшим, чем при Бородино.

    Но ухода сотен тысяч людей из огромного города, оставленного на произвол судьбы, он не видел никогда. Это было делом беспримерным само по себе, но еще и потому, что никто ничего подобного не приказывал. Это случилось само.

    VI

    У Льва Николаевича Толстого было много фобий, и одной из них была его упорная неприязнь к лекарям. Даже не забираясь особенно далеко в «Смерть Ивана Ильича», можно припомнить ту же «Войну и мир»: доктор, настаивающий на осмотре больной Наташи Ростовой, представлен только что не растлителем, покушающимся на ее девичью скромность. И, понятное дело, припоминается рассуждение Толстого о том, что слуга-немец будет исправно служить и будет всем хорош, но в беде и болезни лучше старая няня, хоть и бестолковая, но родная – ну, и так далее, по тексту.

    Надо сказать, что Лев Николаевич несет иногда поразительную чушь. Он набрасывается то на земства, то на железные дороги, то на патриотический подъем общества, связанный с войной за освобождение Болгарии, то на докторов, то на Шекспира, то на древних греков, которые, оказывается, были всего лишь «…маленький рабовладельческий народ…» – в общем, список длинен. Страшно вымолвить, но сказать все-таки надо. Фраза Д. Быкова, приведенная ниже, кажется мне справедливой:

    «…Великий знаток человеческой и конской психологии делался титанически глуп, стоило ему заговорить о политике, судах, земельной реформе, церкви или непротивлении злу насилием…»

    Не берусь судить о непротивлении злу насилием, но готов прибавить к списку Д. Быкова пару сугубо технических примеров. Скажем, когда Толстой, бывший артиллерийский как-никак офицер, в «Анне Карениной» пресерьезно бранит российское правительство за несвоевременную постройку железных дорог. На фоне Крымской войны, в которой он участвовал и которая была проиграна из-за нехватки транспортных линий между центром страны и югом, это все-таки поражает. Ну не интересуется человек предметом, ну не знает он его совершенно, но вот поучать и проповедовать «…всю правду…» не поколеблется ни на секунду.

    Но вместе с тем его поразительный ум иногда прозревает то, что ни в каких учебниках не написано. Российское общество начала XIX века вовсе не было идеальным, и даже война 1812 года, породившая волну искреннего патриотизма, некоторым вещам совершенно не помешала. Вот что пишет Е.В. Тарле о состоянии снабжения русской армии, сражавшейся за Россию уже буквально на подступах к Москве:

    «…Затруднения обступали Кутузова со всех сторон. Провиантские хищники просто морили голодом армию, воруя уже 100 процентов отпускаемых сумм и сваливая отсутствие сухарей на «отбитие неприятелем».

    Провиантское дело было поставлено в русской армии в дни перед Бородином и во время отступления от Бородина к Москве из рук вон плохо. Солдаты питались неизвестно чем, офицеры и генералы, у которых были деньги, бывали сыты, у кого не было денег, голодали, как солдаты.

    «…Наш генерал (Милорадович) не имеет сам ни гроша, и часто бывает, что он, после сильных трудов, спрашивает поесть. Но как чаще всего у нас нет ничего, то он ложится и засыпает голодный без упрека и без ропота…»

    «…Голод и всякие лишения били русских солдат сильнее, чем наполеоновские пули и картечь. «Причины же умножения в армии больных должно искать в недостатке хорошей пищи и теплой одежды. До сих пор большая часть солдат носит летние панталоны, и у многих шинели сделались столь ветхи, что не могут защищать их от сырой и холодной погоды», – доносил 12/24 сентября главноуправляющий медицинской части в армии Вилье Аракчееву…»

    А.П. Ермолов описывает такой случай: отступающая русская армия доходит до места, где ее должны ожидать склады фуража – сена и овса, заранее запасенные для тягловых лошадей артиллерии и для конницы. Однако на месте складов ничего нет – только угли от сожженных сенных сараев. Как это случилось? А очень просто – склады сжег подрядчик, посчитав по своим стратегическим соображениям, что иначе фураж может достаться неприятелю. Ермолов предлагал сжечь самого подрядчика. Ну, насчет «сжечь подрядчика» – это, наверное, все-таки фигура речи. Но повесить его, наверное, Ермолов бы и в самом деле не отказался. Это был чистый случай «…воровства 100 % отпущенных на армейские подряды казенных сумм...», про которые мы уже знаем из исследования Е.В. Тарле. Но нет, на розыск и расправу не было ни времени, ни административных возможностей – и некормленых лошадей погнали дальше.

    То есть все вроде бы вещи знакомые: неистовое казнокрадство, и интендантам наплевать на солдат, которых обкрадывают, и никакое вторжение на все это никакого влияния не оказывает…

    Однако реакция на подход французов к Москве повсюду, по всей социальной и имущественной шкале, оказалась совершенно единой – полное отторжение. Примерно как в Испании, только в Сарагосе бились чем попало, вплоть до ножей и камней, а в Москве собрались и ушли, бросив все нажитое, от хибарок и до роскошных дворцов…

    И начинаешь думать, что Лев Николаевич не так уж неправ, говоря о том, что в беде предпочтительнее руки своей, старой няни, пусть и бестолковой, но родной.

    И что, может быть, царь Александр Первый поступил не так уж неправильно, назначив на место честного, храброго, умного, верного России генерала Барклая де Толли другого генерала, который, может быть, был и не так хорош, но зато звался Михаилом Илларионовичем Кутузовым, на исконно русский лад.

    VII

    14 сентября во вторник в 2 часа дня Наполеон прибыл на Поклонную гору, примерно в трех километрах от тогдашних границ Москвы. Никаких делегаций из города навстречу победителям не вышло. Подождав с полчаса, Наполеон отдал приказ продолжать движение, и войска вошли в город. Странное впечатление пустых улиц и брошенных домов было поразительным. Вот что написал Коленкур в своих мемуарах:

    «…В Кремле, точно так же как и в большинстве частных особняков, все находилось на месте: даже часы шли, словно владельцы оставались дома. Город без жителей был объят мрачным молчанием. В течение всего нашего длительного переезда мы не встретили ни одного местного жителя; армия занимала позиции в окрестностях; некоторые корпуса были размещены в казармах. В три часа император сел на лошадь, объехал Кремль, был в Воспитательном доме, посетил два важнейших моста и возвратился в Кремль, где он устроился в парадных покоях императора Александра...»

    Пожары начались уже на следующей день, 15 сентября. Толстой, по-видимому, прав – огромный деревянный город, брошенный его жителями, не мог не сгореть. Сильный ветер очень способствовал распространению огня, к 18 сентября Москва пылала почти вся. Наполеону пришлось даже покинуть Кремль, он перебрался в Петровский дворец. Граф де Сегюр в своих мемуарах оставил очень драматическое описание того, что он видел:

    «…Мы были окружены целым морем пламени; оно угрожало всем воротам, ведущим из Кремля. Первые попытки выйти из него были неудачны. Наконец найден был под горой выход к Москве-реке. Наполеон вышел через него из Кремля со своей свитой и старой гвардией. Подойдя ближе к пожару, мы не решались войти в эти волны огненного моря. Те, которые успели несколько познакомиться с городом, не узнавали улиц, исчезавших в дыму и развалинах. Однако же надо было решиться на что-нибудь, так как с каждым мгновением пожар усиливался все более и более вокруг нас. Сильный жар жег наши глаза, но мы не могли закрыть их и должны были пристально смотреть вперед…»

    Все это вещи, известные еще со школы – нам, например, именно этот отрывок из мемуаров графа де Сегюра зачитывал наш учитель истории. Несколько менее известным является тот факт, что Великой Армии, несмотря на огромный московский пожар, досталось достаточно провианта, чтобы перезимовать в Москве. Припасы нашлись в монастырях и были учтены и зарегистрированы интендантством графа Дарю и поставлены им под должную охрану. Интересно, участвовал ли в этой работе родственник графа, чиновник комиссариата Анри Бейль? Он когда-то служил в драгунах, но потом перешел на более спокойную службу, послужил в Италии и в Германии, проделал весь русский поход и побывал в Москве. В дальнейшем он занялся литературой и псевдонимом себе избрал название городка в Германии, где он тоже когда-то побывал, – Стендаль. Но у императора Наполеона тогда, в конце сентября 1812 года, были заботы поважнее изящной словесности.

    Ему надо было решать – что делать дальше?

    VIII

    B конце сентября 1812 года Наполеон больше всего на свете хотел мира. Попытка написать царю через каких-нибудь посредников неоднократно повторялась, и в одном из писем есть такие строки:

    «…Если у Вашего Величества все еще сохраняются хотя бы остатки Ваших прежних чувств ко мне, Вы благосклонно отнесетесь к моему письму…»

    Что сказать – это не тот язык, на котором Наполеон привык разговаривать… Но царь не отвечал на «дружеские» письма точно так же, как раньше он не отвечал на угрозы.

    Поэтому была сделана новая попытка – 5 октября 1812 года из Москвы выехала официальная делегация с целью начать переговоры о мире с царем и о перемирии – с Кутузовым. Кутузов делегацию принял в высшей степени любезно – вот только бывшего посла в Петербурге, генерала Лористона, к царю не пустил, удержав его в своей ставке. A в Петербург переслал письмо, которое Лористон вез, с настойчивым советом Александру: ни в коем случае не мириться.

    Совет этот полностью совпал с тем, что настойчиво, раз за разом, писала царю его сестра Екатерина Павловна:

    «…Мне невозможно далее удерживаться, несмотря на боль, которую я должна вам причинить. Взятие Москвы довело до крайности раздражение умов. Недовольство дошло до высшей точки, и вашу особу далеко не щадят. Если это уже до меня доходит, то судите об остальном. Вас громко обвиняют в несчастье, постигшем вашу империю, во всеобщем разорении и разорении частных лиц, наконец, в том, что вы погубили честь страны и вашу личную честь. И не один какой-нибудь класс, но все классы объединяются в обвинениях против вас. Не входя уже в то, что говорится о том роде войны, которую мы ведем, один из главных пунктов обвинений против вас – это нарушение вами слова, данного Москве, которая вас ждала с крайним нетерпением, и то, что вы ее бросили. Это имеет такой вид, что вы eе предали. Не бойтесь катастрофы в революционном роде, нет. Но я предоставляю вам самому судить о положении вещей в стране, главу которой презирают…»

    Видно, что она, как обычно, самолюбие своего брата не щадит. И добавляет – «…ему простят все…», но только не новый Тильзит:

    «…Чувство стыда, возбужденное потерей Москвы, порождает желание мести. На вас жалуются, и жалуются громко. Я думаю, мой долг сказать вам это, дорогой друг, потому что это слишком важно. Что вам надлежит делать, – не мне вам это указывать, но спасите вашу честь, которая подвергается нападениям…»

    Царь ответил ей длинным письмом, в котором объяснял свои мотивы с выбором главнокомандующего. Он говорит очень дельные вещи. Замечает, что Багратион не мог быть назначен, потому что этот храбрец понятия не имел о стратегии, что Барклай был хорош, но он не мог быть сохранен на своем посту, потому что утратил доверие подчиненных, и что он не хотел назначения Кутузова «…из-за слишком придворного характера этого человека…». Александр не мог простить Кутузову то, что он не удержал его от сражения под Аустерлицем в декабре 1805 года. И еще он говорит любимой сестре, упрекающей его за недостатки и промахи в ведении дела, что талант – дело не приобретаемое, а врожденное, и в качестве примера приводит Наполеона:

    «…Что касается таланта, – может быть, у меня недостаток его, но ведь он не приобретается: это – благодеяние природы, и никто никогда себе его не достал сам. Обслуживаемый так плохо, как я, нуждаясь во всех областях в нужных орудиях, руководя такой огромной машиной, в таком страшном критическом положении, и притом против адского противника, соединяющего с самой ужасной преступностью самый замечательный талант, и который распоряжается всеми силами целой Европы и массой талантливых людей, сформировавшихся за 20 лет революции и войны, – неудивительно, что я испытываю поражения…»

    Как известно, царь Кутузова не любил, и тот отвечал ему в этом полной взаимностью. Но, читая приведенное выше письмо Александра и глядя на свидетельства о способе ведения дел, принятом фельдмаршалом, светлейшим князем Михаилом Илларионовичем Кутузовым, невольно кажется, что по крайней мере в отношении к Наполеону он со своим государем сходился во мнениях полностью.

    Он считал его крайне опасным.

    IX

    Кутузов, по всей видимости, считал, что до тех пор, пока Наполеон сохраняет еще какие-то силы, подходить к Великой Армии на расстояние действенного удара опасно – и делал решительно все возможное, чтобы этого не делать. Но, конечно, он не был свободен в своих действиях. На него пытались воздействовать и всячески давили и обстоятельства, и царь, и общественное мнение, и пылкие офицеры, вроде Дениса Давыдова, рвавшегося в бой, и соперники в лице его собственного начальника штаба, генерала Беннигсена, и, возможно, самый назойливый из всех – английский комиссар при его армии, сэр Роберт Вильсон. Вообще-то он уж скорее звался Уилсон, но последуем конвенции перевода личных имен, принятой во времена Тарле – нам придется часто его цитировать.

    То, что Кутузов всячески избегал активных действий против Наполеона, полагая, что время, климат и пространство сделают все необходимое, это общеизвестно, и Толстой именно и ставит ему в заслугу его политику мудрого невмешательства в естественный ход вещей.

    Ho если отложить в сторону школьные учебники, поневоле сводящие очень сложные вещи к очень несложным формулам, то фигура генерала Кутузова начинает выглядеть, я бы сказал, незнакомой. Он принял командование у Барклая, отступил, чтобы принять пополнение, приведенное ему Милорадовичем, дал сражение Наполеону, отступил еще раз, сдав без боя Москву, – и все это на протяжении буквально пары недель, с 29 августа и по 14 сентября 1812 года.

    Посмотрим на всю эту картину, так сказать, с хронометром:

    1. Кутузов принимает командование: 29 августа.

    2. Кутузов принимает решение о сражении и останавливает армию у Бородино – 3 сентября.

    3. Сражение начинается 5 сентября, у Шевардино, и после недолгой паузы, 7 сентября переходит в громадную битву, вошедшую в историю.

    4. Наполеон с Поклонной горы видит Москву, ждет делегацию «бояр» и, не дождавшись ее, входит в покинутый жителями пустой город.

    Это – хронометраж событий, политическая «компонента» в нем выключена.

    Теперь – примерно тот же список, но уже с добавленной политической «подсветкой»:

    1. Кутузов принимает командование 29 августа. Общее ликование.

    2. Кутузов дает сражение 7 сентября и рапортует об огромной победе. Ликование переходит в восторг, его престиж взлетает до небес.

    3. Через неделю, 14 сентября, происходит падение Москвы, и более того – Москва сдана без боя. Шок, ужас, недоумение, замешательство – и огромное множество вопросов, обращенных к Кутузову, как к лицу, облеченному и властью и ответственностью.

    Что следует ему делать в опаснейший для него период, сразу после середины сентября, когда надо как-то объяснить публике несоответствие между «великой победой», одержанной 7 сентября, и сдачей древней столицы России, происшедшей 14 сентября? То, что победа была, и то, что она и в самом деле была великой, объяснять и невозможно, и не время – и Кутузов сообщает, что все дело в том, что «…в устройстве армии были непорядки, и их надо устранить…».

    Это неправда, от первого и до последнего слова. Все назначения и распоряжения, которые сделал Барклай, были оставлены Кутузовым в силе – с 29 августа по 3 сентября, когда им было принято решение о сражении, у него просто физически не было времени на какие бы то ни было изменения. После оставления Москвы и отхода от нее в сторону в армии порядка не только не прибавилось, но он даже и сильно ухудшился – Кутузов никаких особых распоряжений не отдавал, штабную работу предоставил полковнику Толю, и в любом случае как военный администратор он Барклаю уступал примерно в такой же степени, в какой сестра-сиделка уступает доктору.

    Однако эта неправда политически оказалась умным ходом, сделанным мастером.

    X

    Е.В. Тарле говорил: «…В Кутузове было много и лукавства, и уменья играть людьми, когда ему это было нужно, и близкие к нему это очень хорошо понимали…», и дальше приводит слова дежурного генерала Маевского, служившего при Кутузове и знавшего его очень хорошо:

    «…Тех, кого он подозревал в разделении славы его, невидимо подъедал так, как подъедает червь любимое или ненавистное деревцо…»

    В конце сентября таким «деревцом» оказался Барклай де Толли – обвинения в непорядках, не дающих главнокомандующему возможности действовать, падали на него. Барклай, оскорбленный до глубины души, подал в отставку.

    Дальше Кутузову пришлось потруднее – Беннигсен в отставку не подавал… Напротив, он то и дело создавал всякого рода коллизии. Если Кутузов ни за что не хотел тревожить Наполеона, предпочитая затянуть его пребывание в Москве как можно дольше, то Беннигсен упорно стремился атаковать французов везде, где он только мог, – и в этом смысле на его стороне был и царь, и армейские офицеры, и общественное мнение. Кутузов всячески препятствовал любым активным действиям. По словам Тарле:

    «…Чем больше мы углубимся в анализ и слов и действий Кутузова, тем яснее для нас станет, что он еще меньше, чем до него Барклай, искал генеральной битвы с Наполеоном под Москвой, как не искал он ни единой из битв, происшедших после гибели Москвы, как не искал он ни Тарутина, ни Малоярославца, ни Красного, ни Березины…»

    То есть он не хотел даже и Березины (о чем речь у нас пойдет позднее) – но не хотел и сражения у Тарутина, в котором, согласно школьной легенде, он одержал победу. Он знал, что на него работает время, и не хотел ему мешать. А что до Беннигсена и сэра Роберта Вильсона, непрестанно подающего царю жалобы на поведение Кутузова, и самого царя, то и дело посылающего светлейшему князю Михаилу Илларионовичу директивы и рекомендации, то на это есть свои средства. Послушаем генерала Маевского еще раз:

    «…Можно сказать, что Кутузов не говорил, но играл языком: это был другой Моцарт или Россини, обвораживавший слух разговорным своим смычком… Никто лучше его не умел одного заставить говорить, а другого – чувствовать, и никто тоньше его не был в ласкательстве и в проведении того, кого обмануть или обворожить принял он намерение…»

    Так все и шло, вплоть до получения известия первостепенной важности: Наполеон ушел из Москвы.

    Примечания

    1. Жилин П.А. Отечественная война 1812 года. – М., «Наука», 1988.

    2. Цитируется по книге Е.В. Тарле «Нашествие Наполеона на Россию».









    Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

    Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.