Онлайн библиотека PLAM.RU

Загрузка...



  • I
  • II
  • III
  • IV
  • V
  • VI
  • VII
  • Отречение

    I

    «Видели ли вы императора? Что с ним? Что он делает? Каковы его планы? Что он говорит о своем поражении?» – спросила маркиза де Ла Тур дю Пин своего старого друга Талейрана сразу же, как только увидела его у себя на вечере.

    «О! Не беспокойте меня вашим драгоценным императором. Этот человек кончен», – сказал ей Талейран. У него были неплохие основания для такого заявления: помимо глубокого понимания политических реалий, он знал женщин и понимал значение моды. И когда ему сообщили, что в Париже чуть ли не в один деь с получением вестей о тяжком поражении Наполеона в битве под Лейпцигом в моду вошли колечки с гравировкой на латыни: «Domine salvum fac regem» – «Боже, спаси короля», он посчитал это значительным. «Королем», упомянутым в надписи на колечках, мог быть только один человек – Людовик XVIII, находившийся в эмиграции с 1791 года.

    Император вернулся в свою столицу в весьма угрюмом расположении духа. Меневаль сообщает, что встреча с женой и сыном послужила ему утешением, но в общем Наполеон ожидал самого худшего и пытался занять себя работой. Но 15 декабря 1813 года в Париже неожиданно появился французский посланник в Веймаре, который привез с собой письмо. Оно было подписано Меттернихом, лордом Эбердином и Нессельроде и содержало предложение о мире на основе возвращения Франции к ее естественным границам. Оставляя покуда в стороне вопрос о том, что же союзники считали естественными границами Франции, отметим тот факт, что представителем России выступал Карл Нессельроде, начинавший выходить из скрытой от посторонних глаз сферы теневой тайной дипломатии.

    То, что мир необходим, Наполеон понимал. Он сместил Маре с поста министра иностранных дел и назначил на его место Коленкура, к которому был расположен Александр I. 1 января 1814 года во Франкфурт-на-Майне был отправлен благоприятный ответ: «…Наполеон готов к переговорам…»

    Тем временем Законодательное Собрание (Corps Legislatif), с которым император очень мало считался во все годы своего правления и к которому он обратился только сейчас, в трудную минуту, вынесло постановление, которое верный секретарь Наполеона, Меневаль, назвал «…постыдным…». Ну, собственно, ничего постыдного в требовании мира и дарования населению отнятых у него политических свобод в постановлении не было. Что было важно, так это то, что за принятие этой резолюции о мире проголосовало подавляющее большинство и в Законодательном Собрании, и в Сенате.

    Наполеон, однако, был согласен не с большинством собрания, а с Меневалем. Он сказал депутатам, что «…нельзя перемывать грязное белье на людях и что их решение приносит больше вреда стране и трону, чем 10 проигранных битв…».

    «Что такое трон?» – спросил его депутат из Бордо и сам же ответил:

    «Это всего лишь четыре куска дерева, покрытые зеленым вельветом…»

    II

    «Судьба Парижа совершенно неизвестна, – писала в то время в своих дневниках Викторина де Шастэне. – Пожар Москвы заставляет нас бояться наихудшего – Москва была сожжена дотла, и так же поступят с Парижем…» Примерно то же самое думал и известный нам Марбо, теперь уже не капитан, а полковник. На границах собирались огромные иностранные армии, готовые к вторжению во Францию. Так называемая Северная союзная Армия, состоящая из англичан и пруссаков, должна была атаковать французские позиции из Голландии. Ее должны были поддержать шведы Бернадотта и русские под командой Беннигсена – их задерживал только Даву, упорно оборонявшийся в отбитом у союзников летом 1813 года Гамбурге.

    Большая прусская армия под командой Блюхера начала переправляться через Рейн в самом конце декабря. У Блюхера было больше 100 тысяч человек – в сверхчеловеческом усилии Пруссия выставила огромные силы, к концу лета 1813-го у нее было под ружьем далеко за 200 тысяч солдат, больше, чем у русских, чьи резервы еще только подходили.

    Наконец, через Швейцарию в наступление шла австрийская армия под руководством Шварценберга. В августе 1813-го между Александром Первым и Меттернихом случился спор – Александр хотел назначить главнокомандующим генерала Моро, а Меттерних предлагал кандидатуру Шварценберга. Они так и не договорились. B результате Александр принял командование на себя, а своим начальником штаба назначил Моро, с тем что фактическое руководство кампанией принадлежало бы начальнику штаба. Александр насчет своих стратегических дарований не обольщался, а Моро одно время соперничал с самим Наполеоном.

    Но судьба судила иначе – Моро был убит, и Александр даже сказал Меттерниху, что, по-видимому, господь бог судит так же, как и князь Меттерних. По крайней мере, так пишет Меттерних в своих мемуарах. Союзники уже начали ссориться – решение вести австрийское наступление через Базель было крайне неприятным Александру, который обещал швейцарцам восстановление их нейтралитета.

    В Италии австрийцы начали наступление против Эжена де Богарнэ, у которого было всего 50 тысяч солдат против 75 тысяч австрийских. В довершение всего войну Наполеону объявило Неаполитанское Королевство, и во главе 30 тысяч солдат к союзникам примкнул и сам король, Иоахим Мюрат, муж сестры Наполеона, Каролины. Надоумила его на это дело именно она, объяснив супругу, что в случае удачи они смогут наследовать Наполеону на троне Франции, а в случае относительной неудачи все-таки смогут удержать свое королевство в Неаполе.

    Каролина по этому поводу уже списалась со своим старым другом Меттернихом, и тот обещал похлопотать…

    Через три дня после Мюрата на сторону союзников перешел и король Дании, добавив свои войска к Северной Армии. Нападение на Францию могло последовать и с юга, из Испании. Артур Уэлсли, получивший уже титул герцога Веллингтона, прижал оставшиеся в Испании французские части к самой границе, и у него под командой были англо-испанские войска числом в 130–150 тысяч.

    Испанцы мало что стоили в открытом бою, но 40 тысяч англичан не следовало недооценивать, тем более что Веллингтон управился со всеми маршалами, которых против него высылал Наполеон.

    Понятно, что при таком огромном преимуществе союзники ужесточили свои требования: теперь у Франции отнимались Антверпен и ее владения в Швейцарии и выдвигалось новое условие: «…гарантии хорошего поведения Франции в будущем…», что в переводе с дипломатического на общечеловеческий могло означать все, что угодно, – от обещания императора впредь заниматься только сельским хозяйством и вплоть до перемены династии.

    Под рукой у Наполеона в январе 1814 года оставалось не более 70 тысяч человек.

    III

    Из мемуаров Гортензии де Богарнэ мы знаем, что Наполеон в середине января 1814-го выглядел спокойным, как если бы ничего не произошло. Она присутствовала на семейном обеде и видела, как раз за разом он просил жену не волноваться – он просто отлучится ненадолго, навестить ее отца в Вене. За десертом, обращаясь к сыну, он несколько раз повторил фразу: «Идем бить дедушку Франца!», и делал это до тех пор, пока мальчик не начал повторять ее вслед за ним.

    Наполеон, слушая его, смеялся до слез. Гортензия де Богарнэ полагала, что его жене, оказавшейся в ужасном положении, было вовсе не весело. После окончания обеда Наполеон ушел в так называемую малую гостиную, куда был вызван Бертье. «Мы начинаем новую кампанию», – сказал ему Наполеон и в течение следующего часа диктовал своему верному начальнику штаба общий план и точные директивы, которые Бертье должен был к утру превратить в приказы, посланные в войска. После этого он вызвал нескольких генералов, опрашивая их о состоянии их корпусов. Начал он с гвардии.

    После деловой части вечера, пишет Гортензия, он вернулся к семье и сказал, обращаясь к жене и к падчерице, что им не о чем беспокоиться.

    25 января он выехал к войскам вместе с эскортом гвардейской кавалерии. По плану, подготовленному Бертье, французские войска общим числом в 120 тысяч солдат под руководством императора должны были защищать страну от вторжения. Париж оставался с гарнизоном, насчитывающим еще 30 тысяч человек, регентом оставалась Мария-Луиза. В случае гибели императора ему должен был наследовать его сын, опять-таки – под регентством своей матери. Главным советником императрицы был назначен верный Камбасерес, архиканцлер империи и президент сената.

    Уже 29 января Наполеон атаковал пруссаков под командой Блюхера. Они отступили, и сразу после этого, при Бриенне, месте, где он когда-то окончил военную школу, 31 января 1814 года Наполеон разбил русский корпус Остен-Сакена. 1 февраля случилось новое сражение, опять с Блюхером, у которого на поле сражения при Ла Ротьере был численный перевес над Наполеоном примерно в четыре раза. Наполеон проиграл битву, но сумел отступить в полном порядке – пруссаки на преследование не решились, так сильно им досталось в бою.

    10 февраля он в несколько быстрых переходов настиг стоящий отдельно русский корпус Олсуфьева и разбил его наголову – сам Олсуфьев попал в плен. 11 февраля в битве при Монмирайле был вдребезги разбит еще один союзный корпус, а уже 12 февраля, нанес союзникам новое тяжелое поражение у Шато-Тьери, разгромив 18-тысячный прусский корпус и стоявший рядом с ним 10-тысячный русский.

    Наполеон говорил, что он «…нашел свои сапоги первой итальянской кампании…», когда он был лучшим из генералов Республики. По-видимому, он был в известной степени прав, и не только в отношении слов «лучший из генералов», но и в отношении слова «Республика»… Правитель, захвативший власть на волне своих военных успехов, но проигравший две войны подряд, терял всякое право на сохранение этой власти. И для того, чтобы понять, почему в 1814 году Наполеон все-таки удерживался на престоле, надо посмотреть на настроение армии.

    В книге Е.В. Тарле «Наполеон» приведен такой эпизод: князь Репнин был свидетелем потрясающей сцены, случившейся в 1813 году, незадолго до Лейпцига:

    «…Моро встретился с одним французским пленным, старым солдатом, и заговорил с ним. Тот узнал французского полководца, теперь помогающего врагам Франции. Солдат отступил от Моро на несколько шагов и вскричал: «Да здравствует Республика!»

    Солдаты Наполеона защищали уже не императора, а Францию.

    IV

    За одну неполную неделю, с 12-го и по 18 февраля, Наполеон выиграл еще три крупных столкновения с войсками союзников. Они стали делать из этого определенные выводы. Англичане, практичные люди, с уже столетним опытом страхования деловых предприятий, даже выработали определенную «формулу Наполеона» – они оценили его командование как «эквивалент 20–30 тысяч человек».

    Таким образом, если 20 тысяч прусских, австрийских или русских солдат встречали 10 тысяч французов – надо было немедленно атаковать, чтобы использовать двойное численное превосходство. Но если французами командовал Наполеон – следовало немедленно отступать, 10 тысяч солдат в этом случае утраивали свою силу, и надо было думать нe об атаке, а о спасении.

    Но император не мог быть повсюду…

    Кроме того, Наполеон силой собственных военных дарований и собственной личности мог компенсировать нехватку 20 или 30 тысяч человек – но нехватку сотни тысяч не мог компенсировать даже он. Это показало сражение под Лейпцигом. Значит, при случае можно идти даже и на генеральное сражение…

    Наконец, наиболее дельный совет Александр Первый получил от Поццо ди Борго. После очередной победы Наполеона в битве при Арси-сюр-Об, когда он превзошел английскую оценку «формулы Наполеона» вдвое – c 23 тысячами новобранцев разбил 60-тысячную армию австрийцев, – Поццо ди Борго на военном совете сказал Александру следующее:

    «…Цель войны – в Париже. Пока вы будете думать о сражениях, вы рискуете быть разбитыми, потому что Наполеон всегда будет давать битвы лучше, чем вы, и потому что его армия, хотя и недовольная, но поддерживаемая чувством чести, даст себя перебить до последнего человека, пока Наполеон около нее. Как бы ни было потрясено его военное могущество, оно еще велико, очень велико, больше вашего могущества. Но его политическое могущество уничтожено. Времена изменились. Военный деспотизм был принят как благодеяние на другой день после революции, но погиб теперь в общественном мнении. Нужно стремиться кончить войну не военным способом, а политическим… Коснитесь Парижа только пальцем, и колосс Наполеон будет низвергнут, вы этим сломаете его меч, который вы не в состоянии вырвать у него…»

    То, что Париж плохо защищен, Наполеону было известно. Его брат Жозеф писал ему еще 9 февраля, что в городе, помимо того оружия, которое есть у солдат регулярной армии, есть всего 6000 мушкетов, так что ни на какое ополчение рассчитывать невозможно.

    Меневаль отмечал в своих записках, что многие из видных придворных Наполеона уже открыто становятся на сторону союзников – и первым он называл Талейрана. Императрица сказала Меневалю, что, несмотря на все победы ее мужа, дела идут так плохо, что «…визита войск союзников в Париж...» можно ожидать в любую минуту.

    В середине марта 1814 года Наполеон написал Жозефу, что в случае угрозы столице он должен увезти императрицу и наследника куда-нибудь в долину Луары, например, в Блуа. Кроме того, ему вменялось в обязанность позаботиться о вывозе туда же государственной казны.

    В конце марта эта мера предосторожности стала насущной необходимостью: y старых, давно развалившихся за ненадобностью укреплений французской столицы показались разъезды прусской кавалерии.

    V

    Две дюжины карет, увозящих Марию-Луизу с ее сыном, ее ближайшее окружение, десяток слуг, наспех упакованные драгоценности, пару сундуков с золотом и прочее, что, как она считала, могло ей пригодиться в пути, покинули Париж и отправились в путь. Ночевали в Рамбуйе – Мария-Луиза успокаивала сына, который плакал и кричал, что не хочет уезжать из своего дома. Своего дома у него больше не было – кортеж проследовал дальше, в Блуа. Позднее там же, в Блуа, к императрице присоединились Жозеф, Жером и Луи, братья ее мужа.

    Тем временем в Париже образовался временный комитет в составе Талейрана, генерала Берновилля, герцога Дальберга и аббата Монтескье, который непрерывно восклицал: «Неужели никто не избавит нас от этого человека?» Под «этим человеком» он имел в виду Наполеона…

    Главным лицом комитета был, конечно же, Талейран. Союзные войска вошли в Париж, не встретив сопротивления, русская гвардия прошла парадным строем через Елисейские Поля. В город совместно въехали русский император и прусский король, были выпущены прокламации, гласящие, что парижанам нечего страшиться, союзные государи несут им не смерть и разграбление, а мир и торговлю. Текст был написан Талейраном – царь поселился у него в доме в качестве его почетного гостя и в данный момент следовал всем его советам.

    Судьба Москвы в Париже не повторилась. Мармон сдал город без боя, никакой французской версии Бородино не случилось. Мармон располагал 11 тысячами солдат, мог рассчитывать на сомнительную помощь плохо вооруженного ополчения Парижа, а против него шли 200 тысяч человек – и он рассудил, что драться он не может. Ему были даны почетные условия, его люди сохранили оружие и отступили на юго-запад, оставляя столицу неприятелю.

    Грабежей и поджогов действительно не было – оккупационные войска вели себя в высшей степени дисциплинированно, все необходимое покупалось, а не конфисковывалось, и даже казаки, о которых после 1812 года ходили самые ужасные слухи, вели себя вполне прилично.

    Все, кто жил в Париже в то время и оставил свои мемуары, как один, отмечают, что к чувству ужаса при виде иностранных штыков вокруг Тюильри примешивалось и чувство огромного облегчения – да, все было кончено, но наконец-то пришел и благодатный конец войне.

    2 апреля 1814 года Генеральный Совет департамента Сены издал постановление, в котором, в частности, говорилось следующее:

    «…Обитатели Парижа, мы, члены Совета, предали бы ваше доверие и собственную совесть, если бы по личным соображениям утаили от вас, что все беды, павшие на ваши и наши головы, вызваны действиями одного-единственного человека. Это он год за годом опустошал наши семьи бесконечными воинскими призывами, кто закрыл для нас моря, кто разрушил наши промыслы и отрывал крестьян от их полей и ремесленников от их инструментов…»

    Имя Наполеона даже не называлось – это было излишним.

    VI

    2 апреля 1814 года сенат принял постановление, согласно которому Наполеон отстранялся от власти. К этому прибавлялась в высшей степени многозначительное уточнение – «…вместе со всей своей семьей…». Приписка была сделана по настоянию Талейрана, и в дипломатических терминах она весила тонну. Коленкур отчаянно сражался за то, чтобы основой урегулирования стало отречение императора Наполеона от власти в пользу своего сына, с Марией-Луизой в качестве регента. Ему удалось добиться согласия Австрии – император Франц не возражал против «новой Франции» с его внуком на престоле и с его дочерью в качестве временной обладательницы верховной власти. Его многомудрого министра, Клемента фон Меттерниха, династические соображения не очень волновали, но вот иметь противовес резко усилившейся России в виде Франции (ослабленной, но союзной) ему бы хотелось. Сам царь Александр Первый в качестве преемника Наполеона рассматривал кандидатуру Бернадотта или даже и вовсе думал позволить французам провозгласить Республику, но Талейран спутал карты и Меттерниху, и Александру. «…Только Бурбоны могут восстановить порядок, и только они могут занять свой покинутый престол…» – таково было его мнение, и он постарался поставить всех союзных монархов перед свершившимся фактом…

    В Фонтенбло, где стоял со своей армией Наполеон, тоже шли бурные совещания. Все маршалы, присутствовавшие там – Ней, Бертье, Удино, Лефебр, Макдональд, – стояли за немедленное отречение. Коленкур и Маре были более лояльны и ни на чем не настаивали, но и они не видели другого выхода.

    «Армия пойдет за мной», – утверждал Наполеон. «Армия повинуется своим командирам», – возразил ему Ней. Поясняющих его мысль слов «…армия повинуется нам…» он мог и не добавлять. В итоге Наполеон отправил Коленкура к Александру с предложением об отречении, но с тем, чтобы трон перешел к Наполеону Второму, королю Римскому.

    Александр не захотел ничего слушать.

    11 апреля 1814 года во дворце Фонтенбло Наполеон написал текст своего отречения:

    «…Союзные державы провозгласили императора Наполеона единственным препятствием к установлению мира в Европе. Верный своей клятве, император Наполеон провозглашает о своем отказе от тронов Франции и Италии за себя и за своих наследников, потому что нет такой жертвы, даже жертвы жизнью, которую он не принес бы в интересах Франции.

    Наполеон».

    Его проинформировали, что его жене и сыну не будет позволено приехать к нему и что в его полное и безраздельное владение отдается остров Эльба – что было сделано против самых сильных возражений со стороны Меттерниха, Талейрана и Фуше, которые настаивали на том, чтобы весь клан Бонапартов был удален из Европы. Интересно, что сам Наполеон хотел местом своей ссылки определить Англию. Он опасался за свою жизнь… и, по-видимому, пример спокойной жизни Люсьена, живущего в Англии на положении «богатого изгнанника», показался ему приемлемым. Когда это его предложение отвергли, он потребовал, чтобы на Эльбе к нему был приставлен конвой под командой английского офицера. Кроме англичан, он не доверял никому…

    Фонтенбло постепенно пустел. Армия повиновалась своим командирам – а они покидали Наполеона. С ним оставались только некоторые части старой гвардии и польские уланы под командой генерала Красинского. Император просил Бертье и Коленкура последовать за ним в изгнание – они отказались. На Эльбу не захотел поехать даже его верный камердинер, Констан. По-видимому, это задело Наполеона не меньше, чем то, что за ним не последовали его маршалы.

    Утром 13 апреля отрекшийся от престола император передал Коленкуру письмо жене и взял с него клятву, что тот передаст письмо лично.

    До разговора с ним Наполеон принял яд.

    VII

    Яд не сработал. Во время кошмара бесконечного зимнего отступления на Наполеона, на его маленький эскорт налетел отряд казаков, и если бы на помощь не подоспела часть гвардейской кавалерии, он был бы убит или попал бы в плен. Тогда он велел своему доктору Ювану изготовить для него яд, и Наполеон так и носил его в ладанке на груди с зимы 1812 года.

    Но сейчас, весной 1814-го, отрава не подействовала. Наполеон испытывал страшные боли, его рвало, но он все не умирал и требовал от своего врача дополнительной дозы. Юван отказался, сказав, что не намерен повторять свое преступление еще раз.

    Яд не подействовал. Через два-три дня император пришел в себя. Он даже написал Жозефине письмо, помеченное 16 апреля:

    «…Сегодня я поздравил себя с тем, что наконец мое огромное бремя с меня снято. Я собираюсь сменить шпагу на перо. История моего царствования должна вызвать интерес – меня видели только в профиль, и никто не видел целиком. Я осыпал благодеяниями тысячи негодяев – и чем они отплатили мне за это? Меня предали все, все до одного, за единственным исключением Эжена, достойного тебя и меня…

    Прощай, дорогая Жозефина, смирись с судьбой, так, как делаю это и я, и никогда не забывай того, кто никогда не забывал тебя и никогда не забудет

    Наполеон».

    4 мая 1814 года английский корабль, или, как полагается в британском военно-морском флоте, HMS Undaunted, где HMS означает «His Majesty Ship» – «Корабль Его Величества», доставил Наполеона в Портоферрайо, маленький порт маленького острова Эльбы, все население которого составляло чуть больше 13 тысяч человек.

    С Наполеоном вместе высадились несколько человек, оставшихся при нем, и английский полковник сэр Нейл Кэмпбелл.

    Единственным пожеланием Наполеона, которое союзники выполнили, было присутствие английского офицера в его окружении.









    Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

    Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.