Онлайн библиотека PLAM.RU

Загрузка...



  • Глава 10 ОСНОВНЫЕ КАТЕГОРИИ ПСИХОПАТОЛОГИИ: СИМПТОМ, СИНДРОМ, БОЛЕЗНЬ
  • КОНЦЕПЦИЯ Д. -Х. ДЖЕКСОНА О ДИССОЛЮЦИИ (1931-1932)
  • ФИЗИОЛОГИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ
  • КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТНО-ХАРАКТЕРОЛОГИЧЕСКИХ СТРУКТУР Э. КРЕЧМЕРА (1921)
  • ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ ПСИХОЗА З. ФРЕЙДА
  • АНТИПСИХИАТРИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ Д. КУПЕРА, Р. ЛЭНГА (1967, 1980)
  • Глава 11 ПОНЯТИЕ КОНСТИТУЦИИ И СТРУКТУРЫ ЛИЧНОСТИ
  • Шкала «астения — стения»
  • Формула инстинктов человека
  • Глава 12 ПАТОЛОГИЯ ВОСПРИЯТИЯ
  • ГАЛЛЮЦИНАЦИИ
  • ГАЛЛЮЦИНОЗ
  • ИЛЛЮЗИИ
  • Глава 13 ПАТОЛОГИЯ МЫШЛЕНИЯ (РАССТРОЙСТВА СФЕРЫ АССОЦИАЦИЙ)
  • НАВЯЗЧИВЫЕ РАССТРОЙСТВА
  • БРЕД
  • СВЕРХЦЕННЫЕ ИДЕИ
  • Глава 14 ПАТОЛОГИЯ ЭМОЦИЙ (АФФЕКТИВНОСТИ)
  • Глава 15 ПАТОЛОГИЯ СОЗНАНИЯ
  • Глава 16 ПАТОЛОГИЯ СФЕРЫ САМОСОЗНАНИЯ. ДЕПЕРСОНАЛИЗАЦИЯ
  • Глава 17 ПАТОЛОГИЯ ЭФФЕКТОРНЫХ ФУНКЦИЙ
  • ВОЛЕВЫЕ РАССТРОЙСТВА, КЛИНИЧЕСКИЕ ФОРМЫ
  • РАССТРОЙСТВО ВЛЕЧЕНИЙ
  • ГИПЕРКИНЕТИЧЕСКИЕ (ГИПЕРДИНАМИЧЕСКИЕ) РАССТРОЙСТВА
  • Глава 18 ПАТОЛОГИЯ ПАМЯТИ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СФЕРЫ
  • ПАТОЛОГИЯ РЕЧИ (АФАЗИЯ)
  • Глава 19 ЛЕЧЕНИЕ ПСИХОПАТОЛОГИЧЕСКИХ СИНДРОМОВ
  • ОСНОВНЫЕ ПРЕПАРАТЫ
  • Нейролептики
  • Антидепрессанты 
  • Транквилизаторы 
  • Психостимуляторы
  • Нормотимики 
  • Ноотропы 
  • ПОБОЧНЫЕ ЭФФЕКТЫ И ОСЛОЖНЕНИЯ ПСИХОФАРМАКОТЕРАПИИ
  • Шоковая терапия 
  • ЧАСТЬ 3

    ОБЩАЯ ПСИХОПАТОЛОГИЯ

    Глава 10

    ОСНОВНЫЕ КАТЕГОРИИ ПСИХОПАТОЛОГИИ: СИМПТОМ, СИНДРОМ, БОЛЕЗНЬ

    Основой психопатологии является учение о симптомах, синдромах и психических болезнях как сложной совокупности и закономерном сочетании синдромов при различных типах их динамики (специфическом патокинезе).

    Симптомы болезни (от греч. ???????? — признак, случай, совпадение) отражают патологическое состояние различных функциональных систем, обеспечивающих интеграцию психической деятельности. При распознавании и оценке симптома имеют значение его внешнее проявление, характеристика, степень выраженности, а также возможность объективизации, так как при разных симптомах отмечаются различные особенности поведения больных, регистрируемые объективно.

    В то же время толкование, интерпретация различных симптомов как отражения расстройства определенного психического состояния или процесса (восприятия, мышления, эмоций) до известной степени условно. Например, при наличии бреда речь идет не только о нарушении мышления, но и в ряде случаев о нарушении аффекта, обмане памяти, расстройстве самосознания и др. В тех случаях, когда субъективный и объективный компоненты симптома совпадают, возможно достаточно точное описание симптоматики болезни, что, естественно, способствует уточнению диагностики и позволяет проводить направленное эффективное лечение.

    Симптомы сами по себе редко исчерпывают клиническую картину при нарушении психической деятельности. Например, такие симптомы, как тревога и страх, возникают у людей тревожно-мнительного склада (С. А. Суханов, 1912) на разных этапах жизни, при воздействии различных стрессовых факторов или у людей «боязливых» (Теофраст, IV в. до н.э. ; Цицерон, I в. до н.э.). Гораздо чаще тревога и страх сочетаются с другими симптомами, такими как аффективная подавленность, бредовая напряженность и др. В таких случаях речь идет о формировании симптомокомплексов (термин введен В. Гризингером, 1845, 1881) или синдромов (Р. Крафт-Эбинг, 1897).

    Синдром (от греч. ???????? — стечение, совместный бег) понимается как устойчивая совокупность симптомов, объединенных единым патогенезом. Синдром может представлять всю клиническую картину, например, кататонии, аменции, меланхолии (депрессии). Часто синдромы являются этапными, на что впервые обратил внимание В. Гризингер, полагая, что начальному этапу любого психоза соответствует меланхолия (депрессия), которую затем сменяет мания, а впоследствии — бред, предшествующий завершающему слабоумию (В. Гризингер, 1845, 1881).

    Психоз (psychosis) — болезненное расстройство психики, которое проявляется неадекватным отражением реального мира и сопровождается нарушением поведения, что обусловлено появлением не свойственных норме патологических расстройств (галлюцинации, бред, возбуждение, ступор и др.).

    П. Ю. Мебиус, впервые разделив все психозы на экзогенные и эндогенные, положил начало и соответствующему делению синдромов (П. Ю. Мебиус, 1893). А. Гохе (1901, 1912), дал понятие об «аксиальных» (осевых) синдромах, которые пронизывают течение болезни, являясь центром клинической картины на всем ее протяжении (например, паранойяльный синдром как осевой синдром при паранойе, выделенной Э. Крепелином в качестве самостоятельной болезни).

    Понятие «структуры» синдрома А. Кронфельд (1940) рассматривал как закон сосуществования частей в целом. Центральным вопросом синдромологии является проблема основных синдромологических структур. Основная структура зависит от особенностей болезненного процесса. Эту точку зрения разделяли не только «классические нозологи» — такие, как Э. Крепелин (1900) и его последователи в России (С. С. Корсаков, 1901; В. А. Гиляровский, 1938; A. B. Снежневский, 1983), но и представители симптоматологического (синдромологического) направления (А. Гохе, 1912; К. Бонгеффер, 1908; А. Барюк, 1920 и др.). А. Гохе в более поздних работах утверждал, что одни и те же синдромы не означают единства форм болезни, а могут встречаться в различных нозологических разделах (А. Гохе, 1925).

    Со времени появления работ К. Бонгеффера (К. Bonhoeffer) достаточно четко установлены критерии выделения синдромов экзогенно-органического круга с учетом особенностей их «основных» признаков (К. Бонгеффер, 1908, 1909). Опираясь на свои исследования алкогольных психозов, К. Бонгеффер перешел к изучению экзогенных психических расстройств. Под ними он понимал такие, которые «мы видим возникающими вслед за острыми инфекционными заболеваниями — при инфекционной хорее, при острых истощающих заболеваниях другого рода, при кахексии, при анемических состояниях, аутоинтоксикации в результате расстройства кровообращения, уремии, холемии, при диабете, базедовой болезни»69. Он пришел к следующим выводам: «Разнообразию основных заболеваний противостоит большая однородность психических картин. Напрашивается мысль, что мы имеем дело с типовыми психическими формами реакций, сравнительно независимыми от специальной формы вредоносных моментов, вовлекая в данный круг и механические повреждения мозга, и контузии, и странгуляции, и хронические инфекции, и, отчасти, атеросклероз, и сенильные психозы»70.

    В 1908 году К. Бонгеффер писал: «Можно установить следующие типы психозов (синдромов):

    1. Делирии, связанные с лихорадочными инфекционными заболеваниями.

    2. Эпилептиформный тип, который может проявляться в бурном моторном возбуждении и возбуждении со страхом, или сохранившейся ориентировкой, или в сновидном сумеречном состоянии сознания.

    3. Галлюцинации, близко стоящие к делириям.

    4. Состояния ступора различной интенсивности. Они часто связаны с афазическими, апрактическими элементами и элементами персеверации.

    5. Аменции в узком смысле слова, с выступающими на первый план признаками спутанности мышления, мимолетными бредовыми состояниями, психомоторными симптомами — характера лабильности аффекта.

    В смысле течения выделяются также известные типы:

    а) эпилептиформные состояния, обрывающиеся, как правило, внезапно, с последующим сном и полной критикой;

    б) бурное возбуждение, прогностически не вполне благоприятное, часто дающее смертельный исход. Такие формы соответствуют "делириум актум";

    в) эмоционально-гиперестетическое течение чаще развивается из подострых делириев и аменций. Прогноз зависит от характера соматического процесса;

    г) нередко встречается форма течения, обозначаемая как амнестический симптомокомплекс (синдром Корсакова) с более или менее выраженными полиневритическимй и церебральными симптомами. Больные либо выздоравливают, либо у них остается снижение памяти и инициативы;

    д) псевдопаралитическая форма характеризуется спинальными и церебральными очаговыми симптомами. Картина близка к дементной форме паралича»71.

    После критической оценки Г. Шпехтом тех «специфических» синдромов, которые возникают при экзогенно-органическом поражении мозга, К. Бонгеффер присоединил к выделенным им «органическому» и «экзогенно-органическому» синдромам также меланхолический (депрессивный), маниакальный и галлюцинаторно-параноидный синдромы (Г. Шпехт, 1917). После этого К. Бонгеффер стал полагать, что нет никакой уверенности в том, что же в конце концов «эндогенно», однако признавал, что картина делирия, которую мы наблюдаем при инфекциях или интоксикациях (алкоголь), совершенно чужда эндогенному психозу. Также и синдром Корсакова никогда не сопровождает болезни, которые мы рассматриваем как эндогенные.

    Г. Штерц (G. Stertz, 1911, 1930) подошел к рассмотрению экзогенных реакций К. Бонгеффера с несколько иных позиций. Он пытался объяснить их гетерогенность и неодинаковую клиническую значимость, различая при этом две группы проявлений — облигатные и факультативные синдромы. Методологическое и теоретическое значение такой идеи для синдромологии чрезвычайно важно.

    Облигатные синдромы — это те, которые обязательно возникают при каждой экзогенной вредности. По интенсивности и форме течения они вполне отражают экзогенный процесс. Они непосредственно обусловлены соматическим процессом, поэтому там, где наблюдаются эти синдромы, обязательно имеются и экзогенные вредности. Г. Штерц доказывает (доказательная психиатрия!) наличие таких первичных специфических синдромов при экзогенных вредностях. По Г. Штерцу, облигатные экзогенные синдромы всегда налицо при соответствующих мозговых процессах и вредностях, поэтому они в полной мере характеризуют критерий первичного специфического происхождения. Обосновывая свое понимание облигатных экзогенно-органических синдромов, Г. Штерц называет три облигатных синдрома: оглушенность, делирий и амнестический симптомокомплекс.

    В ряду факультативных синдромов обозначаются галлюцинозы, аментивные расстройства, эпилептиформные, кататонические синдромы, маниакальные, депрессивные состояния, так же как исходные формы «эмоционально-гиперестетической» слабости. Факультативные синдромы ни по интенсивности, ни по длительности не стоят в строгой параллели с соответствующими процессами. Их положение в экзогенном процессе и отношение к нему относительно самостоятельны. Они не обязательно возникают при всяком экзогенном процессе. Отсюда Г. Штерц делает предположение, что для их существования решающим является индивидуальное предрасположение, а стало быть — эндогенный фактор. Это заключение Г. Штерца до настоящего времени остается недоказанным, в то время как наличие облигатных синдромов прослеживается во всех случаях острых экзогенно-органических психозов и на более поздних стадиях их существования. Сам принцип подхода с обязательным выделением подобных синдромов представляет собой исключительную ценность для доказательной диагностики осевых экзогенно-органических процессов (то же относится и к эндогенным процессам).

    Начиная с К. Бонгеффера, все исследователи полагали, что различные психосиндромы, которые могут наблюдаться в процессе общих заболеваний, нельзя резко отграничить от сходных с ними симптомов: одно патологическое состояние незаметно переходит в другое вместе с симптомами, относящимися к другому синдрому, так что, например, типичный делирий путем усиления бессвязной спутанности постепенно может переходить в картину аменции, сама аменция сменяется галлюцинозом и т. д. Интерес представляют работы X. Вика (Н. Wieck, 1956) о симптоматических психозах. Он говорит о синдромах нарушенного сознания и о синдромах промежуточных, которые носят преходящий характер, называя их переходными синдромами (Durchgangsyndrome), куда относятся аффективные, астенические и другие синдромы. Их возникновение после острых психозов с помрачением сознания, как полагает X. Вик, в таких случаях является показателем благоприятного прогноза, так что их можно рассматривать в качестве «прогностических ориентиров».

    Как видно, круг экзогенно-органических синдромов очень широк. Это чрезвычайно важно, поскольку подобное положение вещей служит косвенным указанием на наблюдающееся зачастую в практике неоправданное расширение в ряде случаев диагностики шизофрении — эндогенного заболевания, при котором достаточно часто встречаются бредовые, галлюцинаторно-бредовые, кататонические синдромы, сами по себе не являющиеся патогномоничными для эндогенного процесса.

    «В этом смысле показательна диагностическая ошибка Курта Шнайдера в отношении старшего лейтенанта Е., который, помогая своему товарищу, попавшему в беду в шахте во время взрыва, спустился к нему, но при этом сам подвергся тяжелому отравлению угарным газом, Его вытащили в состоянии тяжелой интоксикации, В течение 10 дней он медленно приходил в себя, но затем у него стали наблюдаться кататоно-негативистические симптомы, Он часто проявлял агрессию в отношении окружающих, был возбужден. После кратковременного улучшения развились резкое двигательное возбуждение, агрессивность, он рвал свои вещи, появились идеи отравления. Затем он стал очень тревожным, слышал бранные голоса из-под кровати, утверждал, что на него воздействуют электрическим током, в его пищу добавляют кал и мочу, В течение всех остальных лет его жизни, которые он провел в больнице, ни в какие трудовые процессы его вовлечь не удалось. Через 23 года он умер от туберкулеза. Эта длительная картина болезни казалась более близкой шизофрении. К. Шнайдер, осмотревший больного, заявил, что не находит в статусе ничего экзогенного и считает его близким к классической шизофрении, Все же он высказался за наличие дополнительной вредности. Вскрытие обнаружило обширные симметрично расположенные очаги разрушения в лобной и затылочной долях мозга, склероз аммонова рога, атрофию в одном из полушарий мозжечка и очаговые симметричные некрозы в передней трети pallidum, что характерно для тяжелой аноксемии мозга вследствие отравления угарным газом»72.

    Определение основного расстройства при эндогенных процессуальных психозах (шизофрении) также чрезвычайно важно с точки зрения диагностической доказательности и дифференцирования этой нозологической группы. Э. Блейлер (1911) предполагал непосредственно вызванное соматическим процессом нарушение связей, диссоциацию элементарных психических процессов. Свои выводы он связал с учением К. Вернике (1900) о сеюнкции: в транскортикальной части сенсомоторной рефлекторной дуги возникает раздражение и появляются перерывы. Они вызывают отдельные «первичные» синдромы; сообразно с тем, поражена ли сенсорная, аутопсихическая или моторная область транскортикальной дуги, образуется галлюцинаторная, первично «аутохтонно»-бредовая или психомоторная структура. После поправок, которые внес Э. Блейлер в эти установки, К. Вернике и вслед за ним большинство клиницистов рассматривают «диссоциацию» как основное шизофреническое расстройство. Й. Берце (1914) причисляет к этому «основному» расстройству гипофункцию психической активности, о чем гораздо раньше его писал С. С. Корсаков (1891). В таком понимании методологическое рассмотрение «облигатных», «специфических» эндогенно- процессуальных симптомов и синдромов — не просто важный, но необходимый компонент диагностики.

    Для диагностики эндогенных или экзогенных заболеваний, таким образом, более значимыми являются «основные» или «облигатные» симптомы, определяющие «осевые синдромы», которые совершенно различны при этих полярно противоположных видах психической патологии.

    Если для органического психосиндрома как осевого характерны такие признаки триады X. Вальтер-Бюэля (1951), как лабильность аффекта, нарушение мышления с его оскудением, торпидностью, мнестические расстройства и снижение интеллекта, то для эндогенного, процессуального (шизофренического) типичны монотонность аффекта, его «неподвижность» (Э. Блейлер, 1911), нарушение мышления с диссоциацией, аутизмом и «ослабление энергии психической жизни» (С. С. Корсаков, 1891).

    В методологическом плане трудно переоценить значение идей К. Ясперса, которые он высказал в своей «Общей психопатологии» (К. Ясперс)73. Исключив органические болезни мозга, инфекционные и интоксикационные психозы, он разделил все психические расстройства на два больших раздела соответственно их течению и биологической сущности. Первая группа — это болезненные процессы, отличающиеся определенным течением и всегда ведущие к некоторым изменениям личности (при этом часто обнаруживаются шизофренические черты); вторая группа объединяет болезни, характеризующиеся фазами, в которые временами вступает личность, выражая этим свое врожденное предрасположение, — здесь шизофренические черты отсутствуют. К процессам мы подходим с логическими критериями объяснения (erklarung), объективного обнаружения связи, зависимости, закономерности, т. е. вскрываем принцип причинности. Это относится, например, к симптоматологии прогрессивного паралича, белой горячки и др. Совершенно иначе мы подходим к тому, что рассматривается, как фазы: здесь сочетание симптомов понятно (verstehen), как, например, при истерии, реактивной депрессии, невротическом или психопатическом развитии личности. В этой группе «осевых» синдромов представлены разнообразные их проявления и сочетания, характеризующие «личностную динамику синдромов», «личностную синдромологию», «синдромологию развитии» (навязчивые и сверхценные идеи, депрессивные реакции без негативных, изменяющих личность признаков).

    Болезнь. В психиатрии в процессе развития научных представлений о психических расстройствах и болезни происходило формирование различных концепций сущности психоза, психопатологических феноменов. Рассмотрим основные из них.

    КОНЦЕПЦИЯ Д. -Х. ДЖЕКСОНА О ДИССОЛЮЦИИ (1931-1932)

    Согласно Д. -Х. Джексону, сущность психоза состоит в разложении, выпадении (диссолюции) высших, более дифференцированных уровней психической деятельности и высвобождении низших. В результате картина психоза складывается из признаков диссолюции и признаков сохраняющейся эволюции. Эта концепция имеет большое значение для психиатрии, в особенности для психопатологии детского возраста, поскольку позволяет понять, каким образом взаимодействуют признаки психоза и возрастные феномены в этих случаях. Д. -Х. Джексон выделял четыре фактора эволюции, имея в виду три уровня моторных центров:

    1) увеличивающуюся сложность (дифференциацию) воспроизведения большого числа различных движений;

    2) увеличивающуюся точность (специализацию) воспроизведения движений, имеющих особое назначение;

    3) увеличивающуюся интеграцию, воспроизведение движений более обширных зон тела каждой частью центров;

    4) кооперацию — чем выше уровень центров, тем больше связей между ними. Высшие центры наиболее сложны, наиболее специализированы.

    Эволюция понимается как переход от наиболее организованного к наименее организованному, от наименее изменяющегося к наиболее изменяющемуся, от наиболее автоматического к наименее автоматическому (наиболее произвольному). Процессы, противоположные эволюции и вызванные патологическими факторами, — так называемые диссолюции — это редуцирование эволюции от наименее организованного к наиболее организованному, от наименее автоматической к наиболее автоматическому.

    По мнению Д. -Х. Джексона, наиболее сложные центры являются наименее организованными. Как он писал, характер помешательства, психоза определяют четыре фактора: 1) различная глубина диссолюции высших мозговых центров; 2) различие людей, которые подвергаются диссолюции (личностный аспект); 3) различие темпов развивающейся диссолюции; 4) влияние различных местных соматических состояний и внешних условий на людей, подвергающихся диссолюции.

    Диссолюция может быть единообразной или локальной (локальная диссолюция высших мозговых центров). Локальную диссолюцию можно считать пятым фактором психоза, психической болезни. Джексон принимает послойное положение высших мозговых центров — слои А, В, С и D, которым отвечают четыре степени диссолюции высших мозговых центров, соответствующих, в свою очередь, четырем степеням помешательств.

    Первый слой (А) — первая степень глубины диссолюции, первая степень помешательства. В таких случаях верхний и самый важный слой высших мозговых центров не функционирует в силу действия патологического процесса. Три остальных слоя — В, С и D — остаются интактными и продолжают функционировать. Возникновение негативных симптомов связано с выключением слоя А, возникновение позитивных симптомов — с интактностью слоев В, С и D. Мы должны принимать во внимание не только диссолюцию слоя А, но и продолжающуюся эволюцию в слоях В, С и D. Эволюция и диссолюция находятся в обратно пропорциональном соотношении. Чем меньше диссолюция, тем менее выражены негативные психические симптомы. Представим себе больного, который принимает санитарку за свою жену, а соответствующий негативный элемент заключается в том, что больной не считает ее своей санитаркой. Его «незнание» — результат болезни (диссолюция А), а его неправильное «узнавание» — результат деятельности интактных высших мозговых центров (эволюция, которая продолжается в слоях В, С и D). Иллюзии, бредовые идеи, странности поведения и патологические эмоциональные состояния больных — это эволюция, а не диссолюция. Дефекты восприятия, ослабление силы разума, нарушение адаптации к среде, отсутствие дифференцированных эмоций относятся к негативным психическим состояниям. Здоровую личность можно определить как общую суммацию этих слоев — A+B+C+D, а больную (в приведенном примере) — как -A+B+C+D. При четвертой степени глубины диссолюции, когда не функционируют все четыре слоя -(A+B+C+D), речь идет о тотальном негативном поражении: позитивных симптомов нет, нет психической деятельности, сознания. При такой форме психической болезни нет личности, а есть только живущее существо.

    Вторым фактором является личность, подвергающаяся диссолюции. Помешательство зависит от того, кто заболел (ребенок, взрослый, старик, умный, глупый, образованный, необразованный). Этот фактор заметен при незначительной глубине диссолюции.

    Третий фактор — темп, скорость развития диссолюции. Чем быстрее развивается диссолюция, тем больше деятельность сферы сохранной эволюции. При сенильном слабоумии диссолюция развивается очень медленно, при постэпилептическом возбуждении — очень быстро. Первый больной спокоен, второй очень возбужден. Низшие уровни сохранной эволюции растормаживаются в первом случае очень медленно, во втором — быстро.

    Четвертым фактором являются местные локальные соматические состояния. Все эти факторы сочетаются между собой, что дает особые клинические картины болезни.

    ФИЗИОЛОГИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ

    Учение о физиологии мозга базируется на классических работах отечественных физиологов (И. М. Сеченов, 1886; В. М. Бехтерев, 1891; И. П. Павлов, 1923; П. К. Анохин, 1975, и др.), а также многих зарубежных исследователей (Ч. Шеррингтон, 1897; У. Пенфилд, 1959, и др.). Значение данных нейрофизиологии для психиатрии трудно переоценить. Например, изучение формирования зрительного восприятия в сравнительно возрастном аспекте показало, что чувство «опасности края» у новорожденного отсутствует и возникает только при зрелости соответствующих мозговых структур. В основе высшей нервной деятельности (ВНД), физиологического эквивалента понятия «психическая деятельность» (И. П. Павлов, 1930), лежат рефлекторные механизмы. Существование и функционирование этих механизмов основано на трех основных принципах: детерминизме, анализе и синтезе. Остановимся на их краткой характеристике.

    Принцип детерминизма, т. е. толчка, повода, причинности, подчеркивает, что многообразие реакций организма является ответом на определенные раздражители внешней и внутренней среды.

    Принципы анализа и синтеза характеризуют основной физиологический закон познавательной деятельности, изученной И. П. Павловым с помощью методики формирования условных рефлексов. Аналитическая деятельность заключается в разложении целого на части, а синтетическая, замыкательная, — в управлении работой организма в целом.

    Рассмотренные принципы можно проиллюстрировать на многочисленных примерах нормального постнатального психического развития. Становление ВНД ребенка во многом сходно с развитием ВНД высокоорганизованных животных и подчиняется определенной закономерности. Сначала возникают рефлексы с филогенетически более древних анализаторов (обонятельного, вестибулярного), а впоследствии — с более молодых (слухового, зрительного). В онтогенезе широкая генерализация свойств нервных процессов сменяется концентрацией и специализацией условных связей. Особенностью ранних этапов онтогенеза является преобладание активационного процесса над тормозным. Относительное равновесие этих процессов наступает к семи- восьми годам и временно меняется в препубертатном периоде.

    В области патологии нейрофизиологические данные позволяют говорить о разнообразных нарушениях корковой динамики диффузного характера и нарушениях, наблюдаемых в определенных кортикальных функциональных системах и динамических структурах.

    Диффузные корковые нарушения проявляются в первую очередь в расстройствах сна и бодрствования. Психиатра интересуют нарушения длительности, глубины и устойчивости ночного сна, а также его инверсия при различных заболеваниях. Сглаженность, стертость границ между сном и бодрствованием, при которых больной одновременно не бодрствует, но и не спит, отражает наступившее фазовое состояние. Именно фазовое состояние, по мнению И. П. Павлова, лежит в основе онейроидных, ступорозных, депрессивных и других психических расстройств. Особенно демонстративно это проявляется в описанном им симптоме («симптоме последнего слова»): при кататонических состояниях ответы больных отставлены во времени и возникают только на шепотную речь, нередко после неоднократного повторения вопроса или после формулировки следующего (1923).

    К другим важным корковым расстройствам относятся нарушения замыкательной дуги, с помощью которой в норме образуются новые связи. При таких нарушениях страдают корковые синтез и анализ. Подобные расстройства замыкательной функции лежат в основе, например, нарушений памяти (антероградная амнезия).

    Большое значение нейрофизиологии заключается также в том, что ею накоплены данные, относящиеся к конкретным психическим нарушениям. Например, при идиотии не только возникает глубокое расстройство кортикальных функций, но и обнаруживается невозможность образования простых условных рефлексов; такие дети не способны развить даже элементарные адаптационные реакции. Данные о ВНД важны для понимания механизмов не только психозов, но и невротических расстройств.

    КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТНО-ХАРАКТЕРОЛОГИЧЕСКИХ СТРУКТУР Э. КРЕЧМЕРА (1921)

    Э. Кречмер связал типы телосложения с определенными формами психозов: например, шизофрению — с шизоидной, астенической конституцией; аффективные психозы — с пикнической, циклоидной; эпилепсию — с атлетической и т. п. По его мнению, преморбидная личность без дополнительного существенного события (причины) уже предиспонирована к определенным психозам. Концепция Э. Кречмера, позицию которого разделяли многие немецкие и отечественные психиатры (К. Леонгард, П. Б. Ганнушкин, A. B. Снежневский и др.), послужила отправной точкой, в частности, для изучения преморбида (доболезненного периода) при шизофрении.

    ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ ПСИХОЗА З. ФРЕЙДА


    Психоз, согласно этой концепции, развивается в результате неспособности «Я», которое ослаблено и регрессирует на раннюю стадию развития, выступает посредником между требованием «Оно» и внешним миром. Таким образом, именно болезнь «Я» раскрывает сущность психоза (1924). В рамках концепции К. Юнга (1948), который на ранних этапах своего научного творчества был убежденным сторонником 3. Фрейда, а в дальнейшем развивал собственное направление, психоз есть выражение «архитипического образования коллективного бессознательного».

    АНТИПСИХИАТРИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ Д. КУПЕРА, Р. ЛЭНГА (1967, 1980)

    Это учение формулирует позицию, в соответствии с которой психоз является не следствием патологии, а выражением свойственного человеку иррационального начала психической деятельности и протеста против существующего социального уклада жизни. Негативным следствием этой концепции является отрицание психиатрии как науки, а также отрицание необходимости оказания психиатрической помощи больным. Антипсихиатры аргументируют необходимость новой, третьей «революции» в психиатрии неадекватностью МКБ-10, которая, по их мнению, включая все поведенческие акты человека в разряд различных психозов и патологии личности, тем самым отрицает возможность существования «психической нормы».

    Глава 11

    ПОНЯТИЕ КОНСТИТУЦИИ И СТРУКТУРЫ ЛИЧНОСТИ

    Понятие конституции заимствовано психиатрией из общей медицины. По определению П. Д. Горизонтова (1966), конституция есть совокупность функциональных и морфологических особенностей организма, сложившихся на основе наследственных и приобретенных свойств и определяющих его реактивность.

    К прирожденным свойствам относятся элементы двух категорий — собственно наследственные, обусловленные полученными от предков генами, и те, которые зависят от каких-либо влияний на зародыш или, как обычно это рассматривают, являются следствием поражения зачатка. Достаточно убедительно определение конституции, данное Ф. Краусом (1919): «Конституция — это присущее индивидууму состояние, унаследованное или приобретенное, поддающееся морфологическому или функциональному анализу, возникающее как проявление отдельных функций, так и из суммы телесных и душевных особенностей; состояние, определяющее тип деятельности и развития организма; состояние, характеризующее индивидуума в смысле требований, которые к нему можно предъявлять в отношении его сопротивляемости, способности к возрождению и жизнеспособности».

    К психической конституции относят темперамент (от лат. temperamente — правильное соотношение частей), который характеризует главным образом темп реагирования и темп течения психических процессов вообще. Гиппократ (V в. до н.э.) писал о «синкразии», выделяя четыре типа темперамента. Со времен античности говорят о сангвиническом темпераменте (люди активные, живые, доброжелательные, «лучезарные»), флегматическом (преобладает вялость, торпидность, замедленность реакций), холерическом (возбудимость, неуравновешенность, непостоянство) и меланхолическом с преобладанием недовольства, склонностью к пессимизму.

    Понятие «характер» представляет собой нечто отличное от конституции. По определению Э. Кречмера (1921), характер — «совокупность всех аффективно-волевых возможностей реакций человека в том виде, как они возникают в течение его жизни из наследственных задатков и из всех эндогенных факторов, соматических влияний, воспитания, воздействия среды и перенесенных переживаний».

    Дж. Броун, ученик В. Куллена, разделил все болезни и типы конституции на два больших вида: стенический (от греч. sthenos — сила) и астенический (1790). Такая дихотомия в значительной степени оправдана. Для психиатрии большое значение имеет астенический тип, который легче и быстрее реагирует на различные внешние (экзогенные) вредные факторы; люди этого типа более чувствительны, ранимы, истощаемы, сильнее подвержены стрессовым воздействиям.

    Однако в жизни встречается больше вариантов личностей с учетом различных оттенков, нюансов, сложных поведенческих реакций, способов ответа на раздражения, получаемые извне. В структуру личности входят как наиболее существенные элементы все врожденные и приобретенные особенности реагирования на внешние впечатления, т. е. конституция, а главное, темперамент и характер.

    Представления о корреляции между психическими особенностями и соматикой, а конкретно — строением тела и чертами лица, формировалось с давних времен, привлекая внимание многочисленных исследователей к данному вопросу. Как справедливо отмечал В. А. Гиляровский (1938), в народных сказках, суммирующих в себе многовековой опыт, различные резко бросающиеся в глаза особенности психики, нрава всегда соединялись с определенными характерными внешними признаками. Например, черт и ведьма — олицетворение зла и хитрости — изображаются всегда худыми, с острыми чертами лица. Добродушие же всегда ассоциируется с полнотой. У. Шекспир вкладывает в уста Юлия Цезаря следующую оценку Кассия: «Не нравится мне Кассий: он слишком тощ. Я люблю людей довольных, тучных»74.

    В Средние века в Италии существовала наука «тиреология», которая утверждала наличие сходства человеческих лиц с теми или иными животными (Б. Порта, XV век). В конце XVIII — начале XIX века Франц Иосиф Галль обратил внимание на то, что у нескольких его сверстников, обладавших особенно хорошей памятью, были выпуклые глаза. У него сформировалась мысль, что определенное строение черепа может служить наглядным доказательством особых душевных качеств и признаков — так была создана френология, предшественница антропометрии. Ж. Лафатер (1775) развивал основы физиогномики. Все эти подходы способствовали формированию учения о соматических и психосоматических типах личности. Одной из первых теорий соматических типов стала концепция французского исследователя Ж. Сиго. Он различал в зависимости от преимущественного развития той или иной системы органов следующие типы: церебральный, дыхательный, брюшной и мышечный. В дальнейшем, используя ряд идей Ж. Сиго, уже более ясно и доказательно, в развернутой форме учение о соматических типах и характерах развил Э. Кречмер, которого считают создателем нового конституционально-типологического направления (1921). Э. Кречмер выделял три основных типа: астенический, пикнический и гигантический.

    Пикнический тип отличается сравнительно хорошим развитием всех частей тела, в особенности черепной и грудной, не особенно высоким ростом и пропорциональным сложением. Наиболее характерные особенности здесь, как и по отношению к другим типам, можно видеть в лице. Лицо пикника обращает на себя внимание округлыми, приятными чертами, общей гармоничностью и привлекательностью. Этому соответствуют и некоторые другие признаки, связанные с особенностями вегетативных процессов. Типично, что растительность на лице и голове у пикников не бывает сильно выраженной, и у мужчин рано начинается облысение. Имеется также наклонность к ожирению, заметная более всего не в лице, а в фигуре, и сказывающаяся не в молодом, а в среднем возрасте. Пикники предрасположены к подагре, диабету, атеросклерозу. В смысле психической организации пикники чаще всего относятся к циклоидным типам. Э. Кречмер, который разрабатывал учение о циклоидах, подробно описал их психику. Он систематизировал наиболее часто встречаемые признаки циклоидов, намечая различные их варианты: 1) общительный, добросердечный, дружески настроенный; 2) ясный, наклонный к юмору, живой, горячий; 3) тихий, спокойный, все глубоко воспринимающий, мягкий.

    Как подтвердилось в дальнейшем другими исследователями, циклоидный тип приблизительно в 66-70% случаев совпадает с пикническим типом телосложения. Циклоиды очень общительны, по верному определению Э. Блейлера (1922), это люди «синтонные» с гармоничностью и «округлостью» всех проявлений психики, они «естественны», легко сливаются со средой и адаптируются к ней. Все их мотивы ясны и понятны, они подвижны и деятельны. По отношению к циклоидам можно говорить, как полагает В. А. Гиляровский, о ряде конституций, представляющих вместе один большой круг. Здесь в основном выделяют конституциональное возбуждение, конституциональную депрессию и циклотимическую конституцию. На фоне таких конституций обычно развиваются аффективные циркулярные расстройства (циклотимия, циклофрения, фазофрения).

    Астенический, или лептосомный, тип (по Э. Кречмеру) во многом противоположен пикническому. Люди подобного типа, несмотря на свой чаще всего небольшой рост, кажутся выше, благодаря своей худощавости. Грудная клетка неширокая, часто даже узкая, в связи с чем астеники склонны к легочным заболеваниям. Голова не особенно велика, причем лицо «в фас» имеет форму, напоминающую шестиугольник с закругленными углами. В лице, в отличие от того, что мы видим у пикников, нет особенной правильности и пропорциональности, в связи с чем трудно назвать его привлекательным и «правильным». Из-за выстояния носа и покатости лба средняя часть лица сбоку кажется выдвинутой вперед. Для астеников характерна обильная растительность. На голове большинства их них — точно шапка из волос, у мужчин обильно растут усы и борода. Астенический тип сложения, как и лептосомный (от греч. leptos — тонкий), сочетается с астеническим складом личности, но может соответствовать и шизоидному типу. Шизоидный тип («шизотимы») Э. Кречмер противопоставлял циклоидному. В общем понимании шизоиды — это замкнутые люди, живущие преимущественно своей внутренней жизнью, предпочитающие одиночество, книгу, природу обществу других людей. Им свойственны некоторая внешняя холодность и недоступность при способности тонко воспринимать и живо чувствовать. Со стороны эмоциональной для них характерны колебания от некоторой холодности с тенденцией отгораживания от других до повышенной чувствительности и ранимости, от анестезии до гиперестезии («психэстетическую» пропорцию шизоидов Э. Кречмер противопоставляет «диатетической» пропорции циклоидов, у которых эмоции колеблются по оси «печаль — радость»).

    По отношению к шизоидам, в соответствии с взглядами Э. Кречмера, можно говорить о различных типах. К преимущественно гиперестетическим типам относятся чувствительный, лишенный аффекта; тонко чувствующий, холодный тип аристократа; патетический тип идеалиста. К преимущественно холодным и тупым типам шизоидного склада Э. Кречмер относил тип «холодного деспота», гневно-тупой тип и тип никчемного бездельника (Wurstigkeit). Автор дает, например, следующее описание типа Wurstigkeit.

    «Карл Ганнер, кровный родственник Эриха Ганнера, с детства был высоко одаренным и очень злым. Уже со студенческой скамьи он считался не совсем нормальным. Он окончил теологический факультет и служил некоторое время, а затем перешел на филологический, истратив для этой цели последние деньги своих малосостоятельных родителей. Непосредственно перед государственными экзаменами убежал из страха перед ними и исчез в Америке. Там он социально опустился и впал в печальное положение. Он был настолько неловок, что работа на фабрике у машин была сопряжёна для него с опасностью для жизни. Попытка рекомендовать его домашним учителем не увенчалась успехом вследствие его неаккуратности, нечистоплотности и дурных манер. Долгое время он шатался без дела, и до сих пор неизвестно на какие средства он жил. В течение дня он читал в общественной библиотеке древние книги, ночью спал на скамьях под открытым небом. При этом ему ничего не было нужным, он жил как аскет, ничего не пил, не курил, не крал и ничего плохого не делал. Молодой эмигрировавший племянник нашел его однажды в таком состоянии: сухой, как скелет, неряшливый, в небрежно одетом костюме. Он простодушно спросил у племянника, как тот поживает; был всегда в игривом настроении, размахивал палкой, пел студенческие песни и приводил много греческих и латинских цитат. Совершенный философ и стоик. Его начитанность была невероятной. Он был эрудирован во всех философских системах. Он считал, что ему вовсе не плохо. Племянник посадил его на пароход в Нью-Йорке, заплатив за билет и снабдив его хорошим костюмом. Костюм он продал уже в Бремене, куда девал деньги — неизвестно. Там он однажды пешком в жалком виде пришел к своим старым родителям.

    В его дальнейшей жизни ничего нового не произошло. Терпеливые друзья детства дали ему небольшую службу. Он был вполне пригоден для схематической канцеляристкой работы. Но он приходил и уходил, когда хотел, имел неприятные манеры, не воспринимал советов, делал язвительные замечания и со всеми ссорился. Свою свободу он считал высшим идеалом, для жизни ему почти ничего не было нужно. Денег у него в руках не оставалось. Он раздавал и закладывал все. Иногда он появлялся без приглашения у знакомых и родственников, вбегал в комнату, ходил взад и вперед большими шагами, с руками за спиной и не говорил ни слова, Если он произносил что-нибудь, то это было саркастическое замечание. У него была старая сестра, у которой был такой же злой язык, как и у него самого. Когда он встречался с ней, происходили бурные сцены. Он угрожал ей палкой, грубо бранил ее и называл дочерью пастора. Это было у него самым страшным оскорблением.

    Я его часто видел: тонкий, сухой человек с некрасивыми позами и движениями, угловатый и беспомощный. Никакой костюм ему не подходил. Ему можно было надеть лучший сюртук, но на нем все висело, он был похож на бродягу. К старости он становился все более странным и неряшливым, непригодным ни к какой работе. Дети бегали за ним по улице. При наличии слабого юмористического штриха в этом случае шизоидный симптом "безразличия" выделяется особенно ярко».

    Э. Кречмер писал, что шизоиды имеют особую социальную установку. При этом аутизм (преобладание внутренней жизни), рассматриваемый как шизоидный симптом темперамента, имеет оттенки в зависимости от психэстетической шкалы отдельного шизоида. Бывают случаи, когда аутизм является преимущественным симптомом повышенной чувствительности. Такими крайне раздражительными шизоидами сильные краски и тона реальной жизни воспринимаются как резкие, некрасивые, грубые, неприятные и иногда даже с душевной болью, между тем как для циклоида и для нормального человека они желанны и составляют необходимый возбуждающий жизненный элемент. Аутизм шизоидов проявляется в том, что они уходят в себя, стремятся избежать всяких внешних раздражений, заглушить их, они «закрывают окна своего дома», чтобы в нежном тихом полумраке своего внутреннего «Я» вести фантастическую, «бездеятельную, но полную мыслей» жизнь в грезах. Они ищут, как красиво сказал о себе Стринберг, одиночества, чтобы «закутаться в шелк своей собственной души». Они отдают предпочтение определенной среде, которая не причиняет боли и не ранит: аристократически холодный, салонный мир, механически протекающую чиновничью работу, прекрасную природу, древности, кабинет ученого. Если шизотимик из чопорного, сверхцивилизованного светского человека становится взъерошенным анахоретом, то скачок уже не так велик. Одна среда дает ему то же самое, что и другая, — единственное, что он желает от внешнего мира: пощаду его гиперестезии.

    Напротив, аутизм анестетика — это простая бездушность, отсутствие аффективного резонанса для внешнего мира, который для эмоциональной жизни его не представляет интереса, и к справедливым требованиям которого он остается безразличным. Он замыкается в себе, потому что у него нет оснований делать что-нибудь другое. Характер социальной установки шизоидных людей, а также здоровых шизотимиков обусловлен как раз психэстетической пропорцией. Шизоидные люди или абсолютно не общительны, или общительны избирательно — в узком, замкнутом кругу, или поверхностно общительны без более глубокого контакта с окружающим миром. Необщительность шизоидов имеет различные оттенки с налетом неудовольствия, защитного или наступательного характера.

    Эта антипатия к общению с людьми варьирует от нежной тревоги, робости и застенчивости, перерастая через иронический холод и угрюмую причудливую тупость, до резкого, грубого, активного человеконенавистничества. И что самое любопытное: эмоциональная установка отдельного шизоида в отношении ближнего переливается всеми цветами радуги между застенчивостью, иронией, угрюмостью и жестокостью. Красивым характерологическим примером такого рода служит историческая фигура Робеспьера. У шизофренических душевнобольных эта аффективная установка относительно внешнего мира имеет часто характер «принятия мер защиты» (Адлер), подобно инфузории, недоверчиво со стороны наблюдающей с полуопущенными ресничками, осторожно выдвигающей свои щупальца и вновь съеживающейся. По отношению к чужим, вновь появляющимся людям они испытывают весь спектр психэстетической шкалы с нервозностью и неуверенностью. Это чувство неуверенности переносится на наблюдателя. Некоторые шизоиды производят впечатление чего-то расплывчатого, непроницаемого, чужого и капризного или даже коварного. Для постороннего всегда остается нечто таинственное за скрывающимися колебаниями шизоидной аффективной установки, чего он не может постичь и что не исчезает.

    Многие шизоиды (в нашем швабском материале большинство препсихотиков) считались в общежитии добродушными. Это добродушие совершенно иное, чем соответствующее свойство характера циклоидов. Циклоидное добродушие — это добросердечие, готовность разделить горе и радость, активная доброжелательность или дружелюбное отношение к ближнему. Добродушие шизоидного ребенка слагается из двух компонентов: боязливости, утраты аффекта. Это есть уступка желаниям окружающих вследствие равнодушия, смешанного с робкой боязнью оказать им сопротивление. Циклоидное добродушие — это дружеское участие, шизоидное — боязливая отчужденность. В соответствующих конституциональных соединениях и это боязливое шизоидное добродушие может получить черты истинной доброты, приятной нежности, мягкости, внутренней привязанности, но всегда проскальзывает элегический налет болезненной отчужденности и уязвимости. Это тип Хольдерлина; послушность известных шизоидных примерных детей можно сравнить с восковидной гибкостью flexibilitas cerea кататоников.

    Точно так же застенчивость — довольно частая и специфически шизоидная особенность темперамента, характеризующаяся заторможенностью в ходе мышления и моторной неподвижностью, точно отображает кататонические симптомы болезни, но лишь в слабой форме. Застенчивость представляет собой в этих случаях гиперэстетическую аффективную установку при появлении новых лиц в аутистическом заколдованном кругу шизоидной личности. Вступление в него нового человека ощущается как чрезмерно сильное раздражение, вызывает чувство неудовольствия; это чрезмерно сильное раздражение действует, парализуя ход мыслей и двигательную сферу. Беспомощная боязливость по отношению к новым, необычным ситуациям и антипатия к смене ситуации является гиперэстетическим признаком многих шизоидных педантов и чудаков.

    Среди застенчивых, нежных, мечтательных шизоидов мы особенно часто встречаем тихих друзей книги и природы. Если любовь к книге и природе у циклоидных натур вытекает из равномерной любви ко всему, что существует, а именно прежде всего к человеку, а затем к вещам, то сфера интересов шизоидных личностей не обнаруживает такой равномерной окраски. Шизоидные люди даже простого происхождения весьма часто являются друзьями природы и книги, но с известным элективным подчеркиванием. Они делаются ими вследствие бегства от сообщества людей и склонности ко всему тому, что спокойно и не причиняет душевной боли. У некоторых эта склонность имеет нечто компенсаторное. Всю нежность, на которую они способны, они расточают на красивую природу и мертвые предметы своей коллекции.

    Наряду с такими тихими мечтателями мы встречаем среди необщительных шизоидов характерную фигуру угрюмого чудака, который, спрятавшись от внешнего мира в своей одинокой келье, всецело поглощен собственными мыслями — будь то ипохондрические телесные упражнения, технические открытия или метафизические системы. Эти оригиналы и чудаки внезапно покидают свой угол как «озаренные» и «обращенные в новую веру», отпускают длинные волосы, образуют секты и проповедуют человеческие идеалы, пользу сыроедения, гимнастики, религии будущего, историю прошлого или все это вместе. Многие из этих активных изобретателей и пророков имеют различные конституциональные соединения и заключают в себе все оттенки — от типичных шизофреников до резко гипоманиакальных личностей. Шизофреники эксцентричны, витиеваты, туманно расплывчаты, мистически метафизичны, склонны к системе и схематическому изложению; гипоманиакальные личности, напротив, лишены системы, говорливы, находчивы, сговорчивы, подвижны, как ртуть. Шизофренические изобретатели и пророки производят впечатление не столько препсихотиков, сколько людей с остаточными состояниями или даже психозами.

    Аутистическая изоляция от других способствует, разумеется, выработке собственного мировоззрения и любимым занятиям, но не обязательно. Некоторые шизоиды не отличаются особенной продуктивностью мышления и поступков, они просто необщительны. Они ворчат и уходят, если кто- нибудь появляется; если они остаются, то чувствуют себя страдальцами. Они проявляют стоическое душевное спокойствие и ни слова не говорят. У выдающихся «великих молчальников» (Уланд и Мольтке) можно отметить и другие шизотимические черты характера.

    Наряду с простой необщительностью характерной чертой некоторых высокоодаренных шизоидов является избирательная общительность в замкнутом кругу. Многие чувствительные аутисты отдают предпочтение определенной социальной среде, определенным сторонам своей психической жизни, которые они считают жизненно важными. Это прежде всего изящные светские формы жизни, аристократический этикет. В строго выдержанном, вылощенном формализме нежная душа аутиста находит все, что ей нужно: красивую линию жизни, которая нигде и ничем не нарушается, и избавление от всех аффективных акцентов при общении с людьми. Затем этот безличный культ формы прикрывает то, что так характерно для шизоида: недостаток сердечности и непосредственной душевной свежести, что выдает также и в этих тонко чувствующих натурах начинающееся охлаждение эмоций.

    Аристократическое начало некоторых шизоидных натур выявляется и у простых людей в потребности к высокомерию, в желании быть лучшими и иными, чем другие. Стремление говорить на изысканном верхненемецком наречии в среде не привыкших к этому иногда вскрывает шизоидное предрасположение. То же касается изысканности в одежде и во внешности. С дальнейшим развитием болезни, со сдвигом психэстетической пропорции эта крайняя утонченность и важность может перейти в резкую противоположность. Мало того, часто мы находим, что элегантность и полная неаккуратность уживаются в одном индивидууме. Впрочем, холодную аристократическую элегантность, которая вполне подходит к некоторым здоровым шизотимикам, можно проследить во всех шизоидных оттенках вплоть до симптоматологии шизофренических психозов. Там мы находим ее как известную карикатурную напыщенность в речи и движениях. Самое существенное в этой характерологической тенденции — стремление к замкнутому кругу. Дружба таких шизоидов — это избирательная дружба, неразделимый союз двух мечтающих чудаков или союз юношей, эфирный, торжественный, удаленный от народа; внутри его — экстатический культ личности, вне его — все резко отвергается и презирается. История юности Хольдерлина — наглядный пример этого.

    В шизофренических семьях мы нередко встречаем ханжей. Многие шизоиды религиозны или с тенденцией к мистически трансцендентальному, или с фарисейством, набожностью, эксцентричностью, таинственностью, или с тенденцией удовлетворения своих прихотей.

    Так же дело обстоит и с эротикой. Для шизоидов характерно не горячее естественное влечение, но экстаз и резкая холодность. Ищут не красивую девушку, но женщину вообще, «абсолютное» — женщину, религию, искусство — в одном лице. Или святая, или мегера — середины для них нет. Стриндберг является красивым примером такого типа.

    Еще одна социальная установка шизоидов — поверхностная общительность без более глубокого психического рапорта. Такие люди могут быть очень ловкими, расчетливыми дельцами, суровыми властелинами или холодными фанатиками, либо равнодушными, вялыми ироническими натурами, которые вращаются среди людей всякого круга, но при этом ничего не ощущают. Мы подробнее опишем эти типы у здоровых шизотимиков.

    Словом, шизоид не растворяется в среде. Всегда здесь — стеклянная завеса. При гиперестетических типах развивается иногда резкая антитеза: «Я и внешний мир». Шизоида терзают постоянный самоанализ и сравнение: как действую я? Кто поступает со мной несправедливо? Кому я сделал уступку? Как теперь я пробьюсь? Эта черта отчетливо проявляется у талантливых творцов, которые позже заболевали шизофренией или происходили из шизофренических семей: Хольдерлин, Стриндберг, Людвиг II Баварский, Фейербах, Тассо, Микеланджело. Это люди постоянного душевного конфликта, их жизнь представляет собой цепь трагедий и протекает по одному только тернистому пути. Они, если можно так выразиться, обладают талантом к трагическому. Циклотимик вовсе не в состоянии обострить ситуацию, если она трагична; он уже давно приспособился к окружающему миру, а тот — к нему, так он понимает мир и находится в контакте с ним. К таким здоровым натурам из пикнически-циклотимической группы относился, например, живописец Ханс Тома, который не был так понят, как Фейербах, но жизнь которого протекала, как тихий ручей.

    Резкий, холодный эгоизм, фарисейское самодовольство и чрезмерное самомнение во всех его вариациях мы находим в шизофренических семьях. Но они не являются единственной формой аутизма. Другой формой его служит желание осчастливить людей, стремление к доктринерским принципам, к улучшению мира, к образцовому воспитанию своих детей при полном игнорировании своих собственных потребностей. Альтруистическое самопожертвование высокого стиля, особенно в пользу общих идеалов (социализма, коммунизма, воздержания от алкоголя), — специфическое качество некоторых шизоидов. В одаренных шизофренических семьях мы иногда встречаем прекрасных людей, которые по своей искренности и объективности, непоколебимой стойкости убеждений, чистоте духовных воззрений и твердости в борьбе за свои идеалы превосходят самых полноценных циклотимиков; между тем они уступают им в естественной, теплой сердечности, в отношении к отдельному человеку и в терпеливом понимании его свойств.

    Э. Кречмер, представив такое подробное и многогранное описание личностных особенностей шизоида, полагал, что смягченные проявления подобного типа характеризуют нормального «шизотима», который, подобно шизоиду, ощущает неустранимую преграду, которая всегда сохраняется между ним и окружением.

    По мнению Э. Блейлера, «шизоидия» отличается от «синтонии» циклоида как раз тем, что шизоид не смешивается со средой, не может так легко, естественно и органично растворяться в ней, как циклоид. По преобладанию сенситивных, гиперестетических или, наоборот, анестетических элементов можно выделить соответственно «сенситивных» и «экспансивных» шизоидов. То есть шизоиды могут быть «астеническими» или «стеническими». Стенический радикал проявляется, по мнению Т. И. Юдина (1926), у шизоидов в их своеобразной гордости: «Прощаю все другим, но не прощаю себе». В работе они предельно добросовестны, стремятся к односторонней углубленности, обычно ограничиваясь узким кругом повседневных обязанностей.

    Выделяют также «экспансивных» шизоидов — решительных, волевых, не склонных к колебаниям, мало считающихся со взглядами других. В отношениях с окружающими они обычно формальны, официальны, сухи. Строгая принципиальность в отношении одних вопросов может сочетаться у них с потрясающим безразличием к судьбе некоторых людей. Они не способны к сопереживанию, высокомерны, круты, иногда бессердечны и даже жестоки. Близким к типу «экспансивного» шизоида Т. И. Юдин считает и тот тип, который С. А. Суханов (1921) описывал как «резонирующий характер». У таких лиц наблюдается склонность к своеобразным рассуждениям при всяком удобном и неудобном случае. В обществе они отличаются разговорчивостью, держатся свободно и больше любят рассказывать и говорить, чем слушать других. Они мало считаются со взглядами других людей и самоуверенны как в поступках, так и в речах; они не склонны к колебаниям, наоборот, решительны. Они любят вмешиваться в чужие дела, давать другим советы, но в то же время эгоистичны, их «Я» стоит обычно на первом месте. Моральные чувствования у них обычно слабо выражены, однако многие резонеры, которые имеют развитой интеллект, пользуются определенным влиянием. Но при слабости интеллекта у них может обнаружиться картина импульсивных вспышек и двигательного возбуждения.

    Э. Кречмер и Т. И. Юдин, описывая «шизоидный темперамент», «шизоидную конституцию», выделяли, как это видно из их описаний, различные оттенки «конституции шизоидного круга». Это имеет очень важное практическое значение в клинической психиатрии для дифференциальной диагностики подобных типов шизоидной структуры от истинной шизофрении как процессуального прогредиентного заболевания. Еще большую значимость этот вопрос приобретает с учетом имеющихся тенденций расширять границы шизофрении, в особенности в отношении так называемых латентных (Э. Блейлер, 1911), «мягких» (Л. M. Розенштейн, 1925, 1933; A. C. Кронфельд, 1928; С. И. Гольденберг, 1934 и др.) форм. Чтобы избежать диагностических ошибок и расширительной диагностики «вялотекущих форм шизофрении», необходимо иметь в виду следующее.

    При диагностике шизофрении следует опираться на обнаружение главных ее признаков, которые были доказательно описаны Э. Крепелином и Э. Блейлером. Э. Крепелин, как известно, описал «раннее слабоумие» как самостоятельную клиническую единицу (1896), руководствуясь длительным катамнестическим наблюдением за большой когортой больных, у которых начальные проявления болезни были самыми различными (простая форма, бредовые, аффективные, аффективно-бредовые, кататонические, гебефренические, паранойяльные психозы), но в последующем картина значительно упрощалась в связи с проявлениями так называемого поглупения (Verblodung) и обеднения психики в целом со снижением побуждений и утратой адекватности аффективных переживаний. Еще до Э. Крепелина самостоятельное заболевание «дизнойя» описал С. С. Корсаков (1891), который также отметил характерное для этого заболевания угасание «энергии психической жизни», а также преимущественные нарушения в сфере ассоциаций (мышления). В. Х. Кандинский (1890) подобным образом выделил «идеофрению».

    Наконец, Э. Блейлер (1911) в своей работе «Раннее слабоумие или группа шизофрений» ввел в оборот понятие «шизофрения». В этой же работе он отметил возможность развития «латентных» форм заболевания, однако более подробно этой проблемы не коснулся. Он, тем не менее, хотя и расширил границы шизофрении, так как подошел к ее трактовке, в отличие от Крепелина, в основном психологически, используя методологию 3. Фрейда, четко обозначил «основные» и «дополнительные» симптомы болезни. К «основным» симптомам, без которых диагностика не доказательна, Э. Блейлер отнес «нарушение мышления с его расщеплением», «аутистическое мышление», предполагающее формирование амбивалентности и амбитендентности, а также своеобразное изменение аффективной сферы, аффективности, которое он обозначил термином «steife Affektivitat» (неподвижность аффекта). Подобный тип аффекта шизофреника Э. Блейлер противопоставил «аффективной лабильности» органиков, в частности алкоголиков. Таким образом, лишь наличие всех «основных» симптомов (Э. Блейлер) свидетельствует о доказательности шизофрении. «Дополнительные» симптомы — бред, галлюцинации, кататонические, гебефренические проявления и др. — «могут быть, а могут и не быть». Их наличие при отсутствии «основных» симптомов не позволяет доказательно диагностировать шизофрению — протекает ли она остро (с быстро выступающими признаками опустошения личности) или латентно, вяло.

    А. Кронфельд (1928), обративший внимание на расширительную диагностику «мягкой» формы шизофрении, в работе, посвященной этой теме, указывал на то, что для диагностики данной формы болезни необходимо иметь в анамнезе указания на наличие хотя бы «стертого» шуба, после которого наступают типические изменения личности со снижением спонтанной активности; одних только «шизоидных» проявлений для диагностики шизофрении недостаточно.

    Такую же позицию по данному вопросу занимает К. Берингер при описании различных психопатологических симптомов подобных типов, напоминающих проявления нерезкой формы шизофрении. Он считает доказательной диагностику шизофрении при наличии шизоидной структуры личности только тогда, когда имеются признаки прогредиентного течения болезни с очевидной утратой активности у подобного рода больных. Й. Берце (1935) считает принципиальным отличием шизоида от больного шизофренией то обстоятельство, что шизоид продуктивен; шизоидность он предлагает обозначать термином «гиперфрения», в то время как больной шизофрений непродуктивен («гипофрения», по Й. Берце).

    Впоследствии и Э. Блейлер стал высказываться в том смысле, что «шизоид — это тип психической реакции, который у каждого имеется в той или иной степени. Надо спрашивать относительно каждого человека не о том, шизоид он или нет, а насколько он шизоиден». В своих последних работах Э. Кречмер также стал более требовательно подходить к диагностике шизоидных типов, чтобы не смешивать их с процессуальными больными шизофренией.

    В то же время имеется немало наблюдений, свидетельствующих в пользу того, что у будущих больных шизофренией как преморбидные особенности выявлялись признаки, сходные со структурой шизоида (Э. Крепелин, 1920; Г. Вильманнс, 1932, и др.). Все это свидетельствует о важности выделения таких значимых в психиатрии типов, как циклоид и шизоид, знании основных клинических особенностей подобных типов, сопоставляемых с соответствующими заболеваниями — такими, как аффективные психозы (маниакально-депрессивный психоз, по Э. Крепелину) и шизофрения.

    Астеническая конституция, или, как ее понимают и обозначают, психастеническая конституция, представляет собой тот тип, который особенно часто встречается у пациентов психиатрической клиники в качестве «фундамента», на котором возникают различные невротические реакции и аффективные расстройства.

    Основателем понятия «конституционной астении» считают Б. Штиллера, который в 1907 году описал совокупность признаков подобного «ядерного» типа. Он отмечал у астеников высокий рост, лептосомное телосложение, узкую грудную клетку, подвижное десятое ребро, слаборазвитую мускулатуру, склонность к побледнению кожи, наличие в некоторых случаях «капельного сердца». Кроме того, у астеников определяют тонкую аорту, спланхноптоз, слабость связок, сухожилий и соединительной ткани. Э. Кречмер находил, что особенности склада мужчины-астеника заключаются главным образом в слабом росте в толщину при среднем росте в длину. Это слабое развитие поперечного размера проходит через все части тела (лицо, шею, туловище, кости, сосудистую систему) и через все формы тканей (кожу, жировую ткань, мышцы и т. д.). В соответствии с этим средняя масса тела, а также его объем и ширина меньше, чем у «нормостенического» мужчины. Общая картина при этом следующая: подобный тип представляет собой худого человека, кажущегося выше, чем он есть на самом деле, с бедной соками и кровью кожей, узкими плечами, сухими, имеющими тонкие мышцы и тонкокостные кисти, руками. Грудная клетка длинная, узкая и плоская, на ней можно пересчитать ребра, реберный угол острый. Живот, руки и ноги тонки и лишены жира. Вариант этого типа обнаруживает более широкие плечи при плоской, как доска, грудной клетке и очень нежных плечевых костях. В отдельных случаях наблюдается дряблый, отвисший живот или отложение жира евнухоидного или женского распределения. Часто встречаются варианты астенического типа с более сильным или слабым выражением стигм телосложения дисгенитальной группы, инфантилизма, феминизма и особенно евнухоидного высокого роста с чрезмерной длиной конечностей.

    Нередко образуются варианты и комбинации астенического типа с атлетическим: например при наличии узкой грудной клетки конечности крепкие, мощные, имеется инконгруэнция между лицом и строением тела; встречается средний тип жилисто-стройной фигуры. Астенические мужчины, по Э. Кречмеру, обнаруживают тенденцию к преждевременному старению. Женщины-астеники обнаруживают значительное сходство по всем параметрам с мужчинами, за исключением того, что они не только худощавы, но и малорослы. Э. Кречмер считал, что здесь преобладают астенично-гипопластичные типы. Вследствие этого несоответствие между ростом и массой тела у женщин выражено слабее, чем у мужчин.

    Психика людей астенического, или психастенического, типа, как его чаще обозначают, начинает складываться, по мнению Г. Е. Сухарева, достаточно рано, еще в младшем школьном возрасте. Таким детям свойственны застенчивость, склонность к тревожным опасениям, повышенная впечатлительность, неуверенность в себе, боязливость, обидчивость, тревожность, склонность к сомнениям. Классические описания психастенического характера принадлежат С. А. Суханову (1905, 1912). Он ввел для этого типа термин «тревожно-мнительный характер», который, пожалуй, наиболее точно отражает сущность подобной личностной структуры.

    Отличительной чертой лиц, обладающих, по С. А. Суханову, тревожно-мнительным характером, является склонность к излишним тревогам и утрированной мнительности. Люди такого типа очень часто волнуются по поводу того, к чему большинство людей относится более или менее просто и спокойно или почти равнодушно. Иной раз подобный человек начинает волноваться из-за таких пустяков, на которые можно было бы вовсе не обращать внимания. Через всю жизнь лиц подобного типа, нередко с тех пор, как они начинают помнить себя, яркой чертой проходит склонность к патологической мнительности и болезненным тревогам. Анализируя их поведение и поступки, можно легко убедиться в том, что подобные проявления обнаруживаются различным образом в зависимости от индивидуальных особенностей, окружающей обстановки, внешних впечатлений и т. п. Если ученик с тревожно-мнительным характером отправляется на экзамен, то он волнуется подчас так, что «внутри все дрожит», «голова плохо соображает», у него возникает сердцебиение, руки и ноги потеют. С возрастом эти черты характера и соответствующие поведенческие реакции не исчезают. Мать семейства, обладающая тревожно-мнительным характером, наполнена тревожными заботами и опасениями за всех членов семьи, сомневается в реализации даже обычных, рутинных действий. Почтенный мужчина робеет перед любой, даже самой банальной, житейской ситуацией, перед визитом к начальству, перед новым начинанием, в связи с малейшей сменой привычной ситуации.

    При наличии тревожно-мнительного характера обыкновенно наблюдается патологическая нерешительность. Прежде чем сделать что-либо, особенно выходящее за рамки обыкновенного, такого рода субъект будет колебаться и раздумывать более, чем это требуется при обстоятельствах данного дела. Подчас такая нерешительность обнаруживается и тогда, когда предстоит предпринять самое простое и банальное решение. При наличии психастенического или тревожно-мнительного типа приходится констатировать довольно часто несоответствие между энергией, затрачиваемой на предварительное обдумывание, и важностью того, с чем такое обдумывание связано. Естественно, что у одного и того же человека этот признак выражен не всегда одинаково и проявляется по-разному в разные периоды жизни одного и того же индивидуума. Содержание этих тревог и проявление излишней мнительности может меняться, чаще такой человек успокаивается насчет одного, но начинает испытывать волнение по какому-либо другому поводу.

    При повышенной впечатлительности у него остается нередко более интенсивный след от многих впечатлений, особенного неприятного содержания. Эти неприятные впечатления иной раз чаще, чем нужно было бы, возникают в поле сознания, мешая привычным занятиям, отвлекая от них внимание. Случающиеся у таких людей неприятности долгое время остаются в их памяти. Глубина следа, оставляемая данным впечатлением, не соответствует при этом важности последнего.

    Если в одних случаях психастеник проявляет слабость воли, часто обусловленную обдумыванием ненужных деталей перед тем, как принять какое-либо решение, то в других случаях он может быть, наоборот, очень решительным и настойчивым; дело в том, что при наличии тревожно-мнительного характера приходится наблюдать патологическую нетерпеливость. Например, если такому человеку предстоит принять какое-нибудь решение, то у него появляется потребность сделать это как можно быстрее — то, что в общежитии носит название «загорелся желанием». Пока не сделано то, что нужно и необходимо, психастеник испытывает недовольство, и ему не по себе, поэтому он стремится обязательно сделать то, что задумал, в таких случаях возникают решительность и даже настойчивость, обнаруживается поразительная находчивость в достижении намеченной цели.

    Вместе с признаками слабости воли или кажущегося безволия у таких лиц нередко проявляются упрямство, желание сделать по-своему — так, как им хочется. Если же не получается так, как намечалось, у них остается излишне неприятное впечатление от происходящего.

    Психастеники часто бывают педантичны, данная их наклонность сказывается в разных мелочах: Они любят, например, чтобы вещи в комнате у них стояли в определенном порядке, они могут отличаться излишней аккуратностью, трудно расстаются с приобретенными привычками, иногда странными для постороннего взгляда. В одних случаях они обнаруживают чрезмерную аккуратность и педантизм, в других — беспорядочность и неаккуратность. Отличаясь утрированной брезгливостью, они подчас не боятся пыли и даже грязи, которой себя окружают.

    Мнительность и излишние тревоги у людей такого рода связаны не только с внешними впечатлениями, но касаются и их здоровья. Некоторые из них обнаруживают ипохондричность, беспокоятся больше, чем следует, по поводу своего здоровья — как физического самочувствия, так и нервно-психического состояния. Однако это не мешает им вести негигиеничный образ жизни. Они часто пугливы, робки, застенчивы, конфузливы, эти качества выражены в разной степени не только у разных индивидуумов, но и у одного и того же человека.

    Склонность к тревожной фиксации на «мнимых» проявлениях какого- либо нездоровья причиняет тревожно-мнительному психастенику много неприятностей. Например, по поводу пустяковой раны, ссадины могут возникнуть тревожные опасения насчет возможного заражения столбняком; появление прыщей на лице или на других частях тела порой наводит на мысль о возможном заражении либо о подрыве сил иммунитета; признаки обычной усталости, связанной с переутомлением, которое у подобных лиц развивается чаще, чем у других, заставляет думать о грозных симптомах тяжелых заболеваний. Опасения часто появляются после того, как становится известно о заболеваниях у кого-либо из близких или знакомых, в особенности после известия о внезапной смерти какого-либо совершенно незнакомого человека. Подобные тревожные переживания, часто сопровождаясь различными вегетативными проявлениями — сердцебиением, потливостью, сухостью слизистых и др., естественно фиксируют внимание на подобных опасениях, пока не удается разубедить в необоснованности тревоги и привести аргументы, отрицающие наличие заболевания. С. А. Суханов отмечает, кроме того, склонность психастеников к образованию различных навязчивых расстройств, из которых самыми частыми являются навязчивые сомнения. Эти психопатологические феномены будут рассмотрены в специальном разделе, здесь же целесообразно отметить, что в ряде случаев для личности астенического типа с тревожно-мнительными проявлениями приходится приводить дифференциальную диагностику со сходными по клинической картине случаями малопрогредиентной шизофрении. Против диагноза последней свидетельствуют сохранность эмоциональной сферы, теплота и естественность душевных переживаний психастеников, то, что они быстро успокаиваются после психотерапевтического разъяснения неправомерности их опасений, сохраняя все же свойственный им «рисунок» личности на протяжении всей жизни; как правило, они активны, хотя часто требуют опеки, поддержки. При этом они могут заниматься общественным делом, иногда весьма крупным и ответственным, обладают высокими моральными качествами, отличаются честностью, искренностью, преданностью, достаточно критически относятся к своим слабостям.

    Для удобства диагностики личности данного типа мы предлагаем специальную шкалу, которая помогает идентифицировать астенический тип (значения «1» и «2» соответствуют астеническому профилю, значение «3» — относительной норме либо стеническому типу, значение «4» — показатель гитерстенического типа).

    Шкала «астения — стения»

     I.      Порог выносливости

           1. Устаю от любой физической (психической) нагрузки, вынужден(а) их избегать.

           2. Легко возникают усталость и раздражительность, невыносимость громких звуков, яркого света, резкого запаха. Легко появляются слезы от обиды или радости, но стараюсь это преодолеть.

           3. Утомляюсь при интенсивной нагрузке (физической или психической), но быстро восстанавливаю силы.

           4. Считаю себя неутомимым, при интенсивных нагрузках психоэмоциональное состояние остается стабильным.

    II.

           1. Резко повышена чувствительность к малейшим воздействиям отрицательного свойства — возникает резкое чувство обиды, от которого долго нельзя отойти.

           2. Я обидчив(а), но всякий раз стараюсь это преодолеть, хотя и не всегда удается.

           3. Обижаюсь, когда сталкиваюсь с очевидной несправедливостью, но могу внешне этого не показать.

           4. Не обижаюсь ни при каких обстоятельствах, моя выдержка позволяет принять любые аргументы. Лишь иногда подавляю чувство злобы.

    III.     

           1. Из-за сильной нерешительности не могу предпринимать самостоятельные шаги в любом деле.

           2. Прежде чем что-то сделать, испытываю постоянные сомнения.

           3. Неуверенность возникает только в очень сложных, напряженных ситуациях.

           4. Неуверенность возникает очень редко и мешает мне в жизни.

    IV.      

           1. У меня постоянная мнительность, боязнь какого-либо заболевания, даже при отсутствии тревожных обстоятельств.

           2. Если заболевает кто-то из знакомых, то сразу появляется тревога, думаю, что и сам(а) заболеваю.

           3. Если неважно себя чувствую, обращаюсь к врачу, спокойно начинаю лечиться.

           4. Никогда не испытываю страхов перед заболеванием; если заболеваю, стараюсь справиться сам, в крайнем случае обращаюсь к врачу.

    V.     

           1. Полное отсутствие воли, самостоятельности, легко подчиняюсь чужому влиянию.

           2. Мне легче подражать более сильным людям в действиях, чем делать свою линию поведения главной.

           3. Не могу сказать, что у меня «железная» воля, но стараюсь сам(а) решать важные проблемы, по большей части это удается.

           4. Я всегда решителен(а), независим(а), люблю диктовать свои условия.

    * * *

    Описать истерический характер затруднительно, поскольку его основные черты интерпретируются многими исследователями по-разному. Истерический субъект отличается, прежде всего, большей впечатлительностью и неустойчивостью эмоциональных, аффективных реакций. Всякое впечатление тем резче действует на его психику, чем больше точек соприкосновения оно имеет с его психическим состоянием. Поэтому самое большое влияние обнаруживает то, что сильнее задевает эгоистическую сторону психической личности истерического субъекта. Наоборот, многое из того, что заставляет содрогаться от ужаса людей, чувствительных к человеческим несчастьям, может совсем не оставить следа на психике истеричного субъекта, если это, конечно, не имеет непосредственной связи с его личностью. Он легко расстроится, придет в состояние раздражения, если что-нибудь будет сделано не так, как ему хотелось бы, но останется равнодушным, видя иной раз самое ужасное, но его не касающееся. Психика таких лиц отличается крайним эгоцентризмом и психическим инфантилизмом с характерными для них нетерпением, обидчивостью, капризностью, требовательностью предоставить то, что им хочется, «немедленно», со стремлением привлечь к себе внимание окружающих, вызвать всеобщее восхищение, быть в центре событий. Сюда же относятся и стремление к подражательству, фантазирование, пуэрилизм и демонстративность поведения, взбалмошность, непоседливость, неспособность к длительному целеустремленному действию, крайняя отвлекаемость. Более всего им импонирует «легкая» жизнь в праздности с внешней показной пышностью, разнообразными развлечениями, которые, однако, быстро могут им наскучить своим однообразием. Они увлеченно предаются «светским» развлечениям, стремятся следовать моде, ярко одеваются, посещают пользующиеся успехом концерты и спектакли, обсуждают жизнь богемы. Часто при этом обнаруживают доверчивость, привязчивость к людям, склонность к акцентуированной эротизации межличностных отношений при сексуальной холодности. Они легко влюбляются, легко меняют привязанности, быстро остывают, что, естественно, сопровождается возникновением конфликтов на «любовной почве». По мнению К. Ясперса (1913), истерик стремится казаться больше, чем есть на самом деле, пережить больше, чем он может. Для истерического типа характерны повышенная внушаемость и самовнушаемость («питиатизм», по И. Бабинскому, 1917).

    Практика убедительно доказывает, что описанные выше конституциональные особенности (шизоидные, циклоидные, астенические, истерические) очень часто у одного и того же человека комбинируются в различных пропорциях, так что, по мнению Э. Блейлера, у каждого человека есть что-то от шизоида, что-то от циклоида, однако почти всегда можно выделить «осевой», доминантный тип, что очень важно для диагностики личности, так как в картине психического заболевания конституциональные черты играют довольно заметную роль. Стало быть, для диагностики личности знание ее основного склада очень важно. В этом смысле нельзя недооценивать и ту роль, которую в структуре личностных особенностей играют влечения, инстинкты, их выраженность, композиция, преобладающее значение того или иного из них. По наблюдениям С. А. Овсянникова (1995), «инстинктологический аспект» личности чрезвычайно важен для диагностики прежде всего пограничных психических нарушений, в особенности тех, при которых речь идет о личностной деформации, стойкой и стабильной, что, по П. Б. Ганнушкину (1933), определяет формирование психопатии.

    Проблема инстинктов и ранее привлекала внимание психиатров, но специально и направленно «инстинктология» до настоящего времени не разработана. В отличие от позиции 3. Фрейда, делавшего акцент на исключительное значение для любого вида психической патологии сексуального инстинкта, необходимо расшифровывать и квантифицировать всю их совокупность. Мы рассматриваем выраженность инстинкта самосохранения (ИС), пищевого инстинкта (ПИ), сексуального инстинкта (СИ), родительского инстинкта (РИ) — материнского или отцовского, а также когнитивного (познавательного) инстинкта (КИ).

    При этом важно выделить доминирующий, «основной» инстинкт, если нарушена их гармония, так как подобная «инстинктивная доминанта» может определять направленность поведения. С этой целью удобно использовать составленную нами «шкалу» инстинктов, которая дает представление о «формуле инстинктов человека» (ФИЧ).

    Формула инстинктов человека

    А. Инстинкт самосохранения

    0. Я не дорожу своей жизнью, у меня часто бывают мысли уйти из жизни, были попытки к самоубийству.

    1. Я лишен(а) эгоистических чувств, служение людям и идеалу — главное в моей жизни. Не умею лгать. Во имя чести и справедливости могу сознательно пожертвовать жизнью.

    2. Я не люблю лгать, ценю справедливость и стараюсь отстаивать ее, но не жертвуя собой. Материальное благополучие и забота о здоровье не играют для меня большой роли.

    3. Материальное благополучие и духовные ценности одинаково важны для меня. Симпатизирую честным людям, но без склонности бороться за справедливость. Нахожу компромиссные решения в любой ситуации. Не буду страдать за других, прежде думаю о себе.

    4. Эгоизм — главное для меня, материальное благополучие — основа жизни. Никогда не буду идти наперекор обстоятельствам в ущерб себе. Накопление ценностей дает мне наслаждение. Справедливость и честь для меня ничего не значат, если речь идет о собственной выгоде.

    5. Я озабочен только своим здоровьем, постоянно оберегаю себя, безразличен даже к близким людям, стараюсь избегать волнений. Жизнь посвящаю своему здоровью. Мнителен, боюсь любого заболевания, охотно лечусь. Больше всего дорожу своим здоровьем и жизнью, боюсь умереть.

    Б. Пищевой инстинкт

    0. Мысль о еде мне противна, если что-то съем, вызываю рвоту и избавляюсь от съеденной пищи.

    1. Еда для меня не главное, ем потому, что это необходимо. Всегда плохой аппетит.

    2. Мой аппетит ниже среднего, могу забыть поесть, не замечая этого, особенно если чем-то занят(а), легко переношу голод.

    3. У меня хороший аппетит, ем с удовольствием, стараюсь соблюдать пищевой режим в любых условиях, чувство голода неприятно для меня.

    4. Люблю вкусно поесть, мой аппетит «выше среднего», ем много, люблю выпить. Считаю себя гурманом, люблю готовить сам(а), нахожу новые рецепты разных блюд, люблю угощать своей стряпней.

    5. Я постоянно хочу есть и думаю о еде, ем очень много, часто без разбора, прожорлив(а), это меня не смущает. Имею избыточный вес.

    В. Сексуальный инстинкт

    0. У меня вообще нет желания половой близости. Мне это безразлично или даже противно.

    1. Я испытываю половое влечение 1-2 раза в год. Близость не дает удовлетворения и радости. Иногда бывают эротические фантазии.

    2. Половое влечение возникает не чаще 1 раза в месяц. Романтическая сторона отношений интереснее, чем физическое сближение. Не уверен(а) в своих половых способностях.

    3. У меня «нормальное» половое влечение — 3-4 раза в неделю. Нет никакой неуверенности и дискомфорта, почти всегда яркий оргазм.

    4. У меня сильное половое влечение к любому человеку, попытки близости могут быть ежедневные, отдаюсь любви без остатка. Нет никакой неуверенности, есть лишь радость и желание.

    5. У меня непреодолимое желание половой близости, секс — единственная и главная цель моей жизни. Такое понятие, как любовь, менее значимо, чем секс. Мне нравятся изощренные формы близости, думал(а) о гомосексуализме.

    Г. Родительский инстинкт

    0. Детей не имею и не хочу иметь. Они мне безразличны или противны. Не люблю ни кошек, ни собак.

    1. Не имею детей, не люблю их, лучше заведу кошку или собаку.

    2. Я имею ребенка, но не люблю его. Появление ребенка связано с желанием мужа.

    3. Я имею одного ребенка, его появление было для меня желанным, могу иметь еще одного ребенка, спокойно отношусь к трудностям воспитания. Люблю детей «в меру».

    4. Я люблю детей, хочу иметь много детей, легко переношу все трудности и нагрузки, связанные с их воспитанием. Дети меня любят.

    5. Дети — единственный смысл моей жизни, я дрожу над ними, готова жертвовать для них всем, прощать им все. Могу взять на воспитание чужого ребенка.

    Д. Когнитивный (познавательный) инстинкт

    0. Не имею желания ничему учиться, считаю это «пустым» делом.

    1. Учеба никогда не доставляла мне никакого удовлетворения.

    2. Я иногда прислушиваюсь к разговорам о новых книгах, но читать их не люблю. Охотнее смотрю развлекательные программы по телевидению, то, что смотрят все.

    3. Я всегда охотно учусь, мне нравится узнавать новое, стремлюсь не отставать от общего уровня, но в «ученые» не рвусь. Хочу знать столько, сколько мне нужно для жизни.

    4. Книги, чтение, образование занимают большое место в моей жизни. Много читаю, собираю книги, но «без фанатизма». Познание нового радует и вдохновляет.

    5. Смысл моей жизни в постоянном познании нового, в науке и искусстве, я много читаю, когда есть свободное время, или пишу сам(а). Всего(ю) себя отдаю постижению нового.

    Ниже приводится шкала инстинктов (табл. 2). Данная шкала построена как квантификационная, что позволяет определить выраженность каждого инстинкта по числовым коэффициентам от одного до пяти. Практика показала, что пациенты достаточно свободно справляются с заполнением анкеты о «формуле инстинктов человека», а это свидетельствует об адекватности методики и дескрипторов.


    Таблица 2. Шкала инстинктов

    Существуют различные варианты «формулы инстинктов человека» (при математическом обсчете — более 10 ООО), однако по сути их можно свести к нескольким основным типам. При наличии во всех дескрипторах цифры «3» после заполнения шкалы мы имеем средний «нормативный» вариант, свидетельствующий о нормальной детерминированной выраженности основных инстинктов; это обусловлено известной «гармонией» в сочетании основных свойств личности, что формирует устойчивое поведение в стандартных ситуациях, при которых создаются условия для «насыщения» каждого инстинкта.

    Однако чаще всего в условиях практической работы у больных, в частности с наличием пограничной психической патологии, встречаются варианты с большим разбросом показателей по разным инстинктам. Это позволяет говорить об «акцентуации» какого-либо их них или об «основном», преобладающем инстинкте, явно выделяющемся на фоне всех других. Таким образом, можно характеризовать основную биологическую, инстинктивную «направленность» личности. Например, при абсолютных значениях «5» по пищевому инстинкту отмечаются явные признаки так называемого пищевого поведения с булимией либо, наоборот, с проявлениями анорексии при показателе «0». При показателе «5» по сексуальному инстинкту мы наблюдаем явления гиперсексуальности (при значении «0» — асексуальности).

    Поэтому формула «нормы» может быть записана так: А-3, Б-3, В-3, Г-3, Д-3 = 15,0.

    При акцентуации пищевого инстинкта (синдром Пиквика): А-3, Б-5, В-3, Г-3, Д-3 = 17,0.

    При «сатириазисе» или «нимфомании»: А-3, Б-3, В-5, Г-3, Д-3 = 17,0.

    Подобные «гипернормативные» или «гипонормативные» типы ФИЧ чаще всего, как видно, встречаются у психопатических личностей («пищевая психопатия», «половая психопатия» и др.) Кроме того, у психопатических личностей в шкале инстинктов наблюдается дисгармоническая комбинация отдельных компонентов (максимальное значение для одного из них при минимальных значениях для других).

    Глава 12

    ПАТОЛОГИЯ ВОСПРИЯТИЯ

    Восприятие представляет собой сложную систему процессов приема и преобразования информации, что позволяет организму реализовать функции отражения объективной действительности и ориентировки в окружающем мире. Вместе с ощущением восприятие синтезирует отправной путь процесса познания, поставляя организму подходящий чувственный материал. Восприятие в процессе так или иначе опосредуется деятельностью мышления и проверяется практикой.

    Из многочисленных раздражителей, действующих на организм, воспринимается лишь часть. Это зависит как от физиологических особенностей структуры мозга, так и от предшествующего опыта. Человек не воспринимает пассивно все, что влияет на его органы чувств. Он воспринимает все то, что соответствует его установке, заинтересованности, оставляя на заднем плане или исключая все остальное. Восприятие, в отличие от ощущения, бесспорно, включает центробежный (фугальный) компонент и является активным, что подтверждает и семантика этого термина. В основе восприятия действительно лежит, как известно, совокупность изолированных ощущений. Однако такой процесс относится лишь к анализу предметов и явлений, не имеющих связей с прежним опытом, совершенно новых для субъекта, чуждых ему, требующих исследования. Таким же образом подобный процесс восприятия увязывается с социально-историческим и индивидуальным опытом, представляет собой целостный процесс узнавания и усвоения предметов и явлений, а этим определяется дальнейшее восприятие деталей, отдельных частей предмета. О понятии структуры по отношению к процессу восприятия следует говорить, не только имея в виду определенное анатомическое строение мозговых аппаратов, но и как об особом функциональном принципе.

    Здесь в особенности приходится считаться с поражением или патологической заинтересованностью области интерпариетальной борозды, имеющей значение для синтеза ощущений, которые относятся к различным органам чувств. Ряд исследователей показали, что при поражении этой зоны наблюдаются патологические явления, входящие в понятие «метаморфопсия», когда искажается форма воспринимаемых объектов; кроме того, могут наблюдаться расстройства «схемы тела», когда больному, например, кажется, что его голова или тело увеличиваются и занимают всю комнату и т. п. М. О. Гуревич показал (1949), что эти расстройства церебральных аппаратов, изучаемые неврологами, имеют значение и в клинике психиатрии.

    С точки зрения представителей «гештальтпсихологии», окружающее всегда воспринимается как некое единство, имеющее передний и задний планы. В русле этой психологии развивается идея К. Гольдштейна (1880), связывающего с деятельностью лобных долей способность выделять существенное, отграничивать «фигуру от основного фона». Хотя методы «гештальтпсихологии» не в полной мере отвечают всем требованиям универсального метода объяснения психических явлений, этот структурный принцип сам по себе заслуживает внимания.

    Механизм восприятия зависит от правильной функции рецепторов (органов чувств) и анализаторов (центральных органов), состоящих из ряда трансформаторов (нервных узлов), при посредстве которых энергия, получаемая из внешнего мира, превращается в субстрат для психической функции восприятия; этот механизм также зависит от состояния сознания и внимания и, кроме того, от социального опыта. Особое значение имеют нарушения функций центральных механизмов восприятия, в особенности в том случае, если имеет место не полное выпадение функций, а лишь патологические изменения, ведущие к извращению чувственного опыта и к так называемым обманам чувств, которые и являются основными психопатологическими расстройствами, связанными с нарушениями в данной сфере.

    ГАЛЛЮЦИНАЦИИ

    Научное понимание и определение галлюцинаций сложилось в процессе исторического развития изучения этой проблемы психиатрии. Первоначальное, житейское значение слова «allucinacio» в переводе с латинского соответствует таким понятиям, как «бессмысленная болтовня», «несбыточные мечты», «пустые бредни». В период Ренессанса Ж. Фернель во Франции применил термин «галлюцинации» в разделе «Патология» своего трактата «Всеобщая медицина» (1554), где описывались заболевания глаз. Он пояснил: греки называли галлюцинацию термином «parorhasis», что означает нарушение зрения. По Ж. Фернелю, при галлюцинации наблюдается болезненное окрашивание роговой оболочки в лимонно-желтый цвет или она становится красной, воспаленной. Очевидно, что бытовое, утилитарное понимание слова «галлюцинация» постепенно начинает принимать научный смысл, обозначая болезненное расстройство. Позднее швейцарский врач Ф. Платер (1625) писал по поводу галлюцинаций: «Помешательство, или галлюцинация, называемая также греками «paraphrosine», состоит в том, что люди воображают вещи, которых нет, или о вещах, которые имеются налицо, воссоединяют извращенные суждения и плохо помнят все вообще или отдельный какой-либо предмет, причем описанные расстройства наблюдаются у них в мыслях, речах или в действии». Отсюда видно, что автор отождествлял понятие «галлюцинация» с понятием «помешательство вообще». Также в эпоху Ренессанса П. Заккиас (1624) в книге «Судебно-медицинские вопросы», выделяя класс «меланхолия», перечисляет следующие ее разновидности: «ипохондрическая меланхолия с частичным бредом», «ипохондрия без бреда», «галлюцинации без бреда». Здесь впервые понятие «галлюцинация» отделяется от «бреда» как самостоятельное явление.

    В дальнейшем исследователи давали различные определения галлюцинаций. Например, К. Линней (1763) в книге «Роды болезней» разделил эти феномены на слуховые, которые он обозначил по-гречески syringmos, и зрительные — Phantasma, самого же термина «галлюцинация» он не употреблял.

    Наконец, Жан Этьен Доминик Эскироль в своем «Руководстве по психиатрии» (1838) окончательно сформулировал научное понятие «галлюцинация»: «Человек, который имеет глубокое убеждение о наличии у него в данный момент восприятия (sensation), в то время как нет никакого внешнего объекта в пределах досягаемости его чувств, находится в состоянии галлюцинации — это визионер» (от франц. visionnair — фантазер, мечтатель). В этом определении обнаруживается полное соответствие означаемого и означающего, кроме того, оно включает в себя фактор личности галлюцинанта, что дает возможность системного понимания этого клинического феномена, при котором существует и нарушение в сфере восприятия, и наличие стойкого убеждения в ошибочном суждении.

    Если коротко резюмировать, то галлюцинация это восприятие без объекта (Б. Балль, 1881), или мнимое восприятие.

    П. Осипов (1923) считает, что галлюцинация не есть простое представление, не есть только воспоминание о чем-то прошлом, так как воспоминания не носят чувственной окраски, доводящей их до степени восприятия как реальных предметов или звуков. Вот почему галлюцинация может быть определена как восприятие чувственных признаков идеи (Бриер де Буамон, 1862), точнее — идеи, представления с его чувственными признаками.

    Можно также сказать, что галлюцинация есть восприятие не существующего в данный момент перед лицом галлюцинирующего реального предмета.

    С. Корсаков (1901) определял галлюцинации как представления, соединенные с ощущениями, соответствующими таким предметам, которые в действительности в данную минуту не производят впечатления на органы чувств человека. Часто приводится как довольно удачное определение К. Гольдштейна (1880): «Галлюцинация есть чувственное переживание прошлого восприятия без наличия соответствующего ему внешнего раздражителя». По существу же, как замечает В. П. Осипов, все определения галлюцинаций — лишь варианты определения, данного Ж. Эскиролем. Исторически сложилось деление галлюцинаций по органам чувств, которым они соответствуют. Еще в первой работе Ж. Байярже (1846), посвященной этой теме, галлюцинации разделяются на слуховые, зрительные, вкусовые, обонятельные, осязательные (тактильные), или галлюцинации кожного чувства, галлюцинации мышечного чувства, а также висцеральные, которые характеризуются мнимыми ощущениями во внутренних органах.

    Зрительные галлюцинации могут иметь элементарный характер — видения света, искр, не соответствующих внешним раздражителям световых и цветовых ощущений, не имеющих определенной формы (вспышки, цветные пятна). Такие расстройства обозначаются как фотопсии, они встречаются чаще при органической патологии (например, сопровождают ауру у больных эпилепсией).

    При типичных зрительных галлюцинациях больному видятся какие- нибудь определенные фигуры, лица или настоящие сцены. Это могут быть различные звери, насекомые, люди знакомые и совершенно незнакомые. Такие видения иногда статичны, неподвижны, но могут быть движущимися. Иногда галлюцинаторные образы носят устрашающий характер. Их размеры — самые разные: могут быть очень малыми (микроскопическими) или, наоборот, очень большими (макроскопическими).

    Яркость и необычность галлюцинаторных переживаний находят свое отражение в художественной литературе. Вот как описывается зрительная галлюцинация в стихотворении Эдгара По «Черный ворон»:

    ... Только я наружу глянул, как в окошко Ворон прянул.
    Древний ворон — видно, прожил он несчетные года.
    Взмыл на книжный шкаф он плавно и расселся там державно,
    Не испытывая явно ни смущенья, ни стыда,
    Словно так сидел всегда...
    Я сидел, молчаньем скован, взглядом птицы околдован,
    Чудилась мне в этом взгляде негасимая вражда...

    Иногда галлюцинирующему видятся не целые фигуры людей, а только отдельные части, например огромные головы, страшные глаза, разрубленные на куски части тела, кровь и т. д. Описаны случаи видения своего двойника, который повторяет все движения больного (аутоскопические галлюцинации). Поэтическое изображение переживаний этого рода представляет «Двойник» Г. Гейне. Своего двойника видел в галлюцинаторных переживаниях И. Гёте.

    При слуховых галлюцинациях больные воспринимают несуществующие звуки. Иногда они элементарны — шумы, свист, гудение, скрежет, стук, грохот, звон. Такие галлюцинации определяются как акоазмы. Иногда слуховые галлюцинации бывают более сложными, например оркестровая музыка. В других случаях это отдельные звуки (фонемы), оклики, слова либо целые фразы, произносимые знакомыми или незнакомыми людьми. «Голоса» могут исходить из разных частей помещения — из-под пола, из-за стен, с потолка, с ближних или дальних расстояний. Такие «голоса» могут быть тихими, громкими, гневными, просительными, приказывающими (императивными). Слуховые галлюцинации в виде «голосов» называются вербальными.

    Больные могут слышать крики, брань, угрозы, длинные диалоги. При этом в ряде случаев одни «голоса» выступают против больных, другие, наоборот, их защищают (антагонистические, или манихейские, галлюцинации, описанные В. Маньяном в 1897 году). «Голоса» носят характер полнейшей реальности, слышатся ясно и четко, что заставляет больных реагировать на них соответствующими поступками, действиями, ответами. При наличии «голосов» неприятного содержания некоторые больные затыкают уши; если содержание «голосов» приятное, интересное, больные замирают, внимательно слушают, улыбаются.

    В. А. Гиляровский (1949) описывает случай, когда одну молодую скромную девушку, страдающую шизофренией, «мучили голоса», выкрикивающие циничную брань в ее адрес. Ей казалось, что брань произносилась ее сослуживцами, находившимися в той же комнате. Обиды, которые ей наносились таким образом, были настолько невыносимы, что она нередко требовала объяснения от своих коллег и приводила их этим в недоумение. Подобные реакции в ответ на высказывания «голосов» формируют галлюцинаторное поведение, что является объективным доказательством наличия слуховых обманов. Бывают случаи, когда больные целыми днями ведут диалоги со своими воображаемыми собеседниками.

    При наличии обонятельных галлюцинаций больные чувствуют различные не существующие реально в данный момент запахи — гари, копоти, газа, падали, мертвечины, испражнений. Реже возникают ощущения приятных запахов — аромата цветов, благоухания лесных трав.

    При возникновении вкусовых галлюцинаций больные говорят о приятном или, наоборот, резком, отвратительном вкусе во рту. Неприятные обонятельные или вкусовые галлюцинации часто заставляют их отказываться от пищи, что объективно указывает на наличие подобной патологии.

    При осязательных (тактильных) или кожных галлюцинациях (их называют также галлюцинациями общего чувства) у больных появляется ощущение ползания по телу или под кожей насекомых, паразитов, прохождения по коже каких-то разрядов, ощущение покалывания, щекотания. В. Маньян (1897) обратил внимание на частоту возникновения ощущения «ползания мурашек» под кожей у кокаинистов. В. А. Гиляровский (1949) описывал пациентку-кокаинистку, у которой возникал сильный зуд кожи всего тела, она была убеждена, что там у нее накапливаются вши. Больная не только постоянно расцарапывала себя, но требовала, чтобы врачи разрезали ей кожу для освобождения от этих насекомых.

    Ощущения прикосновения чужой руки к своему телу обозначаются как гаптические галлюцинации.

    Висцеральные (интероцептивные) галлюцинации характеризуются ощущением явного присутствия в полости тела, чаще в животе, инородных предметов, живых существ, иногда неподвижных, но часто находящихся в движении.

    Галлюцинации обонятельные, вкусовые, кожного и мышечного чувства, общего чувства подчас трудноотличимы от иллюзорных восприятий, так как в этих областях чувств не всегда можно исключить наличие какого-либо реального раздражителя в форме легкого запаха, вкусового ощущения и парестезий, неправильно оцениваемых больными.

    Все описанные галлюцинации обнаруживают отношение к ним больных как к предметам и явлениям реальной действительности, для больных они — объективная реальность. Галлюцинирующие пациенты действительно видят, слышат, обоняют, чувствуют то, чего на самом деле в настоящее время нет. Вот как говорит об этом один из пациентов В. Гризингера: «Я слышу голоса, потому что слышу их; как это делается, я не знаю, но они для меня так же явственны, как и Ваш голос; если я должен верить в действительность Ваших слов, то позвольте же мне верить и в действительность слов, которые я слышу; как те, так и другие для меня в равной степени ощутительны» (В. Гризингер, 1845). Такие галлюцинации, убежденно осознаваемые как объективная реальность восприятия, называются истинными галлюцинациями.

    Что касается выраженности галлюцинаций, то в начальном периоде болезни они могут быть очень яркими, больные живо реагируют на них, галлюцинаторное поведение проявляется достаточно заметно. На поздних этапах болезни, например при длительно, годами текущей шизофрении, яркость галлюцинаций тускнеет, больные привыкают к наличию «голосов», «сживаются» с ними и могут в ряде случаев спокойно, «правильно» к ним относиться.

    «Голоса» иногда слышатся не со стороны других людей, не сверху или снизу (это относится и к «видениям»), а неизвестно откуда. Это не мешает оставаться им галлюцинациями в собственном смысле. Однако возможны такие случаи, когда зрительные образы галлюцинаторного характера локализуются где-то позади больных, вне поля их зрения. Одна пациентка В. А. Гиляровского видела две особенные светлые полосы позади своих глаз, где-то внутри головы. Э. Блейлер (1903) назвал такие переживания экстракампинными галлюцинациями (т. е. находящимися вне поля зрения).

    Кроме того, некоторые зрительные галлюцинации могут возникать только при засыпании (гипнагогические галлюцинации) либо только при пробуждении (гипнопомпические галлюцинации).

    Помимо описанных выше галлюцинаций встречаются и более редкие виды — такие, как гигрические (с ощущением появления влаги на поверхности тела) и температурные (при этом больные ощущают изменение температуры с чувством холода или тепла на поверхности тела).

    К. -Л. Кальбаум (1874) ввел понятие о «функциональных галлюцинациях» в отношении истинных слуховых обманов, которые характеризуются тем, что возникают при наличии действительных внешних звуковых раздражителей. При этом «голоса» появляются, когда больные, например, слышат шум льющейся воды, завывание ветра за окном, гул работающего мотора. После исчезновения такого гула или шума исчезают и истинные слуховые галлюцинации. В. А. Гиляровский дает пример такого рода.

    «Больная Н., 50 лет, уборщица. Училась только два года и осталась полуграмотной. Работала по домашнему хозяйству, потом в селе. По характеру застенчивая, любила быть одна. В 18 лет вышла замуж. Беременностей не было. Год назад овдовела, сразу начался климакс. Первые проявления болезни стали отмечаться 4 месяца назад после поступления ее на фабрику "Гознак". В шуме машин начала слышать голоса, ей казалось, что машины поют песни. Вода, выливавшаяся из крана, как ей слышалось, выговаривала: "Иди на фабрику, Наденька". Голоса надоедали ей настолько, что трудно было работать. Сначала они слышались при наличии только реальных звуков. Последние 3 месяца они стали слышаться и сами собой в полной тишине. Потом машины стали говорить, что заведующий интересуется ею, хочет на ней жениться. Голоса слышатся обоими ушами. При закрывании ушей они исчезают. В дальнейшем содержание галлюцинаций сводится к разговорам о заводе, о заведующем, о переходе в другую мастерскую, иногда это оклики по имени, однообразные приказания ("Иди домой, Наденька"). Один раз попросила заведующего остановить машины, и голоса на некоторое время прекратились. Решила, что заведующий остановил машину, производящую голоса. Уверена в реальности слышимых ею звуков. После помещения ее в клинику оставалась убежденной в существовании каких-то машин и здесь, просит сломать их».

    В приведенном примере звуковые феномены В. А. Гиляровский рассматривает как функциональные галлюцинации Кальбаума, возникающие тогда, когда соответствующие органы чувств, в данном случае речь идет о слухе, находятся в состоянии функционального возбуждения. У этой больной можно было экспериментально вызвать галлюцинации, приставляя к уху карманные часы или заводя метроном. Галлюцинации возникали вслед за внешними раздражениями, отражая их ритм.

    К.-Л. Кальбаум (1874) предложил также выделять «рефлекторные галлюцинации». Они возникают в сфере одного анализатора при действии реального раздражителя на другой анализатор. Примером могут служить зрительные галлюцинации, возникающие в ответ на звук камертона, или необычные ощущения во внутренних органах при совершении действий, не имеющих прямого влияния на работу сердца, желудка, кишечника и т. д. Как пример Э. Блейлер (1916) описал больного, у которого в ответ на звук поворота ключа в замочной скважине возникало ощущение такого же движения ключа в его сердце. В. Майер-Гросс (1957) привел аналогичный пример, когда его пациент в состоянии мескалинового отравления говорил, что звуки губной гармоники вызывают у него такое ощущение, что через него проходят «громко звучащие черви».

    Истинные галлюцинации могут быть простыми, если ограничиваются областью одного анализатора, одного органа чувств, или сложными, когда они распространяются на несколько органов чувств. Галлюцинации, как правило, не являются изолированными психопатологическими феноменами, они часто представляют лишь одно из проявлений психоза. Зрительные галлюцинации, в частности, обычно возникают при помрачении сознания (белая горячка у больных алкоголизмом), слуховые галлюцинации чаще обнаруживаются при ясном сознании и могут сопровождаться бредом (галлюцинаторный бред).

    При наличии ярких галлюцинаций у больных белой горячкой нет необходимости спрашивать пациентов, что они «видят», так как галлюцинации отражаются на всем поведении таких пациентов и могут определяться по тому, что они говорят, по эмоциональной окраске их речи, по ответам на воображаемые вопросы, по их мимике, по тем или другим поступкам. Известным практическим приемом в таких случаях является предложение «поговорить по телефону» — больному можно дать какой-то посторонний предмет или ни с чем не соединенную трубку. При этом он сразу начинает вести оживленную «беседу».

    Зрительные галлюцинации в случае делириозных состояний заметно усиливаются при надавливании на глазные яблоки (способ Липмана, симптом Липмана). В таких случаях галлюцинации иногда можно внушить больному, спрашивая, что он видит вверху чистого листа бумаги, слева, справа. Вот один пример, с особой яркостью рисующий картину делирия.

    «Больная Г., 63 лет. Поступила в клинику 2-го Московского мединститута из соматической больницы 23 апреля 1943 года. Всегда была спокойная, общительная. Несколько месяцев плохо питалась, сильно ослабела, все время лежала. В марте 1943 года заболела рожей. После купирования воспалительных явлений развилась картина делирия с яркими галлюцинациями: видела, как по палате шествовали звери, которые предлагали ей вкусные блюда. При поступлении в клинику крайне истощена, очень слаба, ходит только с помощью. Кожа сухая, дряблая. На крестце намечаются пролежни. Гемоглобин 61%, РОЭ 14 мм. Недостаточно ориентируется в месте и времени. Эйфорична. Яркие зрительные галлюцинации: на зеркальной поверхности видит большой сочный кочан капусты, а над ним в воздухе порхают котлеты. Перед ней стоит маленький турок, такой, что может уместиться на ладони, он в пестрой куртке, яркой феске, он режет ломтиками ветчину и кладет ей в рот, кидает в рот также бутерброды, которые больше самого турка. Перед ней поля спелой ржи, среди которой синие головки васильков, слышит пение жаворонка, видит его в голубом небе. Охотно рассказывает о своих галлюцинациях. На нее наехало метро, прямо на спинной мозг. Вагончики лезут один за другим, проскакивают через голову, сами пролетят, а рамочки оставят. В мозгу она чувствует металлические спирали: "Как по голове стукнут, спираль с визгом и воем, как сирена, протянется по всему мозгу". Говорит об этом как об ощущении. В голове стучат молоточки, мешают спать. Эйфорична, но часто плачет. Память прошлого сохранена. Затем галлюцинации уже не отмечались, появились особые фантазии. Начала представлять все, о чем ей говорят. Если спросят, не слышит ли она пение жаворонка, тут же соглашается. Часто находится в состоянии грез, полусна. В дальнейшем нарастание физической и психической слабости, резко снизилась память. Exitus — 4 июля 1943 года. На секции: алиментарная дистрофия. Резкое общее истощение и малокровие. Бурая атрофия печени и миокарда. Атрофия желудочно-кишечного тракта. Отек мягкой мозговой оболочки, артериосклеротический нефросклероз».

    В данном клиническом примере особенно отчетливо выступает связь содержания галлюцинаций с переживаниями последнего времени, когда больная голодала. Отмечаются обилие галлюцинаций, их сценичность и фантастичность.

    Очень интересны также описания обманов чувств, составленные подвергшимися им врачами. Одно из таких описаний составлено талантливым психиатром В. Х. Кандинским (1880), имевшим несчастье страдать душевным расстройством и описавшим испытанные им явления в специальной работе. Приводим высказывание доктора Кандинского по этому поводу:

    «Страдая около двух лет душевною болезнью, я испытывал обильнейшие и разнообразнейшие галлюцинации во всех чувствах, за исключением разве вкуса. Впрочем, галлюцинации обоняния были сравнительно редки, и их было трудно отделить от реальных впечатлений, потому что орган обоняния был до крайности гиперестезирован. Точно так же я оставлю в стороне галлюцинации слуха, потому что в отдельных случаях их тоже нелегко отделить от действительного восприятия: в больницах для умалишенных до больного отовсюду доносится так много звуков — голосов и речей разного рода, — и часто трудно решить, что принадлежит окружающей обстановке и что самому больному. Самыми частыми, самыми разнообразными и живыми были у меня галлюцинации зрения и осязания или общего чувства. К последнему классу я отношу многочисленные ощущения прикосновения, сжимания, душения за горло и особенно замечательные галлюцинации относительно равновесия тела и положения его в пространстве, как-то: кружение окружающих объектов как около оси тела, так и около линии зрения, их движение или только в одну или в разные, но всегда определенные стороны, убегание пола из-под ног вперед, убегание стен (иногда бывало, что часть стены, соответствующая правому глазу, непрерывно катилась по направлению кверху, тогда как часть стены, соответствующая левому глазу, шла вниз, причем таким движением объектов в противоположные стороны вызывалось весьма мучительное чувство раздирания мозга), раздвигание стен, далее — ощущения быстрого скатывания по наклонной плоскости (как на ледяных катках), переворачивания вместе с кроватью, верчения, качания на воздухе, приподнимания, наконец, весьма живое ощущение летания в пространстве... Некоторые из моих зрительных галлюцинаций были сравнительно бледны и неясны, совершенно так, как видит близорукий предметы, к которым глаз не приспособлен. Другие же были так же ярки и сложны, так же блистали красками, как действительные предметы. Яркие галлюцинационные картины зрения вполне прикрывали реальные предметы. В продолжение одной недели я смотрел на стену, оклеенную одноцветными обоями, последовательно видел на ней ряд больших картин al fresco, обведенных вычурными золотыми рамами, картин, изображавших ландшафты, морские виды, иногда портреты, причем краски были так живы, как в картинах итальянских мастеров. В другой раз, приготовляясь ложиться спать, я вдруг увидал перед собою статуэтку средней величины из белого мрамора, нечто вроде Venus; через несколько секунд голова статуэтки отвалилась, оставив гладкий обрубок шеи с ярко-красными мышцами; упавши, раскололась посередине, причем вывалился мозг и полилась кровь; контраст белого мрамора и красной крови был особенно резок. Галлюцинации являлись как при открытых глазах, так и при закрытых. В первом случае они проектировались на плоскость пола, потолка или стен или просто выделялись в пространстве, прикрывая собою лежащие за ними предметы. В некоторых случаях окружающая обстановка совершенно исчезала, заменяясь на несколько мгновений новою, например, вместо комнаты я оказывался на берегу залива, на противоположном берегу которого шла цепь гор; здесь пейзаж являлся телесно, а не в виде писанной масляными красками картины, как в других случаях: При закрытых глазах сложные галлюцинации большую частью возникали в виде телесных предметов, окружающих меня; менее сложные галлюцинации, например картины, микроскопические препараты, орнаментные фигуры, рисовались на темном фоне зрения. С течением времени галлюцинации зрения стали настолько привычными, что не возбуждали никакого волнения или тягостного чувства, а скорее служили средством препровождения времени. Всегда между галлюцинациями и образами воспоминания и фантазии остается целая бездна. Существеннейшая черта галлюцинаций — не столько их живость (бывают из них и бледные), но их чувствуемая объективность, тогда как образы воспоминания и воображения связаны с ощущаемою активностью мозга и всегда сохраняют характер субъективности. Некоторые художники и поэты имеют чрезвычайно могучую и живую фантазию, но они не галлюцинируют; с другой стороны, может быть галлюцинантом и человек с весьма бедным воображением».

    Совершенно особыми, отличными от рассмотренных истинных галлюцинаций являются так называемые псевдогаллюцинации В. Х. Кандинского (1890). Подобные расстройства были описаны ранее Ж. Байарже (1846) как «психические галлюцинации».

    Псевдогаллюцинации лишены признаков объективной реальности и конкретности. Если возникают слуховые псевдогаллюцинации, то они отличаются отсутствием всего того, что характеризует живой голос, — они часто «беззвучны», как говорят больные, какие-то «безжизненные», что резко отличает их от обычной человеческой речи и звуков человеческого голоса. Это какие-то «внутренние» голоса, не принадлежащие кому-либо извне, а звучащие внутри самого больного, в его голове, в грудной клетке. Точно так же и зрительные образы «бестелесны», лишены «плоти и крови». Больные говорят о «мысленных видениях», «мысленных голосах», «мнениях». В. Х. Кандинский приводит ряд наглядных примеров псевдогаллюцинаций. Вот один из них.

    «Дальний родственник А. M., мальчик 12 лет, однажды вечером после молитвы, которая заканчивалась словами: "Да не будет одр сей ми в гроб", — улегся на свой "одр" и, приготовившись спать, закрыл глаза. Вдруг совершенно неожиданно он почувствовал, что перед его постелью кто-то стоит. Испуганно открыв глаза, он телесно никого не видит в комнате, слабо освещенной ночником, внутренне — видит, как при открытых, так и при закрытых глазах, при закрытых — резче, что в двух шагах от постели лицом к ней стоит, скрестив руки на груди, седовласый старец в черной рясе; A. M. в эту ночь заснул, измученный душевно, лишь на рассвете, никак не мог отделаться от этого образа, хотя внешними своими очами ничего не видел. Проснувшись на другой день, А. М. почувствовал, что старец, будучи по-прежнему не видим телесно, все еще находится тут, оставаясь в прежней позе. "Это преподобный отец Макарий", — решил А. М. Он подумал: "Это явление мне обозначает, что я скоро должен умереть". Образ старца затем в течение двух недель не отвязывался от А. М. и "чуть не свел его с ума". А. М., боясь насмешек, никому об этом не сказал, но страдал сильно, особенно днем, так как присутствие в сознании одного и того же насильственно вторгшегося туда и крепко там застрявшего зрительного образа тормозило его умственную деятельность. Смотря на то место, где стоял "отец Макарий", А. М. ничего, кроме реальных предметов, не видел, при этом внутренним, несокрушимым ощущением он чувствовал присутствие этого псевдогаллюцинаторного фантома, образ старика постоянно держался перед его внутренним зрением».

    Из описания, данного В. Х. Кандинским, видна характерная особенность псевдогаллюцинаций — насильственность их вторжения в сознание, возникновение помимо воли больного, ощущение постоянного постороннего присутствия, а также навязчивый характер расстройства. В. Х. Кандинский считал, что название «псевдогаллюцинации» не вполне точно, правильнее было бы, по его мнению, говорить в таких случаях о «неполных» галлюцинациях, или «галлюциноидах». По К. И. Ноишевскому (1906), главное различие между истинными галлюцинациями и псевдогаллюцинациями состоит в том, что от галлюцинаторного образа можно отвернуться, в то время как от псевдогаллюцинаторного отвернуться нельзя, он следует за движением глаз и головы. Многие психиатры считают данный признак дифференциально диагностическим. Зрительные псевдогаллюцинации, как об этом говорят сами больные, видятся «внутренним оком», глазами, обращенными внутрь себя, так что при этом часто (но не всегда) отсутствует проекция во внешний мир.

    При описании «галлюциноидов» пациенты отмечают их появление вопреки собственной воле и желанию. Навязчивый характер псевдогаллюцинаций, по В. Х. Кандинскому, свойствен особенно слуховым обманам. Зачастую больные ведут интенсивные разговоры с псевдогаллюцинаторными «голосами», они предлагают им «мысленно» разные вопросы и получают на них ответы; в других случаях, наоборот, вопросы задают сами «голоса». В ряде случаев отмечается «повторение» мыслей больных. Этот феномен описал Г. Клерамбо (1925, 1927) как «эхо собственных мыслей». Некоторым больным «подсказывают» мысли, при этом могут быть жалобы на «звучание» мыслей, «двойное мышление», «насильственное мышление». Известен и феномен «насильственного говорения», тогда больным кажется, что их языком кто- то движет, что их «заставляют» говорить собственным языком. Ж. Сегла, описавший «насильственное говорение», обозначил такое расстройство термином «речедвигательные галлюцинации» (1888). Некоторые больные находятся под влиянием «беззвучных голосов», воспринимают «мысленные голоса».

    Во многих случаях у одного и того же больного возникают и истинные галлюцинации, и псевдогаллюцинации. Такой пример приводит В. Х. Кандинский, который мог очень хорошо изучить этот вид патологии, так как сам страдал подобным заболеванием.

    «Находясь в больнице, больной Лашков сидел на койке, прислушиваясь к тому, что говорили "голоса из простенка". Вдруг он внутренне видит на недалеком от себя расстоянии весьма отчетливый зрительный образ — четырехугольный листок бледно-синеватой, мраморизированной бумаги величиной в осьмушку листа; на листе крупными золотыми буквами было напечатано: "Доктор Браун". В первый момент больной пришел было в недоумение, не понимая, что бы это могло значить. "Голоса из простенка" вскоре известили: "Вот профессор Браун прислал тебе свою визитную карточку". Хотя бумагу, карточку и напечатанные буквы больной увидел вполне отчетливо, тем не менее, по выздоровлении он решительно утверждал, что это была не настоящая галлюцинация, а именно то, что он за неимением лучшего термина называл "экспрессивно-пластическое представление". За первой карточкой стали получаться и другие, с разными фамилиями, причем каждый раз голоса докладывали: "Вот тебе визитная карточка X, профессор Y" и т. д. Тогда больной обратился к "лицам в простенке" с вопросом, не может ли он в ответ на любезность врачей и профессоров, почтивших его своим вниманием, разослать им свои визитные карточки, на что было отвечено утвердительно. Больной к этому времени уже настолько освоился с "голосами", что иногда (но не иначе, как оставшись один в комнате) обращался к ним с разного рода вопросами и протестами, произнося их вслух и выслушивая галлюцинаторно на них ответы. В течение целых двух дней больной только тем и занимался, что получал путем псевдогаллюцинаций зрения визитные карточки от разных лиц и взамен того мысленно (но не псевдогаллюцинаторно) рассылал в большом количестве свои собственные карточки, пока наконец не был резко остановлен "голосом из простенка": "Не стреляй так своими карточками". По выздоровлении больной уверял, что он прежде видел, а потом уже слышал объяснение, а не наоборот».

    В. Х. Кандинский, резюмируя данные наблюдений, писал, что существует три рода субъективных чувственных восприятий: обыкновенные образы, воспоминания и фантазии; псевдогаллюцинации; галлюцинации. При этом псевдогаллюцинации характеризуются как явления, в которых вследствие «субъективного возбуждения известных сенсориальных областей головного мозга в сознании являются весьма живые и чувственные до крайности определенные образы, которые, однако, резко отличаются для самого воспринимающего сознания от истинно галлюцинаторных образов тем, что не имеют присущего последним характера объективной действительности, сознаются как нечто субъективное и вместе с тем как нечто аномальное, новое, весьма отличное от обыкновенных образов, воспоминаний и фантазий» (В. Х. Кандинский, 1890).

    Псевдогаллюцинации обоняния, вкуса, тактильные, висцеральные, в отличие от подобных им истинных галлюцинаций, сопровождаются чувством «сделанности», насильственности. Испытывающие их больные жалуются, что вызываются отвратительные запахи, гадкий вкус пищи, напускаются насекомые, образуются посторонние тела в полости живота, в груди и т. п. путем воздействия извне.

    ГАЛЛЮЦИНОЗ

    Термин «галлюциноз» впервые употребил К. Вернике (1900) для обозначения состояний с обильными, массивными галлюцинациями слуха, которые возникают у больных алкоголизмом и не сопровождаются помрачением сознания. При этом у многих больных развиваются явления вторичного, галлюцинаторного бреда, вытекающего из содержания галлюцинаций («галлюцинаторное помешательство пьяниц», по Э. Крепелину). Но многие случаи слуховых хронически протекающих галлюцинозов не сопровождаются развитием галлюцинаторного бреда. Галлюцинозы могут быть острыми и хроническими, при этом острые развиваются внезапно и быстро, могут сопровождаться выраженным аффектом (страх, тревога, тоска, мания), а хронические характеризуются однообразными галлюцинациями, отсутствием реакций самого больного, монотонностью аффекта. С. Г. Жислин (1965) исследовал явления вербального галлюциноза у больных шизофренией. Приводим две истории болезни из его работы.

    «Больная Ж. 1928 года рождения, находилась в больнице им. П. Б. Ганнушкина с 18 января по 13 марта 1958 года. Бабка по линии отца страдала в период климакса каким-то психическим заболеванием. Отец — неуравновешенный, легко возбудим. Родилась в срок в семье военного, росла в материально хороших условиях. Была крепким, живым ребенком, правильно развивалась. В дошкольном возрасте перенесла корь, коклюш, ветряную оспу, дифтерию, дважды болела скарлатиной с последующим отитом и невритом слухового нерва. Вскоре после скарлатины опухали коленные суставы, повышалась температура. Заболевание расценивалось как ревматическое, в дальнейшем обострений его не было. В школу поступила в 8 лет, училась хорошо, ровно, отличалась аккуратностью, усидчивостью. Во время учебы в 8-м классе (15 лет) был обнаружен туберкулезный спондилит, в течение 2 лет лежала на вытяжении, а затем 6 лет носила корсет. По характеру оставалась прежней, была веселой, общительной, очень мягкой и чуткой, несколько впечатлительной, склонной к мечтам и самоанализу. После перерыва, связанного с заболеванием позвоночника, успешно закончила 10 классов и в 1948 году (20 лет) поступила в педагогический институт на отделение логики и философии. По окончании института в 1952 году работала преподавателем литературы в школе. Работа не нравилась, не было настоящего контакта с детьми, что она склонна была связывать с понижением слуха. Через год перешла на работу в библиотеку, в отдел книгохранения. Хорошо справлялась со своими обязанностями, но настоящего удовлетворения не получала.

    В начале 1955 года появилась вялость, заметно снизился интерес ко всему, ухудшилось настроение, часто без видимой причины плакала на работе, не могла сосредоточиться на нужном вопросе, охотно и много лежала. Вскоре начала слышать оклики по имени, а затем и целые фразы, обращенные к ней, произносимые голосом близких ей людей. Была растеряна, не могла разобраться в окружающем, находилась во власти галлюцинаторного переживания. В апреле 1955 года была стационирована в больницу им. З. П. Соловьева; проводилась инсулинотерапия (30 шоков). После выписки оставалась вялой, сонливой, мало интересовалась окружающим, к прежней работе вернуться не смогла.

    В мае 1956 года пыталась работать в райсобесе, но вскоре "стало трудно соображать", возникли слуховые галлюцинации вначале комментирующего, а затем и угрожающего характера, работала, "как автомат". Была стационирована в больницу им. П. Б. Ганнушкина, откуда вскоре переведена в клинику им. С. С. Корсакова. Была тревожной, растерянной, не могла разобраться в своих переживаниях, не

    понимала, что с ней происходит. Постоянно слышала голоса, цинично оскорбляющие. Не могла отличить галлюцинаторные голоса от реальных, иногда казалось, что говорят по радио, разбирая вопросы интимных взаимоотношений полов. Была поглощена содержанием галлюцинаций, ими определялось поведение в отделении. Периодически испытывала страх, заявляла, что сходит с ума. Считала, что через голоса ею управляет какая-то сила, она действует по "какому-то приказу". Один из врачей, прикрываясь именем ее знакомого, преследует ее.

    В процессе лечения аминазином в дозах 75-100 мг внутримышечно в течение 24 дней характер галлюцинаций изменился, они стали менее яркими (больная уже отличала их от реальности), непостоянными и постепенно исчезли полностью, появилась критика к болезни. Выписалась из клиники в ноябре 1956 года в хорошем состоянии. В течение года чувствовала себя хорошо, занималась хозяйством, была общительной, подвижной, мягкой. Аминазин в дозе 25 — 50мг принимала лишь в первые месяцы. В ноябре 1957 года после окончания срока инвалидности вернулась на работу в библиотеку. Работала быстро, четко, с окружающими были хорошие, дружеские отношения. С конца декабря появилось "внутреннее беспокойство", хотелось выяснить отношения со всеми, замечала, что ее преследуют какие-то мужчины, решила, что хотят жениться на ней. Вновь появились галлюцинации, вначале слышала голос своего знакомого, который делал ей сексуальные предложения, угрожая расправой, расстрелом; вскоре присоединилось еще два голоса — сына этого знакомого и бывшего лечащего врача-мужчины. Голоса были громкими, доносились чаще сзади и сверху. Перестала справляться со своими обязанностями на работе, "сначала снизила темпы, а затем совсем перестала работать", "что-то угнетало, давило". Интенсивность голосов нарастала, объявили, что говорят через микрофон, "воспроизводили звуки", грозили убить мать, если она не станет любовницей одного государственного деятеля. Часто фразы скандировали, повторяли одни и те же слова, иногда говорили плавно. Голоса или обращались к больной, или "вели дискуссию между собой". Была возбуждена, почти не спала. 18января стационирована в больницу им. П. Б. Ганнушкина.

    В больнице в первые дни растеряна, суетлива, беспокойно ходит по отделению, останавливаясь, прислушивается к чему-то. Не пропускает врача, просит поговорить с ней, помочь разобраться в происходящем. Не понимает, что с ней происходит, "зашла в тупик". Постоянно слышит угрожающие голоса, преимущественно мужские. Обычно она узнает, кому принадлежат эти голоса, иногда же они кажутся ей незнакомыми. Доносятся голоса с подоконников, из телевизора, с потолка. В звуках телевизора она слышит повторения: "Н—рыба, рыба", "Н— щука, щука, щука". "Она должна найти свое счастье". Действия ее комментируются голосами, они делают замечания по поводу поступков окружающих. Иногда кажется, что она слышит голоса не только ушами, но и сердцем. Больная не может понять природу этих голосов, не считает их болезненными, связывает их с "особой одаренностью ее музыкального слуха". Допускает также, что через голоса осуществляется чье-то влияние на нее.

    Соматическое состояние без изменений.

    Нервная система. Легкая асимметрия носогубных складок. Коленные рефлексы повышенные d>s. Ахилловы d=s. Справа намек на симптом Бабинского.

    В процессе лечения аминазином (дозы до 300 мг/сут) состояние больной быстро начало изменяться. Уже на 5-6-й день лечения аминазином при дозе 200мг/сут голоса становятся менее неприятными, уменьшается их количество — "раньше со всех сторон кричали, а теперь один-два голоса слышу". На 7-8-й день "голоса стали перерывы делать, угрожают меньше ". Соответственно изменяется поведение больной, она становится более приветливой, собранной, спокойной, начинает общаться с больными. На 9-10-й день заявляет, что голосов уже не слышит, однако при более подробном исследовании удается выяснить, что теперь идет "разговор в мыслях". На 13-14-й день лечения при той же дозе 200 мг аминазина больная рассказывает, что голосов, которые слышались со стороны и не отличались от реальных, она уже не слышит, но в голове ее происходит постоянный внутренний разговор, "одна мысль идет, как волна, и наталкивается на другую, которая ей отвечает". Постоянно "спрашивают и отвечают". "Одна мысль идет, а другая ее критикует. Это мои мысли, но текут помимо воли".

    В процессе дальнейшего лечения аминазином постепенно исчезли и эти внутренние разговоры. Поведение больной становится вполне упорядоченным, она охотно и легко читает, участвует в трудовых процессах, строит реальные планы на будущее. Вполне критично оценивает болезненное состояние. Несколько неустойчивым остается настроение, много думает о будущем, боится повторения болезни. Выписана домой на поддерживающую аминазинотерапию. Принимала по 25 — 50 мг в день. Вскоре приступила к работе, успешно справляется со своими обязанностями. Участвует в жизни семьи, очень тепло и заботливо относится к близким, развлекается вместе с ними, проявляет интерес к своей одежде, внимание к внешности. В течение года еще можно было отметить небольшую утомляемость и иногда ухудшение настроения, обусловленные в значительной степени мыслями о неустроенности личной жизни».

    Далее приводим следующий клинический пример.

    «Больная X., 45 лет, поступила 30 декабря 1945 года. Душевнобольных в роду не было. Родилась в Москве в семье служащего. Развивалась нормально. Была здоровой девочкой, веселой, общительной, "забиякой", "тормошила всех". Училась хорошо. Окончила 5 классов городской школы, затем без посторонней помощи подготовилась к экзаменам в 7-й класс гимназии. Окончила гимназию с золотой медалью. Отец умер, мать осталась с малолетними детьми, больная стремилась поскорее начать зарабатывать, чтобы помочь матери. Работала учительницей в школе, затем финансовым работником. Замужем была два раза. С первым мужем развелась через год в связи с болезнью мужа (эпилептические припадки). Со вторым мужем тоже развелась; он пил, кроме того, были нелады в связи с тем, что она встречалась с первым мужем. Оставалась, несмотря на все это, жизнерадостной, энергичной, все считали ее доброй, отзывчивой, но в то же время нервной, экзальтированной.

    В детстве страдала суставным ревматизмом, болели все суставы рук и ног, лежала в больнице около 2 месяцев. Тогда же было найдено заболевание сердца ("заболевание клапанов"). Поправилась, но по временам снова наступали обострения, появлялись боли в суставах. Особенно выраженное обострение отмечалось в 1944 году. В 1943 году перенесла малярию. В марте 1945 года было лихорадочное состояние, которое держалось свыше недели. Поправилась, но через неделю снова повысилась температура. Плазмодии в крови не были обнаружены.

    18 марта 1945 года больная стала возбуждена; возбуждение нарастало, речь стала бессвязной. Была помещена в психиатрическую клинику 1-го Московского медицинского института. Во время пребывания в клинике больная вначале была возбуждена, дезориентирована, спутана; отмечены двигательное и речевое возбуждение, часто бессвязная речь. Была проведена инсулиновая терапия — 23 шока, вводилось до 85 единиц инсулина. Больная стала спокойнее, более упорядочена в поведении, но замкнута, неприветлива, иногда злобна, к своему состоянию некритична, называет себя другим именем, заявляет, что говорит с кем-то по телефону. 30 декабря переведена в больницу им. П. Б. Ганнушкина с диагнозом "шизофрения".

    Соматическое состояние: жалобы на сильные боли в нижних конечностях, "перебои" в работе сердца. Объективно: форма суставов не изменена, при движении отмечается хруст в коленных суставах. Сердце — расширено влево, левая граница на 2 см влево от левой срединно-ключичной линии. Систолический шум в верхушке. Редкие экстрасистолы.

    Анализ крови: Hb 61%, эр. 4 800 ООО, л. 6800, цветной показатель 0,7, э. 6%, п. 3%, с. 57%, лимф. 28%, мон. 6%; РОЭ 28 мм/ч.

    Анализ мочи без особенностей. Реакция Вассермана отрицательная. Неврологический статус без особенностей.

    Со стороны ЛОР-органов обнаруживается значительная тугоухость.

    Психическое состояние: в отделении ни с кем не общается. Держится особняком. Погружена в свои бредовые переживания. При обращении к ней раздражается, высказывает много претензий и жалоб. Заявляет, что приехала из психологического института, где собраны симулянты. Там над ней издевались, "садистически избивали ее". Легко отвлекаема, вопрос приходится повторять несколько раз. Одновременно начинает с кем-то разговаривать, заявила, что на расстоянии слышит звуки; люди, которые хорошо к ней относятся, предупреждают ее о пропаже вещей. Более подробно о голосах не говорит. Большей частью лежит в постели, шепчет, временами громко разговаривает. Речь бессвязна, себя называет вымышленными именами: она Вера Радио, Вера Правда, говорит с иностранным акцентом. Высказывает бредовые идеи эротического характера. Обвиняет персонал в каких-то злоупотреблениях. Злобна, напряжена; бывает агрессивна. Говорит, что над ней делали опыты, ее испортили. Кругом происходит какая-то комедия, подают непонятные знаки. Временами более благодушна, улыбается, принимает разные театральные позы, танцует кавказские танцы, считает себя балериной. Повесила у кровати записку с набором отдельных фраз: она балерина, она поэтесса, зовут ее Верой Правдой.

    После проведенной электрошоковой терапии состояние значительно лучше. Стала спокойна, поведение в отделении правильное. Продолжает слышать голоса, но они стали значительно глуше. Старается к ним не прислушиваться. Вспоминает отдельные моменты из своего заболевания, говорит, что теперь ей стыдно больных, так как она всех пугала. Занимается рукоделием, пишет стихи. Считает себя больной, инвалидом, "хотя бы вылечиться полностью". В течение последних месяцев состояние больной не изменялось. Продолжает испытывать почти непрерывные слуховые галлюцинации, считает, что она находилась в клинике под гипнозом. Сейчас она тоже находится под гипнозом: возможно, ее не могут разгипнотизировать. Повторяет, по просьбе врачей, содержание голосов: "Жизнь хороша, если спорится труд" (больная засмеялась, заметив при этом, что голоса не мешают, если есть сила воли им сопротивляться); "Знайте, что это будет продолжаться до тех пор, пока я захочу" (возмущенно говорит: "Что это такое, я не понимаю, странно, угрожает"); "Вы еще в нашей власти" (повторяется два раза), возмущенно говорит: "Странно, не хочу больше слушать". Дальше больная сообщает, что слышит, как идет какая-то работа, диктовка, "стенографы расшифровывают", что именно — разобрать не может; говорит: "Зачем медицина меня заставила жить, если меня не могли сделать здоровой". Врач просит ее снова послушать и повторить. Слышит: "Разве ты не знала, что я тебя тоже спрашиваю?". "Зачем же ты не хочешь выполнить то, что я тебе приказала?"; "Я тебе приказала никогда не думать о том, о чем думать не надо" (больная замечает: "Странно, игра слов"); "Несколько раз говорил, чтобы ты не отвечала ни на один вопрос" (больная плачет); "Будешь дальше хворать" (больная отвечает: "Не хочу хворать"); "Там нам не понадобишься" (больная говорит врачу: "Видите, я еще, значит, в каком-то запасе"); "Не разговаривай на эту тему, не разговаривай на эту тему" (больная: "Повторяет два раза, хотя мне достаточно раза". Обращается к врачу: "А ведь Вы не слышите?"); "Не забывай о том, что тебе говорено раньше" и т. п. Слышит голоса все время, непрерывно, фразы повторяются по два-три раза ("Они проявляют настойчивость"). Когда прислушивается, у больной шевелятся губы, как будто она повторяет что-то. Говорит, что раньше ей трудно было сопротивляться действию голосов, гипнозу, которому ее подвергли в клинике. Все же пыталась и раньше сопротивляться, но тогда, если переставала слушать и клала в это время руку на сердце, то слышала в стуке сердца окончание этих голосов, отдельные слова и фразы.

    В дальнейшем, когда ей стало легче, она "проверяла" и больше уже в стуке сердца ничего но слышала. И сейчас она не всегда сопротивляется, иногда слушает охотно, "бывает интересно слушать, чтобы застоя мысли не было, они умнее меня". Во время болезни испытывала разные необычайные ощущения во всем теле. Чувствовала себя наэлектризованной. Происходили как бы включения ее в штепсель и выключения; моментально чувствовала это. Ток шел из ее пальцев, из ног, из головы, все дрожало, в голове был хруст, луч света, например, от лампочки, шел к ней таким снопом, как будто она притягивала к себе свет. Внутри все было пусто, как будто никаких внутренних органов в ней не было, просила посчитать ей ребра, не знала, сохранился ли ее скелет. Называла себя в то время "пропускной шкуркой", потому что она была только "шкуркой" и через нее пропускали ток.

    Все эти симптомы в дальнейшем выражены значительно слабее, но до конца периода наблюдения отмечались состояния, когда она вновь чувствует себя наэлектризованной, "включенной в штепсель", опять начинаются те же ощущения, опять начинается "верченье мной", в это время усиливаются и голоса, которые в такие периоды оказывают большое влияние на поведение больной. Не соглашаясь, что это галлюцинации, продолжает считать, что ее в это время включают в штепсель, чтобы разговаривать через ее язык, что она продолжает находиться под гипнозом».

    Помимо слуховых галлюцинозов описаны также явления зрительного, тактильного и висцерального галлюцинозов.

    Среди случаев слухового галлюциноза особо выделяется вербальный галлюциноз как феномен, сопровождающийся наплывом слуховых галлюцинаций в виде монолога, диалога или большого числа голосов. «Голоса» могут вести беседу с больным или между собой, обращаться к больному, комментировать его действия, угрожать, осуждать, приказывать совершить какие-либо поступки (императивные галлюцинации). Развитие вербального галлюциноза имеет свои этапы. Вначале больной слышит оклики, бранные слова, обращенные к нему, затем разворачивается состояние острого вербального галлюциноза со страхом, тревогой, двигательным возбуждением. При переходе острого вербального галлюциноза в хронический тревога исчезает, поведение больного уже не зависит в такой степени от характера «голосов», состояние становится однообразным, монотонным, аффект — невыразительным.

    Зрительный галлюциноз встречается гораздо реже, считается парциальным психическим расстройством без развития бреда и других симптомов.

    Зрительный галлюциноз Шарля Бонне (галлюцинации типа Шарля Бонне). Натуралист XVII столетия Шарль Бонне наблюдал у своего 89-летнего деда, страдавшего старческой катарактой, «видения» (он видел животных и птиц), которые являлись истинными галлюцинациями. В то время научного понятия о галлюцинациях еще не было, Шарль Бонне думал о физических внутренних причинах, действующих на чувствительные волокна, вследствие чего «в душе появляются образы различных предметов с такой живостью, как будто на эти волокна воздействовали сами предметы». Е. А. Попов (1941) в работе, посвященной галлюцинациям, описал несколько таких случаев. В одном из них женщина 70 лет, страдающая глаукомой, сначала перед сном, а впоследствии и в дневное время видела фигуры людей. Они были в ярко окрашенных одеждах, двигались в разные стороны, поднимались, опускались, иногда перед ней развертывались целые сцены, она видела подъезжающую карету, в которой сидела женщина в красивой шляпе. В данном случае, как и в других, подобных ему, психика была интактна. Более или менее общим для всех пациентов, страдающих галлюцинозом Шарля Бонне, является поражение того или иного органа чувств, в частности зрения. При этом имеется полная или частичная критика к обманам восприятия.

    Зрительный галлюциноз Лермитта (педункулярный зрительный галлюциноз). Этот тип галлюциноза имеет органический генез, он возникает при поражении ножек головного мозга и мозгового ствола в области III желудочка (описан Ж. Лермиттом в 1920 году). Клиника заболевания характеризуется приступообразно возникающими, чаще в вечернее время, зрительными подвижными микроскопическими, нередко цветными галлюцинациями. Зрительные образы отличаются калейдоскопичностью, меняют форму, величину и положение в пространстве. У больных отсутствует при этом чувство страха, иногда же они обнаруживают удивление и интерес к необычным зрительным образам, сохраняется критическое отношение к галлюцинациям, расстройства сознания не наблюдается.

    Зрительный галлюциноз Ван-Богарта описан автором в 1945 году при лейкоэнцефалите Ван-Богарта. При этом вначале отмечается повышенная сонливость, а затем явления нарколепсии. В промежутках между нарколептическими приступами обнаруживаются множественные, красочные зрительные галлюцинации. Больные видят окрашенных в различные яркие цвета бабочек, рыбок, всевозможных животных. Затем нарастает беспокойство, усиливается аффективная окраска переживаний. Может развиваться делирий с последующей амнезией.

    Галлюциноз при отслойке сетчатки. Особенно большой интерес, как полагает В. А. Гиляровский, представляют такие случаи, когда галлюцинаторные расстройства можно поставить в связь с поражением самих воспринимающих нервных аппаратов глаза. В этом отношении заслуживает большого внимания самонаблюдение А. Пика (1929), подробно описанное после перенесенной им катаракты правого глаза. В связи с травмой у него началось отслоение сетчатки того же глаза. Во время лечения (введение под соединительно-тканную оболочку глаза физиологического раствора) стали наблюдаться своеобразные зрительные феномены. Когда А. Пик смотрел на освещенную белую поверхность, неожиданно для него на ней появилось имя знакомого ему врача, о котором он последнее время не думал. Потом стали видеться короткие сочетания букв, похожие на окончания слов, или короткие бессмысленные слова, подобные тем, которые используются для исследования памяти. Эти слова или фрагменты слов виделись обычно на том, на что смотрел он сам, один раз даже на щеке сотрудника, который стоял рядом с ним. Появление этих букв было для А. Пика абсолютно неожиданно и настолько реально, что привело его в большое смущение. Позднее он привык к этому и продолжал вести обычную работу. Видение букв в данном случае носило характер полнейшей реальности, хотя сам А. Пик привык правильно оценивать их как болезненные явления.

    В этом случае можно особенно отчетливо выделить роль периферического раздражения, определяющего характер галлюцинирования. Зрительные образы носят элементарный характер: видения ограничиваются различными сочетаниями букв, но они проецируются наружу, носят характер объективности, хотя у самого пациента нет веры в их реальное существование.

    Галлюциноз общего чувства. Сюда относятся различные по клиническим проявлениям варианты галлюцинаторных расстройств.

    Чаще других встречается тактильный галлюциноз, который был описан К. Экбомом как пресенильный дерматозойный бред (1938). Это один из вариантов бреда одержимости животными с локализацией болезненных ощущений (тактильные галлюцинации) в коже или под кожей. При дерматозойном бреде больные говорят о присутствии под кожей неподвижного, но вполне конкретного предмета или движущихся объектов (паразитов, насекомых), вызывающих крайне неприятные ощущения боли, зуда, жжения, укусов. При тактильном галлюцинозе Берса—Конрада больной отмечает подобные ощущения на поверхности тела, при висцеральном — внутри организма, в какой-то определенной системе (кишечнике, мочевыводящих путях и т. д.).

    Аутовисцероскопические галлюцинации В. Г. Полтавского (1965) — своеобразные зрительные обманы восприятия, связанные с внутренней средой организма. Живостью, динамичностью, сценичностью они напоминают галлюцинации при делирии. Больные «видят» полости своего тела, а в них нередко живые существа, инородные тела. Эти существа и предметы могут «нарушать» деятельность внутренних органов. Иногда внутренности, внутренние полости становятся местом развертывания драматических событий (пламя в животе, дым, охватывающий легкие). Как правило, четкая фабула отсутствует, характерна быстрая смена галлюцинаторных картин. В дальнейшем в динамике заболевания аутовисцероскопические галлюцинации сменяются типичными истинными зрительными галлюцинациями. Подобные аутовисцероскопические галлюцинации отличаются от аутоскопии Ш. Фере отсутствием переживания двойника и признаков нарушения «схемы тела». Аутовисцероскопические галлюцинации описаны при органическом поражении головного мозга типа энцефалита, менингоэнцефалита.

    Обонятельные и вкусовые галлюцинозы специально не выделяются, так как в клинической практике не известны.

    ИЛЛЮЗИИ

    Иллюзии Ж. Эскироль (1838) определил, в отличие от галлюцинаций, как искаженные, неправильные, ложные восприятия окружающей действительности. Причины искажения восприятия не всегда кроются в болезненных свойствах воспринимающего, они могут заключаться и в особых свойствах окружающей среды, и в физиологических особенностях организма человека, будучи в известных случаях обязательными для каждого. Подобно галлюцинациям, иллюзии различаются по органам чувств, в области которых они выявляются. По условиям возникновения их делят на физические, физиологические и психические (Ж. Салли, 1881). Приводим в качестве художественной иллюстрации различных иллюзий отрывок из баллады И. В. Гёте «Лесной царь».

    Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?
    Ездок запоздалый, с ним сын молодой.
    К отцу, весь издрогнув, малютка приник;
    Обняв, его держит и греет старик.
    «Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» —
    «Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:
    Он в темной короне, с густой бородой».
    «О нет, то белеет туман над водой».
    «Дитя, оглянися; младенец, ко мне;
    Веселого много в моей стороне:
    Цветы бирюзовы, жемчужны струи;
    Из золота слиты чертоги мои!»
    «Родимый, лесной царь со мной говорит:
    Он золото, перлы и радость сулит». —
    «О, нет, мой младенец, ослышался ты:
    То ветер, проснувшись, колыхнул листы... »

    К физическим иллюзиям относят такие, условия возникновения которых заключаются в физических свойствах внешней среды (например, миражи, обусловленные отражением в воздушных средах предметов и местностей, находящихся на далеком расстоянии; палка, опущенная в воду, кажется преломленною вследствие разности коэффициентов преломления лучей света в воздухе и воде и др.).

    К физиологическим иллюзиям относятся восприятия, вызванные различными не соответствующими им раздражителями периферических аппаратов органов чувств, отвечающих на эти раздражения специфическим образом. Это, например, световые явления, развивающиеся при закрытых глазах, особенно при надавливании на глазные яблоки, «мелькание искр» в глазах, световые явления при раздражении зрительных нервов электрическим током, воспалительным процессом. Подобные иллюзорные восприятия свойственны и здоровым, и душевнобольным людям. По мнению А. Пика, источником иллюзорных явлений у душевнобольных могут служить энтоптические восприятия собственного кровообращения, развивающиеся при некоторых патологических условиях. К физиологическим иллюзиям относятся многочисленные примеры так называемых зрительных иллюзий Мюллер-Лиера. Это геометрически-оптические иллюзии, основанные на том, что зрительному аппарату приходится при сравнительной оценке величины и взаимоотношения тождественных фигур проводить различное количество мышечной работы, так как сравниваемые фигуры и линии снабжены рядом посторонних придатков, от которых мы не можем отрешиться, вследствие чего и приходим к неправильному «иллюзорному» выводу. Это наглядно подтверждает известный рисунок, где одинаковые по длине отрезки сопровождаются различными «добавлениями», создающими иллюзию различной длины этих отрезков (рис. 1).


    Психические (патологические) иллюзии обусловливаются психологическими причинами, заключающимися в нарушении деятельности внимания, памяти, чувственного тона, отчетливости ассоциативного процесса. Психические иллюзии душевнобольных носят особый патологический характер. Они условно разделяются на аффективные, вербальные и парэйдолии.

    Аффективные иллюзии возникают на фоне страха или тревожно-подавленного настроения. В таком состоянии, например, свисающие тяжелые портьеры воспринимаются как какие-то пугающие образы затаившихся врагов, обрубок дерева принимается за разбойника, туман — за появление облика святого (Э. Блейлер, 1920).

    Вербальные иллюзии заключаются в ложном восприятии содержания реального разговора окружающих. В замечаниях, вопросах и советах на посторонние темы больной слышит упреки в свой адрес, мнимые укоры, насмешки. При наличии страха в таких случаях говорят об аффективных вербальных иллюзиях.

    Парэйдолии (название предложил К. Ясперс в 1913 году) — особый иллюзорный феномен, когда при достаточно живом воображении у больных действительно видимые, существующие в реальности образы, например пятна на стене, рисунок ковра, воспринимаются иллюзорно и кроме того, благодаря фантазии, дополняются такими подробностями, которым нет ничего подобного в действительности — они видят зверей, птиц, различные пейзажи с горами, реками, долинами, картинами сражений и т. д.

    Явления подобного рода наблюдались у Леонардо да Винчи. Вполне естественно, что их чаще можно встретить у художников и вообще у лиц с сильным зрительным воображением.

    Психосенсорные расстройства и расстройства «схемы тела». Этот вид патологии относят также к нарушениям восприятия. По мнению М. О. Гуревича (1949), психосенсорные расстройства являются следствием нарушения сенсорного синтеза, в результате чего возникают искажения сложных восприятий внешнего мира и собственного тела при сохранности всех ощущений, получаемых непосредственно органами чувств.

    Восприятия, идущие от различных органов чувств, являются материалом для сенсорного синтеза, относящегося к функциям более высокого порядка, они называются психосенсорными.

    Особенности психосенсорных функций состоят в том, что соответствующие механизмы не связаны непосредственно проекционными путями с периферией (как при элементарных восприятиях), а образуются путем интеграции, синтетической обработки более простых рецепторных функций; при этом возникают новые качества, которые не могут быть выведены из свойств компонентов, вошедших в состав новой функции. Например, синтетическая функция восприятия пространства образуется путем интеграции различных рецепторов: оптических, гаптических (относящихся к общему чувству), проприоцептивных и вестибулярных механизмов. Новое качество этой сложной психосенсорной функции не может быть выведено из свойств отдельных указанных составных частей (вестибулярной функции и др.). Восприятие собственного тела («схемы тела») — сложный вид чувствительности, лежащей в основе ощущения взаимного расположения и соотношения размеров частей собственного тела. Восприятие пространства и связей во времени также относится к сложным психосенсорным функциям, образование которых требует интегрального использования более элементарных гностических функций, связанных с определенными рецепторами (оптическая гнозия, акустическая стереогнозия и др.), а также проприоцептивных функций.

    Психосенсорные расстройства достаточно четко отличаются от других форм расстройств восприятия. От агнозий они отличаются тем, что при них не нарушено узнавание; от галлюцинаций — тем, что при галлюцинациях отсутствует реальный объект восприятия, а при психосенсорных расстройствах объект существует, но искажается его отражение; от иллюзий они отличаются тем, что при иллюзиях нарушается узнавание, но иллюзорные ошибки легко исправляются в противоположность психосенсорным, при которых предметы, хотя и узнаются, однако воспринимаются в стойко искаженном виде. Отличаются психосенсорные расстройства и от простых, элементарных сенсорных нарушений, при которых наблюдаются явления выпадения или раздражения, но не извращение, искажение в результате дезинтеграции. Вследствие структурного своеобразия и интегральной сложности психосенсорных функций в патологии происходит не простое их уничтожение и ослабление, а сложная дезинтеграция, опускание на низшую ступень. При дезинтеграции психосенсорных функций не только нарушаются эти синтетические формы восприятий, но и выявляются" патологические феномены распада в виде искаженных компонентов, входящих в состав нарушенной высшей функции. Так, при нарушениях восприятия пространства обнаруживаются оптико-вестибулярные симптомы, т. е. явления, относящиеся к компонентам, которые входят в состав данной синтетической функции. Больному кажется, что все кругом рушится, стены колеблются, предметы на него валятся. Психосенсорные расстройства — такая патология, при которой происходит нарушение восприятия размеров, формы, взаимного расположения окружающих предметов в пространстве и/или размеров, веса, формы, расположения отдельных частей собственного тела. В клинической картине при этом обычно выделяют метаморфопсии, порропсии и дисмегалопсии.

    Метаморфопсии — это искажение восприятия величины предметов. Различают макропсии (увеличение предметов) и микропсии (уменьшение размеров). Порропсии — феномен, при котором больные ощущают изменение величины окружающего пространства, при этом предметы кажутся или чрезмерно удаленными, или чрезмерно приближенными.

    Дисмегалопсии — изменения восприятия предметов, при которых они кажутся перекрученными вокруг своей оси — вертикальной или горизонтальной.

    Психосенсорные расстройства возникают чаще всего в различных сочетаниях. В работе Э. С. Гамбурга приводится история болезни мальчика 9 лет, у которого при исчезновении припухания околоушных желез и менингоэнцефалитических синдромов обнаруживались психосенсорные расстройства оптико-вестибулярного характера: окружающие предметы казались маленькими, столы и потолок — искривленными, шкаф — кривым и пузатым, отец — маленьким и смешным. Через несколько часов эти расстройства исчезли и вновь появились на короткий срок к вечеру следующего дня.

    Расстройства «схемы тела» терминологически обозначают как аутометаморфопсии. Больные в таких случаях говорят об увеличении, например, головы, одной руки, одной ноги или обеих рук и ног.

    Психосенсорные расстройства часто сочетаются с явлениями деперсонализации и дереализации. В большинстве своем психосенсорные расстройства связаны с органическим поражением центральной нервной системы (менингиты, энцефалиты, травмы мозга, опухоли и пр.).

    Расстройства ощущений. Ощущения, как известно, являются начальным, исходным пунктом восприятия, это отражение свойств объективного мира, возникающее в результате воздействия на органы чувств соответствующих раздражителей: слуховых, зрительных, тактильных и др. В психопатологии различают обостренную чувствительность к различным воздействиям (гиперестезию) и противоположную ей пониженную чувствительность (гипестезию, анестезию).

    Гиперестезия характеризуется усилением воздействия на различные органы чувств обычных раздражителей. В таких случаях у больных, например, тихий шелест листвы вызывает ощущение чрезмерного до болезненности скрежетания, обычное тиканье часов усиливается до такой степени, что раздражает, «бьет по голове», не дает уснуть. Больные вынуждены уносить из комнаты все предметы, которые издают раздражающие их звуки (гиперакузия). Некоторые пациенты отмечают, что не могут переносить стука колес в вагоне метро, они вынуждены затыкать уши, так как иначе начинает «гудеть голова», «делается не по себе». Подобные явления слуховой гиперпатии отмечаются при возникновении внезапных звуков (сигнала машины, гудка, падения предмета, хлопка в ладоши и т. д.), при этом больные вздрагивают, у них возникает ощущение «спазма в мышцах». Очень характерна непереносимость звука включенного радио приемника, звука работающего телевизора, с обычным по силе звучанием, а также разговоров, ведущихся спокойно и негромко.

    Световые раздражения обычного порядка при гиперпатии также могут вызвать чрезмерное по силе действие, при этом возникает ощущение рези в глазах, слезотечение. Это заставляет больных надевать темные очки, избегать освещенных мест. Резкие вспышки, мигание телевизионного или компьютерного экрана непереносимы для восприятия, в крайних случаях светобоязни пациенты вынуждены зашторивать окна среди дня, даже если нет слепящего солнца.

    Аналогичные явления гиперестезии могут наблюдаться в отношении тактильных ощущений. Легкие прикосновения к поверхности тела при этом вызывают резкую реакцию раздражения, «кожа покрывается пупырышками», необходимо резко отдернуть руку, чтобы избежать дальнейшего неприятного воздействия.

    Явления гиперестезии (гиперпатии) лежат в основе астенического синдрома.

    Астенический синдром характеризуется утомляемостью, ослаблением или утратой способности к продолжительному физическому и умственному напряжению, раздражительностью (раздражительной слабостью), а также гиперестезией, являющейся центральным пунктом синдрома.

    Большой интерес представляют случаи иррадиации возбуждения с центра одного высшего органа чувств на другой. Этот феномен обозначается термином «синестезия». К таким случаям относятся цветной слух и цветное зрение. При феномене цветного слуха восприятие звуков, прежде всего музыкальных определенных тонов, сопровождается видением того или иного цвета в форме окрашенной соответствующим образом гладкой поверхности или какой-нибудь фигуры. У каждого конкретного человека соотношение между определенными тонами и соответствующими цветами остается довольно постоянным, хотя цвета вообще представляются неяркими и большей частью недостаточно определенными, как бы переходящими один в другой; это соотношение у каждого, имеющего такую особенность, свое, индивидуальное, постоянное. Цветным слухом обладали некоторые выдающиеся музыканты, художники (Римский-Корсаков, Чюрлёнис).

    Цветное зрение чаще всего выражается в том, что буквы и слова при чтении окрашиваются в те или другие цвета. Возможны и другие синестезии. По-видимому, некоторые художники (например, Чюрлёнис) ощущение цвета переживают по-особому, оно сопровождается у них какими-то феноменами в области слуха («симфония красок», «цветомузыка»).

    Явления гипералгезии характерны для истерических расстройств, при которых обычные ощущения, в норме не воспринимаемые, делаются настолько «сверхсильными», что больные говорят «о боли», «ломоте» и «прокалывании».

    Гипестезия характеризуется, наоборот, ослаблением действия обычных раздражителей. Разговорная речь воспринимается как очень тихая, громкие звуки не вызывают реакции раздражения, так же как и яркие вспышки света, уколы и резкие прикосновения. Такие явления чаще возникают при наличии депрессии или при оглушении. Кроме того, как и явления анестезии, такие симптомы встречаются у больных истерией.

    Сенестопатия (от греч. koinos — общий, aesthesis — чувство, pathos — страдание) — нарушение общей внутренней чувствительности, которое клинически проявляется в виде неопределенных, диффузных и очень неприятных, постоянно беспокоящих ощущений внутри тела — в области живота, груди, головы, под кожей и т. п.

    Больные высказывают жалобы на трудно локализуемые и перемещающиеся болезненные ощущения, которые могут быть кратковременными, но имеют тенденцию к усилению и длительному персистированию.

    Э. Дюпре и П. Камю, которым принадлежит приоритет введения термина «сенестопатия» в клиническую психиатрию (1907), обратили внимание на тягостный характер особых ощущений, испытываемых больными, а также на то, что они очень трудны для точного описания (эссенциальные сенестопатии).

    Сенестопатии часто развиваются исподволь, постепенно. Вначале они проявляются преимущественно ощущениями, напоминающими болевые (сенестоалгии). Иногда это бывают ощущения жара, холода, покалывания. Локализация сенестопатий на начальных этапах заболевания чаще всего поверхностная (под кожей, в коже), они появляются на самых разных участках тела, причем зона их распространения не соответствует локальности иннервации областей, в которых они возникают. Они могут быть лишь эпизодическими, а могут проявляться многократно и держаться довольно длительное время. Больные говорят при этом об острых, стреляющих, разламывающих, режущих, колющих, разрывающих, пульсирующих, тупых, разливающихся «болях». Иногда подобные ощущения имеют «термический» компонент — ощущение под кожей жжения, жара, горения, «ледяного холода», «познабливания». У других пациентов преобладают ощущения «барического» характера, они жалуются на неприятное стягивание, сжатие, давление, распирание, растяжение, расширение. Подобного рода ощущения могут быть то более элементарными, немногочисленными, нерезко выраженными, то усиливаются, становятся разнообразными и невыносимыми, распространяются на значительные участки тела, иногда захватывая все тело.

    Подобные ощущения могут быть точечными или занимать обширные области. Один вид сенестопатий в части тела может сменяться другим видом в той же части тела или переходить на другие области. У одного и того же больного могут одновременно проявляться различные по качеству сенестопатии — алгические, термические, барические. Мучительный характер такого особого рода «болей» заставляет пациентов обращаться к врачам различных специальностей: терапевтам, ревматологам, хирургам, неврологам. Лишь тогда, когда лечение у специалистов терапевтического профиля оказывается совершенно безрезультатным, больные направляются к психиатру.

    Динамика сенестопатий, как это описывают исследователи A. A. Прокопочкин, Ю. А. Шапкин, Н. Г. Шумский, 1988), может быть различной. У некоторых больных сенестопатии на всем протяжении болезни остаются поверхностными, локализуясь в коже и под кожей. Видоизменение таких сенестопатий проявляется в уменьшении площади их распространения, они перестают быть мигрирующими, проявляются в одних каких-то областях — на верхних или нижних конечностях, груди, животе, спине. Эпизодические сенестопатии часто становятся постоянными, меняясь по интенсивности.

    В других случаях усложняются не только поверхностные сенестопатии. Особые «тягостные» ощущения возникают во внутренних органах, глубоко расположенных тканях, полостях тела. Преобладают сенестопатии с чувством давления, растяжения. В дальнейшем глубинные сенестопатии видоизменяются за счет появления у больных ощущения движения внутри организма. Пациенты определяют это как «трение», «скольжение», «сокращение», «растяжение», в дальнейшем возникают ощущения, что патологические «перемещения» идут как бы по проторенному пути — начинаются, например, внизу живота, затем распространяются на грудную клетку, область шеи, голову, потом могут постепенно ослабевать или даже исчезать. Через какое-то время все начинается вновь, это может продолжаться несколько месяцев или даже лет. Иногда к ощущениям «перемещения» присоединяются такие, которые трудно квалифицировать, это заставляет прибегать к термину «вычурные ощущения». Больные говорят, что чувствуют зуд во внутренних органах, тканях, полостях тела; ощущают, как кровь движется по сосудам, образуя завихрения, жалуются, что в голове, внутренних органах что-то «булькает», лопается», «пузырится», «переливается из одного места в другое». Они могут ощущать прохождение по телу теплых или холодных «струй», напоминающих "вихри», чувствовать «смещение пластов тела», изменение расположения внутренних органов, перекатывание, пульсацию, перекручивание, вибрации внутри тела. Из-за необычности ощущений многие не могут их описать.

    Сенестопатии чаще всего сочетаются с ипохондрическими проявлениями и составляют сенестопатически-ипохондрический синдром, сущностью которого является сверхценная фиксация на своем здоровье в связи с тяжелыми и необычными ощущениями, которые многими больными определяются как боли. Подобные сенестопатические проявления чаще всего возникают при эндогенных заболеваниях (шизофрения).

    Характерные особенности эссенциальных сенестопатий отражены в следующем клиническом описании (А. Б. Смулевич, 1987).

    «С., 56 лет. С детства отличался рассудительностью, степенностью. В незнакомой обстановке старался стушеваться. Послушный, исполнительный, в школе брал прилежанием. Учился посредственно. Увлечения сводились к охоте и рыбалке. Привязанностей ни к кому не выказывал, утраты (смерть матери и бабушки) перенес без выраженных эмоций. Больше огорчился, когда пришлось покинуть деревню — "скучал по приволью". Читал мало, преимущественно приключенческую литературу, "за компанию" посещал кинотеатры и танцплощадку. Служил во флоте, тягот воинской службы не почувствовал, имел благодарности от командования. Сразу же после увольнения в запас женился на учительнице — "тянуло к образованным". Одинаково ровно относился и к приемной, и к родной дочери. В течение 13 лет (до 35-летнего возраста) учился в вечерней школе и техникуме, затрачивая массу усилий, чтобы получить образование и быть "не хуже других". Работал электриком, числился среди лучших; став бригадиром, со своими обязанностями не справлялся — не мог найти подхода к людям, быстро принять решение, проявить, где это необходимо, гибкость. Если выдавался свободный день, стремился поохотиться или ездил в тир упражняться в стрельбе. Получив диплом, без сожаления расстался с прежней работой и устроился мастером на завод при НИИ.

    Первые признаки заболевания относятся к возрасту 35 лет. Испытывал недомогание, плохо засыпал. В области лба и висков появилось ощущение жара, ползания мурашек. Решил, что переутомился в период работы над дипломом, обратился к невропатологу и через месяц на время забыл о болезни. Однако спустя несколько месяцев внезапно появились новые, более неприятные ощущения — давящие головные боли, к середине дня достигавшие максимальной интенсивности. Был вынужден делать "передышки". Прежде безотказный, теперь под любым предлогом старался уклониться от служебных и домашних дел; стал завсегдатаем поликлиники, где до того даже не имел амбулаторной карты. Через 8 лет после появления болей (43 года) в связи с необычным характером жалоб и неэффективностью лечения у врачей разных специальностей был направлен к психиатру. Рассказал, что постоянно испытывает мучительное ощущение "холодящей звезды" в области лба, "испускающей лучи", чувствует "дрожание мозга". Постепенно становился все более флегматичным и вместе с тем до мелочности въедливым. Постоянно следил за порядком в доме, вникал в каждую покупку, превращая этот вопрос в предмет обсуждения на целую неделю. Продал ружье, перестал охотиться. На работе отсиживал положенное, понимал, что справляется лишь потому, что редко получает новые задания, требующие быстрой ориентировки и определенных усилий. Почти не выходил из дома, пунктуально выполнял предписания врача, делал физические упражнения, но в связи с усилением тягостных ощущений в голове и появлением "внутренней рези в глазах", оставил и эти занятия.

    В возрасте 47 лет почувствовал ухудшение самочувствия: ощущения в голове стали более интенсивными и разнообразными — покалывание переходило в давление, "шипящие боли"; в области лба, "повыше звезды", образовался новый очаг — "круг щиплющей боли". Работать не мог, был госпитализирован в психиатрическую больницу, где ему была определена со временем инвалидность II группы.

    Психическое состояние: словарный запас небогат. Многословен, жестикулирует, просит не перебивать, иначе не сможет ответить, собраться с мыслями. Даже наводящие вопросы долго обдумывает, должен излагать все по порядку, с самого начала. Курьезно педантичен — ведет специальные записи, в которых по минутам фиксирует весь проведенный день, включая время, затраченное на туалет, процедуры; пытается, но безуспешно, выразить нюансы самочувствия.

    Затрудняется при описании жалоб: стремится во всех деталях передать характер своей болезни, но не может подобрать сравнений, отражающих необычность его ощущений. Отмечает, что после проведенного курса лечения остались только "подбаливание, неловкость в голове", но постоянно ожидает обострения болезненных симптомов. Полагает, что страдает каким-то телесным заболеванием, но более конкретных суждений нет — врачам виднее. В вопросы лечения не вникает — ему важно почувствовать хотя бы незначительное облегчение. При отсутствии какой-либо соматической или неврологической объективной патологии испытывает постоянное утомление. Малоподвижен, бездеятелен, не читает, у телевизора просиживает лишь несколько минут. Ограничивает нагрузки, к которым относит даже расспросы о семейных делах.

    Эссенциальные сенестопатии формируются в рассматриваемом наблюдении уже на начальных этапах болезни вслед за непродолжительным периодом сенестоалгий и определяют клиническую картину на протяжении 12 лет. Патологические сенсации (сенестопатии) носят стойкий, ограниченный характер, не обнаруживая тенденции к иррадиации на другие участки тела. Наряду с сенестопатическими нарушениями все более отчетливо выступают негативные изменения (редукция энергетического потенциала), инвалидизирующие больного».

    Глава 13

    ПАТОЛОГИЯ МЫШЛЕНИЯ (РАССТРОЙСТВА СФЕРЫ АССОЦИАЦИЙ)

    Мышление здорового человека соответствует законам логики. Отражая сущность реальной жизни, оно позволяет полноценно общаться и познавать окружающий мир, результаты познания представляются понятными. Психология изучает мышление как познавательную деятельность, дифференцируя ее на виды в зависимости от уровней обобщения, характера используемых средств, иx новизны для субъекта, степени его активности, адекватности мышления действительности. В этой связи выделяются следующие типы мышления: словесно-логическое, наглядно-образное, наглядно-действенное. Логическое мышление в известной мере противоположно интуитивному и, конечно, аутистическому, связанному с уходом от действительности во внутренний мир аффективных переживаний.

    Психическая патология сферы ассоциаций включает ряд таких факторов, которые существенным образом влияют на течение мыслей и мышление. В результате у душевнобольных возникают такие идеи, представления и выводы, которые выглядят сомнительными, а часто даже совершенно неприемлемыми. При этом имеют значение не только качественные, но и количественные изменения, характеризующие ассоциативный процесс, мышление — его темп, скорость, последовательность.

    Ускорение ассоциативного процесса — увеличение количества ассоциаций, образующихся в единицу времени в каждый данный его отрезок, облегчение их возникновения. Характеризуется непрерывностью возникновения мыслей, суждений. Умозаключения в таких случаях становятся поверхностными, они могут быть обусловлены случайными связями. В выраженных случаях ускорение мышления достигает степени скачки идей (fuga idearum), вихря мыслей и представлений. Больше всего у таких больных бросается в глаза усиливающаяся отвлекаемость, как пишет Э. Блейлер (1916), — сначала внутренняя, а потом и внешняя отвлекаемость. Больные очень часто меняют целевые представления. В тяжелых случаях при каждой новой, только намеченной мысли наблюдается «перескакивание» на совершенно другие: больной, например, рассказывает о поездке на курорт, затем переходит к описанию посторонних мелочей, перескакивает с предмета на предмет, часто не в состоянии из-за этого довести мысль до конца. Повышенная отвлекаемость извне может быть нерезкой, но чаще она достаточно ясно выражена. Всякое впечатление органов чувств, которое больной испытывает, сейчас же находит отражение в его речи: он замечает цепочку у врача и начинает говорить об этом, слышит звон монет — переходит к теме денег. Такую отвлекаемость можно трактовать и как расстройство внимания (повышенную живость). Мышление при потоке ассоциаций и скачке идей нельзя назвать мышлением без цели, она всегда имеется, но постоянно меняется. Можно наблюдать преобладание внешних и словесных ассоциаций над внутренними. В суждениях и умозаключениях таких больных обнаруживается непоследовательность. Как выбор впечатлений и идей, так и их порядок одинаково неудовлетворительны. Темы мышления часто меняются в зависимости от простого созвучия произносимых слов или предмета, случайно попавшего в поле зрения. В подобных случаях наблюдается ассоциативный ментизм — непрерывный и неуправляемый поток мыслей, воспоминаний, наплыв образов, представлений, что приближает данное состояние к психическому автоматизму.

    Торможение ассоциаций характеризуется обратными возбуждению проявлениями, прежде всего уменьшением количества ассоциаций в единицу времени и в соответствии с этим замедлением самого процесса мышления.

    Здесь совокупность мыслительных процессов идет медленно и субъективно с затруднением, перемена целевого представления возникает не сразу. В крайних случаях она делается вообще невозможной. Предпочтение отдается какому-то одному представлению.

    Торможение процесса мышления отражает замедление возникновения ассоциаций, уменьшение их количества, образующегося в единицу времени. Мысли и представления формируются с трудом, их немного, содержание однообразно, бедно. Больные жалуются на «отсутствие мыслей в голове», утрату способности быстро соображать, «притупление мыслей», интеллектуальное оскудение.

    Бессвязность (инкогеренция) мышления описана Т. Мейнертом (1881). Характеризуется растерянностью, повышенной отвлекаемостью, утратой способности к образованию ассоциативных связей, правильному, логическому соединению представлений и понятий, реальному отражению действительности во всем ее многообразии. Обнаруживается потеря способности к элементарным обобщениям, анализу и синтезу, мышление становится хаотическим, ассоциативные связи теряют смысловое содержание (бессмыслие, аменция). Речь больных состоит из беспорядочного набора слов с преобладанием имен существительных, утрачивается грамматическая правильность, иногда речь приобретает характер рифмованной, но совершенно бессмысленной болтовни.

    Обстоятельность мышления — затруднение образования новых ассоциаций вследствие доминирования и ретенции предыдущих. У больных утрачивается способность отделять главное от второстепенного, существенное от несущественного, что снижает продуктивность мышления. При изложении каких-либо сведений пациенты привлекают большое количество ненужных деталей, старательно и подробно описывают не имеющие никакого значения мелочи.

    Тугоподвижность (торпидность, вязкость) мышления — выраженная затрудненность последовательного течения мыслей с очевидной замедленностью и крайней тягучестью. Торпидными (вялыми, оцепенелыми) становятся речь больных и их действия.

    Персеверация мышления характеризуется наряду с общим затруднением ассоциативного процесса длительным преобладанием одной какой-либо мысли, одного представления. Больной «топчется» на одной мысли, многократно повторяет ее, ответ на вопрос также упорно повторяется даже после того, как задается новый вопрос, совершенно другого содержания.

    Задержка, закупорка мышления (Sperrung) — остановка, обрыв мыслей. Больные при этом замолкают, утрачивают нить разговора, пытаются заменить «ушедшую» мысль другой, похожей, но вновь «теряют» ее вследствие новой закупорки. Это происходит при ясном сознании, субъективно регистрируется как потеря мысли. Э. Блейлер (1920) специально подчеркивает, что надо отличать sperrung (задержку ассоциаций) от hemmung (торможения), так как последнее указывает на депрессию, а sperrung характерен для шизофрении.

    Паралогическое мышление — возникновение несопоставимых ассоциативных связей и понятий, положений, объединение противоречивых идей и образов с произвольной заменой одних понятий другими. При этом может наблюдаться «соскальзывание» с основной мысли на совершенно другую по ее направленности, что сопровождается утратой логической связи, делает речь малопонятной по содержанию и смыслу.

    И. Ф. Случевский (1975) приводит как пример паралогического мышления письмо одного из больных.

    «Уважаемые товарищи! Достойно внимания все, что может заинтересовать всех. К этому я постараюсь добавить немного из фактов, еще происходящих на наших глазах. Возможно, это вызовет с вашей снисходительностью некоторую мягкость, точнее, может быть, мягкая снисходительность будет в центре вашего настроения. Итак, самой человеческой или гуманной профессией является пока медицина. А это все бы признали, если бы поняли отчетливо тесную зависимость голоса общественности, лица общества с медициной. Не хочу навязываться, хотя всеобщее внимание на улучшение здоровья — современное, типичное явление. Конечно, я не пишу масштаба из жизни, наверное, все-таки расширить при общей целеустремленности внимания на все абсолютно полезно отрицать мелочи в нашем кругозоре. У меня дело простое... сформулировать вопрос труднее, чем решать постоянное и повседневное ознакомление с одними и теми же проблемами почти совсем не отягощает трудящихся».

    Резонерское мышление характеризуется наличием пустых и бесплодных рассуждений, основанных на формальных, поверхностных аналогиях. Э. А. Евлахова (1936) отмечала у больных шизофренией различные типы резонерства. Вариант «вычурного» резонерства отличается преобладанием аутистической позиции и своеобразной личностной пропорции: тонкость, гиперэстетичность, наблюдательность при наличии эмоционального уплощения. «Манерно-резонерское» мышление характеризуется преобладанием рассуждательства, переоценкой формальной стороны предмета рассуждения, малой содержательностью и продуктивностью предмета рассуждения, банальностью, трафаретностью, склонностью к стереотипиям. «Педантичное резонерство» отличается достаточной контактностью и большей живостью интеллекта, склонностью к шуткам и плоскому остроумию при непонимании юмора, иронии, при утрате чувства такта, чрезмерной патетичностью, с которой произносятся банальные суждения. Выделенные типы резонерства автор не соотносит с особенностями течения болезни.

    Психологическая сущность резонерства раскрыта в работах Т. И. Тепеницыной (1965, 1979). Она обнаружила, что резонерство не связано с каким- либо определенным видом ошибок в осуществлении собственно мыслительных операций, а обусловлено особенностями личностно-мотивационной сферы больных. Такой вариант личностной позиции больного определяется как утрированная претенциозно-оценочная позиция, аффективная неадекватность выбора предмета обсуждения, несоответствие его способам доказательств и поводу, недостаточная самокритичность, своеобразная манера речи (витиеватость, склонность к многозначительным интонациям, употребление в избытке зачастую совершенно не подходящих к предмету обсуждения понятий, многоречивость). Резонерское мышление чаще всего встречается при шизофрении, но наблюдается и при эпилепсии, иногда при олигофрении, органических поражениях головного мозга.

    Аутистическое мышление (Э. Блейлер, 1911, 1912) определяется автором как аффективное, при котором доминирующими мотивами формирования ассоциаций являются желания, в то время как реально-рационалистические представления вытесняются. Аутистическое мышление возникает как симптом преобладания внутренней жизни (аутизм), что сопровождается активным уходом от реальной жизни. Аутистическое мышление, таким образом, может давать выражение всевозможным тенденциям и влечениям, которые скрыты в человеке, одновременно самым противоположным (амбивалентность, амбитендентность мышления). Так как логика, репродуцирующая реальные соотношения, не является для аутистического мышления руководящим началом, самые различные желания могут сосуществовать друг с другом независимо от того, находятся ли они в противоречии, отвергаются ли они сознанием или нет. При реалистическом мышлении в жизни и поступках большое число влечений и желаний игнорируется, подавляется в пользу того, что является субъективно важным; многие из этих желаний едва ли доходят до нашего сознания. В аутизме, при аутистическом мышлении все это может получить свое выражение подчас в одних и тех же аутистических мыслях, противоположных по содержанию: быть опять ребенком, чтобы простодушно наслаждаться жизнью, и быть в то же время зрелым человеком, желания которого направлены, например, на достижение власти, на высокое положение в обществе; жить бесконечно долго и заменить одновременно это жалкое существование нирваной. При этом идеи могут выражаться в самых рискованных символах, а мышление одновременно — становится символическим. Подобные особенности мышления и аутизм как особый Феномен чаще встречаются, по мнению Э. Блейлера, при шизофрении.

    НАВЯЗЧИВЫЕ РАССТРОЙСТВА

    Навязчивые расстройства, прежде всего навязчивый страх, описывались еще врачами древности. Гиппократ (V в. до н.э.) привел клинические иллюстрации подобных проявлений.

    Врачи и философы античности относили страх (фобос) к четырем главным "страстям», от которых происходят болезни. Зенон Китайский (336—264 годы до н.э.) в своей книге «О страстях» определил страх как ожидание зла. К страху он причислял также ужас, робость, стыд, потрясение, испуг, мучение. Ужас, по Зенону, есть страх, наводящий оцепенение. Стыд — страх бесчестия. Робость — страх совершить действие. Потрясение — страх от непривычного представления. Испуг — страх, от которого отнимается язык. Мучение — страх перед неясным. Основные виды навязчивых расстройств клинически были описаны уже гораздо позднее.

    В 30-х годах XVIII века Ф. Лepe (F. Leuret) описал страх пространства. В 1783 году Мориц (Moritz) опубликовал наблюдения навязчивого страха заболеть апоплексией. Более детально некоторые виды навязчивых расстройств даны у Ф. Пинеля в одном из разделов его классификации под названием «мания без бреда» (1818). Б. Морель, считая эти расстройства эмоциональными патологическими феноменами, обозначал их термином «эмотивный бред» (1866).

    Р. Крафт-Эбинг в 1867 году ввел в обращение термин «навязчивые представления» (Zwangsvorstellungen); в России И. М. Балинский предложил понятие «навязчивые состояния» (1858), которое быстро вошло в лексикон отечественной психиатрии. М. Фальре-сын (1866) и Легран дю Солль (1875) выделили болезненные состояния в форме навязчивых сомнений с боязнью прикосновения к различным предметам. Впоследствии стали появляться описания различных навязчивых расстройств, для обозначения которых вводились различные термины: idees fixes (неподвижные, закрепившиеся идеи), obsessions (осада, одержимость), impulsions conscientes (сознаваемые влечения) и другие. Французские психиатры чаще пользовались термином «обсессии», в Германии утвердились термины «ананказм», «ананкасты» (от греч. Ananke — богиня рока, судьбы). Курт Шнайдер полагал, что ананкастические психопаты чаще других проявляют тенденцию к выявлению навязчивостей (1923).

    Первое научное определение навязчивостей дал Карл Вестфаль: «... Под именем навязчивых следует подразумевать такие представления, которые появляются в содержании сознания страдающего ими человека против и вопреки его желанию, при незатронутом в других отношениях интеллекте и не будучи обусловленными особым эмоциональным или аффективным состоянием; их не удается устранить, они препятствуют нормальному течению представлений и нарушают его; больной с постоянством признает их за нездоровые, чуждые ему мысли и сопротивляется им в своем здоровом сознании; содержание этих представлений может быть очень сложным, часто, даже большей частью, оно бессмысленно, не находится ни в каком очевидном соотношении с прежним состоянием сознания, но даже самому больному оно кажется непонятным, как бы прилетевшим к нему из воздуха» (1877).

    Сущность данного определения, исчерпывающего, но достаточно громоздкого, в последующем не подвергалась принципиальной обработке, хотя дискуссионным считался вопрос об отсутствии сколько-нибудь значительной роли аффектов и эмоций в возникновении навязчивых расстройств. В. П. Осипов как раз этот тезис К. Вестфаля считал не вполне точным, но все же отмечал, что мнение В. Гризингера и других компетентных ученых совпадало с мнением К. Вестфаля. Д. С. Озерецковский (1950), изучивший эту проблему достаточно основательно, определял навязчивые состояния как патологические мысли, воспоминания, сомнения, страхи, влечения, действия, возникающие независимо и вопреки желанию больных, притом неодолимо и с большим постоянством. В последующем A. B. Снежневский (1983) дал более четкое обозначение обсессий, или навязчивых расстройств.

    Суть обсессий заключается в принудительном, насильственном, неодолимом возникновении у больных мыслей, представлений, воспоминаний, сомнений, страхов, стремлений, действий, движений при осознании их болезненности, наличии критического к ним отношения и борьбы с ними.

    В клинической практике навязчивые расстройства разделяют на те, которые не связаны с аффективными переживаниями («абстрактные», «отвлеченные», «индифферентные») и на аффективные, чувственно окрашенные (A. B. Снежневский, 1983). В первой группе «нейтральных» по отношению к аффекту навязчивых расстройств раньше других описаны часто встречающиеся явления «навязчивого мудрствования». Автором их выделения является В. Гризингер (1845), давший и особое обозначение такому феномену — Grubelsucht. Термин «навязчивое мудрствование» (или «бесплодное мудрствование») В. Гризингеру подсказал один из его больных, который постоянно думал о различных не имеющих никакого значения предметах и считал, что у него развивается «мудрствование совершенно пустого характера». П. Жане (1903) называл это расстройство «умственной жвачкой», а Л. дю Солль — «душевной жвачкой» (1875).

    В. П. Осипов (1923) привел яркие примеры такого рода навязчивых расстройств в виде непрерывно возникающих вопросов: «почему земля вертится в определенном направлении, а не в противоположном? Что было бы, если бы она вертелась в обратном направлении? Так же жили бы люди или по-другому? Не были бы они другими? Как бы они выглядели? Почему этот лом четырехэтажный? Если бы он имел три этажа, жили бы в нем те же самые люди, принадлежал бы он тому же хозяину? Был бы он того же цвета? Стоял бы он на той же улице?» С. С. Корсаков (1901) ссылается на клинический пример, который приводил Легран дю Солль.

    «Больная, 24 лет, известная артистка, музыкант, интеллигентная, очень пунктуальная, пользуется прекрасной репутацией. Когда она находится на улице, ее преследуют такого рода мысли: "Не упадет ли кто-нибудь из окошка к моим ногам? Будет ли это мужчина или женщина? Не повредит ли себе этот человек, не убьется ли до смерти? Если ушибется, то ушибется головой или ногами? Будет ли кровь на тротуаре? Если он сразу убьется до смерти, как я это узнаю? Должна ли я буду позвать на помощь, или бежать, или прочесть молитву, какую молитву прочесть? Не обвинят ли меня в этом несчастье, не покинут ли меня мои ученицы? Можно ли будет доказать мою невиновность?" Все эти мысли толпою овладевают ее умом и сильно волнуют ее. Она чувствует, что дрожит. Ей хотелось бы, чтобы кто-нибудь успокоил ее ободряющим словом, но "пока никто еще не подозревает, что происходит с ней"».

    В некоторых случаях подобные вопросы или сомнения касаются каких-либо весьма ничтожных явлений. Так, французский психиатр Ж. Байарже (1846) рассказывает об одном больном.

    «У него развилась потребность расспрашивать о разных подробностях, касающихся красивых женщин, с которыми он встречался, хотя бы совершенно случайно. Эта навязчивость являлась всегда. когда больной видел где бы то ни было красивую даму, и не поступить согласно потребности он никак не мог; а с другой стороны, это было соединено, понятно, с массой затруднений. Постепенно положение его стало настолько тяжелым, что он не мог спокойно сделать несколько шагов по улице. Тогда он придумал такой способ: стал ходить с закрытыми глазами, его водил провожатый. Если больной услышит шорох женского платья, он сейчас же спрашивает, красива ли встретившаяся особа или нет? Только получив от провожатого ответ, что встречная женщина некрасива, больной мог успокоиться. Так дело шло довольно хорошо, но однажды ночью он ехал по железной дороге, вдруг ему вспомнилось, что, будучи на вокзале, он не узнал, красива ли особа, продававшая билеты. Тогда он разбудил своего спутника, стал его спрашивать, хороша ли была та особа или нет? Тот, едва проснувшись, не мог сразу сообразить и сказал: "не помню". Этого было достаточно, чтобы больной взволновался настолько, что нужно было послать доверенное лицо назад узнать, какова была наружность продавщицы, и больной успокоился после того, когда ему сообщили, что она некрасива».

    Описанные феномены, как видно из примеров, определяются появлением у больных, вопреки их желанию, бесконечных вопросов случайного происхождения, вопросы эти не имеют никакого практического значения, они часто неразрешимы, следуют один за другим, возникают навязчиво, помимо желания. По образному выражению Ф. Мешеде (1872), такие навязчивые вопросы проникают в сознание больного подобно ввинчиванию бесконечного винта.

    Навязчивый счет, или аритмомания, — это навязчивое стремление точно считать и удерживать в памяти количество пройденных шагов, количество встреченных по дороге домов, столбов на улице, прохожих мужчин или женщин, количество автомобилей, стремление складывать их номера и др. Некоторые больные разлагают на слоги слова и целые фразы, подбирают для них отдельные слова с таким расчетом, чтобы получилось четное или нечетное количество слогов.

    Навязчивые репродукции или припоминания обозначаются термином ономатомания. Этот феномен был описан М. Шарко (1887) и В. Маньяном (1897). Патология при таких расстройствах выражается в навязчивом стремлении припоминать совершенно ненужные термины, имена героев в художественных произведениях. В других случаях навязчиво воспроизводятся и вспоминаются различные слова, определения, сравнения.

    Один больной С. С. Корсакова (1901) иногда среди ночи должен был разыскивать в старых газетах имя лошади, выигравшей когда-то приз, — так сильна у него была навязчивая мысль, связанная с припоминанием имен. Он понимал абсурдность этого, но не успокаивался, пока не находил нужное имя.

    Контрастные представления и хульные мысли также могут приобретать навязчивый характер. При этом в сознании больных возникают представления, противоположные их мировоззрению, этическим установкам. Против воли и желания больных им навязываются мысли о нанесении вреда близким людям. У лиц религиозных возникают мысли циничного содержания, навязчиво привязывающиеся к религиозным представлениям, они идут вразрез с их нравственно-религиозными установками. Примером «абстрактных» навязчивостей ирреального содержания может служить следующее клиническое наблюдение С. И. Консторума (1936) и его соавторов.

    «Больной Г., 18 лет. Психозов в семье не отмечалось. Сам пациент в возрасте 3 лет, получив давно желанную игрушку, неожиданно ударил ею мать по голове. С 8 лет — выраженные фобии: страх смерти близких, страхи определенных улиц, воды, чисел и пр. В школе блестяще занимался по литературе, плохо — по остальным предметам. В пубертатном периоде стали преследовать своеобразные мысли и состояния: стал бояться огня (спичек, керосиновой лампы) из опасения спалить, сжечь брови, ресницы. Если видел на улице прикуривающего человека, на целый день портилось настроение, больше ни о чем не мог думать, казался потерянным весь смысл жизни. В последнее время огонь больного беспокоит меньше. После окончания школы болел плевритом, в это время появился при чтении лежа страх — казалось, что на книгу сыпятся брови. Стало казаться, что брови повсюду — на подушке, в постели. Это очень раздражало, портило настроение, бросало в жар, а встать было нельзя. За стеной в это время горела керосиновая лампа, ему казалось, что он чувствует, как от нее пышет жар, чувствует, как обжигаются ресницы, осыпаются брови. После выписки устроился инструктором в журнал, но боялся бывать на солнце, чтобы не ожечь бровей. Работа была ему по душе. Легко мог бы с ней справиться, если бы не мешали навязчивые мысли об осыпании бровей на книгу и бумагу. Постепенно появлялись другие навязчивости, связанные с опасениями за свои брови. Стал бояться сидеть у стены, так как к стене "могут прилипнуть брови". Стал собирать брови со столов, платья и "водворять их на место". Вскоре вынужден был уйти с работы. Два месяца отдыхал дома, не читал, не писал. Керосинок стал бояться меньше. На отдыхе чувствовал себя хорошо, но мысль об осыпании бровей не покидала его. Стол мыться помногу раз в день, чтобы смыть "с лица и рук брови". Примачивал брови, чтобы они от высыхания не осыпались. Когда шел пешком от станции домой 3 км, закрывал брови руками, чтобы их не спалила горящая дома керосиновая лампа. Сам считал это ненормальным, но избавиться от подобных опасений не мог. Вскоре вновь устроился на работу, зимой носил демисезонное пальто, так как казалось, что на зимнем — брови. Затем стал бояться входить в комнату, казалось, что на столах — брови, которые полетят на него, что заставит мыться. Боялся дотрагиваться рукой до папки. В дальнейшем появился страх попадания в глаза стекла. Оставил работу, дома в основном лежит, "борется с мыслями", но избавиться от них не может».

    Навязчивые сомнения, описанные М. Фальре (1866) и Леграном дю Соллем (1875), близки к навязчивым страхам. Это чаще всего сомнения в правильности своих действий, правильности и завершенности своих поступков. Больные сомневаются, заперли ли они двери, потушили ли свет, закрыли ли окна. Опуская письмо, больной начинает сомневаться, правильно ли написал адрес. В таких случаях возникают многократные проверки своих действий, при этом используются различные способы для сокращения времени перепроверок.

    В ряде случаев возникают сомнения в форме навязчивых представлений по контрасту. Это неуверенность в правильности совершаемых поступков с тенденцией действовать в противоположном направлении, реализующаяся на основе внутреннего конфликта между равнозначимыми, но либо недостижимыми, либо несовместимыми желаниями, что сопровождается неодолимым стремлением освободиться от невыносимой ситуации напряжения. В отличие от навязчивостей повторного контроля, при которых превалирует «тревога назад», навязчивые сомнения по контрасту формируются на основе актуальной тревоги, они распространяются на события, происходящие в настоящее время. Сомнения контрастного содержания формируются как изолированный феномен вне связи с какими-либо другими фобиями (Б. А. Волель, 2002).

    Примером навязчивых сомнений по контрасту считают, например, неразрешимость ситуации «любовного треугольника», так как пребыванию с возлюбленной сопутствуют представления о незыблемости семейного уклада, и, наоборот, нахождение в кругу семьи сопровождается тягостными мыслями о невозможности расставания с объектом привязанности.

    С. А. Суханов (1905) приводит пример из клиники навязчивых сомнений, описывая одного гимназиста, который, приготовив уроки к следующему дню, сомневался, хорошо ли он все знает; тогда он начинал, проверяя себя, вновь повторять выученное, делая это несколько раз за вечер. Родители стали замечать, что он до самой ночи готовится к урокам. При расспросе сын объяснил, что у него отсутствует уверенность в том, что все сделано как надо, он все время сомневается в себе. Это послужило причиной обращения к врачам и проведения специального лечения.

    Яркий случай подобного рода описал В. А. Гиляровский (1938). Один из наблюдаемых им пациентов, страдавший навязчивыми сомнениями, три года лечился у одного и того же психиатра и в конце этого периода, придя к нему на прием другой дорогой, стал сомневаться, не попал ли он к другому врачу с такой же фамилией и именем. Чтобы успокоить себя, просил врача три раза подряд назвать свою фамилию и три раза подтвердить, что он — его пациент и что лечится именно у него.

    Особенно часто и в самой разнообразной форме встречаются в практике навязчивые страхи, или фобии. Если простые фобии, по Г. Гофману (1922), — чисто пассивное переживание страха, то навязчивые фобии — страх или вообще отрицательная эмоция плюс активная попытка к устранению последней. Навязчивые страхи чаще всего имеют аффективную компоненту с элементами чувственности, образности переживаний.

    Ранее других был описан страх перед большими открытыми пространствами, страх площадей, или «площадной» страх, по Е. Кордесу (1871). Такие больные боятся переходить широкие улицы, площади (агорафобия), так как опасаются, что в этот момент с ними может произойти что-то роковое, непоправимое (попадут под автомобиль, станет плохо, и никто не сможет оказать помощь). При этом могут развиваться паника, ужас, неприятные ощущения в теле — сердцебиение, похолодание, онемение конечностей и др. Аналогичный страх может развиваться и при попадании в закрытые помещения (клаустрофобия), и в гущу толпы (антропофобия). П. Жане (1903) предложил термином агорафобия обозначать все фобии положения (агора-, клаустро-, антропо- и транспортные фобии). Все эти виды навязчивых фобий могут приводить к возникновению так называемых панических атак, которые возникают внезапно, характеризуются витальным страхом, чаще всего страхом смерти (танатофобия), генерализованной тревогой, резкими проявлениями вегетативного психосиндрома с сердцебиениями, нарушениями сердечного ритма, затруднениями при дыхании (диспноэ), избегающим поведением.

    Навязчивые страхи могут быть самыми разнообразными по фабуле, содержанию и проявлению. Разновидностей их так много, что перечислить все не представляется возможным. Почти каждое явление реальной жизни может вызвать у больных соответствующий страх. Достаточно сказать, что с изменением исторических периодов меняются и «обновляются» фобические расстройства, например даже такое явление современной жизни, как захлестнувшая все страны мода на покупку кукол Барби, породила страх приобретения подобной куклы (барбифобия). Все же наиболее постоянными являются достаточно распространенные фобии. Так, многие люди боятся находиться на возвышенном месте, у них развивается страх высоты (гипсофобия), других страшит одиночество (монофобия) или, наоборот, нахождение на людях, страх выступления перед людьми (социофобия), многие боятся увечья, неизлечимого заболевания, заражения бактериями, вирусами (нозофобия, канцерофобия, спидофобия, бактериофобия, вирусофобия), любого загрязнения (мизофобия). Может сформироваться страх внезапной смерти (танатофобия), страх погребения заживо (тафефобия), страх острых предметов (оксифобия), страх принятия пищи (ситофобия), страх сойти с ума (лиссофобия), боязнь покраснеть при людях (эрейтофобия), описанная В. М. Бехтеревым (1897) «навязчивая улыбка» (опасение, что на лице не вовремя и некстати появится улыбка). Известно также навязчивое расстройство, заключающееся в боязни чужого взгляда, многие больные страдают от боязни не удержать газы в обществе других людей (петтофобия). Наконец, страх может оказаться тотальным, всеохватывающим (панфобия) или может развиться страх возникновения страха (фобофобия).

    Дисморфофобия (Е. Morselli, 1886) — страх телесных изменений с мыслями о мнимом внешнем уродстве. Типичны частое сочетание идей физического недостатка с идеями отношения и снижением настроения. Отмечается тенденция к диссиммуляции, стремление к «коррекции» несуществующего недостатка (дисморфомания, по М. В. Коркиной, 1969).

    Навязчивые действия. Эти расстройства проявляются по-разному. В некоторых случаях они не сопровождаются фобиями, но иногда могут развиваться вместе со страхами, тогда их называют ритуалами.

    Индифферентные навязчивые действия — движения, совершаемые против желания, которые нельзя сдержать усилием воли (A. B. Снежневский, 1983). В отличие от гиперкинезов, являющихся непроизвольными, навязчивые движения относятся к волевым, но привычным, от них трудно избавиться. Некоторые люди, например, постоянно оскаливают зубы, другие прикасаются рукой к лицу, третьи совершают движения языком или особым образом поводят плечами, шумно выдыхают воздух через ноздри, прищелкивают пальцами рук, трясут ногой, прищуривают глаза; пациенты могут повторять какое-либо слово или словосочетания без надобности — «понимаете», «так сказать» и др. Сюда же относятся некоторые формы тика. Иногда у больных развиваются генерализованные тики с вокализацией (синдром Жиля де ла Туретта, 1885). К навязчивым действиям многие относят некоторые виды патологических привычных действий (кусание ногтей, ковыряние в носу, облизывание пальцев или сосание их). Однако к навязчивостям они относятся только тогда, когда сопровождаются переживанием их как чуждых, болезненных, вредных. В остальных случаях — это патологические (дурные) привычки.

    Ритуалы — навязчивые движения, действия, возникающие при наличии фобий, навязчивых сомнений и имеющие, прежде всего, значение защиты, особого заклинания, предохраняющего от беды, опасности, всего того, чего больные боятся. Например, чтобы предотвратить несчастье, больные при чтении пропускают тринадцатую страницу, с целью избежать внезапной смерти избегают черного цвета. Некоторые носят в кармане «оберегающие» их предметы. Один пациент перед выходом из дома должен был три раза хлопнуть в ладоши, это «спасало» от возможного несчастья на улице. Ритуалы настолько разнообразны, насколько разнообразны навязчивые расстройства вообще. Выполнение навязчивого ритуала (а ритуал есть не что иное, как навязчивость против навязчивости) облегчает состояние на какое-то время.

    Навязчивые влечения характеризуются появлением, вопреки желанию больного, стремления совершить какое-либо бессмысленное, иногда даже опасное действие. Часто такие расстройства проявляются у молодых матерей в сильном желании причинить вред своему младенцу — зарезать или выбросить из окна. В таких случаях больные испытывают чрезвычайно сильное эмоциональное напряжение, «борьба мотивов» доводит их до отчаяния. Некоторые испытывают ужас, представляя, что будет, если они исполнят то, что им навязывается. Навязчивые влечения, в отличие от импульсивных, обычно не выполняются.

    БРЕД

    Этот вид патологии мыслительной деятельности со времен античности отождествлялся с понятием сумасшествия. Термин «паранойя» (paranoia схождение с ума, от греч. nus — ум) использовал еще Пифагор для противопоставления правильному, логическому мышлению («дианойя»). Широкое значение термина «паранойя» впоследствии постепенно сужалось в связи с необходимостью выделения точного клинического понятия, соответствующего патологии мышления у тех больных, которые приобретают стойкое превратное, неправильное представление о происходящих событиях. В таких случаях в их сознании появляются убеждения, основанные не на здравом размышлении, отражающем реальность, а на ложных, болезненных посылках. Идеи, возникающие в связи с подобными ложными выводами, называются бредовыми идеями, поскольку они не соответствуют действительности и совершенно не поддаются ни разубеждению, ни коррекции.

    К. Ясперс (1913) понимает под бредом умозаключения, не соответствующие действительности, со стойкой убежденностью в их правильности, при этом не поддающиеся коррекции. Г. Груле (1943) определил бред как «установление связи между явлениями без основания, не поддающееся исправлению». В. Гризингер (1881) специально подчеркивал, что бредовые идеи противостоят свидетельству чувств и рассудку, результатам проверки и доказательствам. По общепринятому определению, бред — это совокупность идей, суждений, вытекающих из ложной посылки, не соответствующих действительности и не исчезающих при разубеждении или разъяснении их нелепости.

    Ж. П. Фальре-отец (1855) впервые описал последовательные стадии (этапы) формирования бреда. На первом этапе (инкубация бреда) отмечаются настороженность больных, некоторая напряженность, недоверчивость. Второй этап — систематизация бреда. Начинает преобладать необычайная интеллектуальная активность больных в разработке бредовой идеи, в поисках «доказательств» бредовой системы, что сопровождается тщательным «анализом» и «бредовым толкованием» происходящего. Завершающий третий этап бреда — период стереотипии, здесь бред находит свою формулу, останавливается в своем развитии; это — клише, оно не подлежит уже никаким изменениям.

    По мнению Я. Анфимова (1913), слово «бред» происходит от глагола «бреду», что означает «иду неуверенно». Если это мнение правильно, как полагает В. Осипов, то очевидно, что характер неуверенности походки, неясно выраженной цели у бредущего или бродящего человека, нередко блуждающего или даже заблудившегося, направляемого иногда случайными и обманчивыми влияниями, принятием термина «бред» остроумно перенесен на характеристику душевной деятельности в условиях ее патологического состояния. Такое этимологическое толкование сравнимо с расшифровкой термина «delirium» (от лат. lira — прямая полоса, засеваемая хлебом, и приставки «de» — отрицание, т. е. отклонение от прямого пути).

    Бред — устойчивая патология мышления с изменением поведения, при которой обнаруживается совокупность идей, суждений, заключений, не соответствующих действительности, полностью овладевающих сознанием больных и не корригирующихся при разубеждении.

    В Германии, следуя А. Целлеру, считали незыблемо установленным фактом, что любой бред возникает вторично, после предшествующей мании или меланхолии. Но это мнение было поколеблено, когда Л. Снелль (1865) убедительно показал, что существуют совершенно самостоятельные бредовые идеи. Такой бред Л. Снелль отнес к первично возникающим расстройствам интеллектуальной деятельности и назвал его первичным бредом. С этим согласился в дальнейшем В. Гризингер, который для таких бредовых расстройств предложил термин «примордиальный делирий».

    Таким образом, по способу возникновения бред стали подразделять на первичный (интерпретативный, паранойяльный) и вторичный, возникающий на фоне измененного аффекта (меланхолии или мании), или чувственный бред.

    Чувственный (образный) бред — вторичный бред, фабула которого тесно связана с наличием депрессивного (маниакального) аффекта и образными представлениями, явлениями растерянности, тревоги и страха.

    Кроме того, как вторичный стали выделять бред, связанный с галлюцинациями (галлюцинаторный бред, бред объяснения, С. Wernike, 1900), а также бред, возникающий при наличии особых ощущений (катестезический бред, по В. А. Гиляровскому, 1938).

    Французские психиатры Е. Dupre и В. Logre (1914) как особый вариант бреда описали бред воображения. Авторы полагали, что механизм воображения можно считать столь же действенным для бредообразования, как и интерпретации (интерпретационный, интерпретативный бред, по P. Sereux, J. Capgras, 1909).

    Содержание бреда, тематика бредовых идей может быть самой разнообразной, но чаще всего в клинике встречается бред преследования, или персекуторный бред, который впервые описал Е. Ласег (1852), затем Ж. Фальре-отец (1855), Л. Снелль (1865). Для бреда преследования характерна убежденность больного в том, что у него есть враг или враги, стремящиеся причинить ему вред.

    Бред значения, или бред особого значения, тесно связан с бредом отношения, эти два вида бреда с трудом разграничиваются, так как в бреде значения почти всегда имеется момент патологического отношения к себе. Как бы на границе между ними стоит как связующее звено так называемый бред намека Й. Берце (1926). Как клинический пример E. H. Каменева (1957) приводит следующие наблюдения.

    «Больной К. стал "замечать", что столовые закрываются как раз тогда, когда он идет обедать; когда ему хочется пить, оказывается, что в титане нет воды; в магазинах специально для него устраиваются очереди.

    Когда больного П. переводили на инвалидность, ему показалось, что "вся Москва наполнилась стариками и инвалидами", он "везде их встречал " и был уверен, что это делалось для того, чтобы его подразнить.

    Больной Г. замечает, что окружающие его больные "часто прикладывают руку к виску", что, по его мнению, означает, что его должны расстрелять.

    Больной Ф. слышит, как окружающие часто произносят слово "ванна" и этим намекают на конфликт, который был у него с соседями из-за ванны, т. е. хотят сказать об отрицательных чертах его характера.

    Больной С. уверен, что столик, стоящий у его кровати, поставлен с умыслом и является "намеком" на когда-то взятый на производстве стол. Черный халат ему дали, чтобы указать на черноту его души.

    Больной Т. увидел трамвайные линии и "понял", что они отделяют его от армии и от людей.

    Больной Л. увидел на улице машину с надписью "Хлеб", что означает, по его мнению, что он не должен есть.

    Больному Ц. товарищ показал мясо, купленное для жены; это означало, что больного должны убить.

    Врача больницы, где лечился 3., звали Борисом; из этого он понял, что должен бороться, чтобы не погибнуть.

    Больному У. кажется странным, что дают столовые ложки вместо чайных, это делается специально для того, чтобы от него много узнать (большие ложки — много узнать).

    Когда кто-то из больных заиграл на пианино, больной А. усмотрел в этом знак, что ему пора выписываться, а то "будет хуже"».

    В первом наблюдении имеет место чистый бред отношения; факты, которые отмечает больной, не содержат особого значения, но отмечаются им, так как имеют отношение к нему, и отношение это не случайное — они «подстроены» специально для него. Четыре следующих наблюдения относятся к типичному «бреду намека» — жесты, факты, предметы не случайны, а преднамеренны, они имеют особое значение, которое относится к больному, намекают на его неполноценность, пороки, грозящие наказанием. Наконец, в последних случаях у больных имеет место бред значения.

    Совершенно очевидно, что «бред намека» не содержит в себе чего-нибудь своеобразного, что позволило бы его выделить в качестве самостоятельной формы, он имеет те же признаки — отнесение к себе и восприятие за обычным видимым значением иного, особого значения жестов, действий, предметов и пр. Эти индифферентные в реальности, обыденные явления воспринимаются больными как имеющие отношение к ним, кажутся фактами, содержащими особое значение (вернее — назначение), связанное с настоящими или прошлыми переживаниями больных, которые они конкретизируют. Все это с учетом тенденции «отнесения к себе» в выраженном бреде значения, постоянное сосуществование этого бреда в одном симптомокомплексе с простым бредом отношения и нерезкость переходов между ними свидетельствуют о том, что бред значения является лишь усложненной формой бреда отношения, он появляется, как правило, на более поздних этапах развития бреда.

    Развитие бреда преследования, как его описал Э. Лaceг, бреда отношения и особого значения в ряде случаев происходит медленно, постепенно, так что паранойя развивается мало-помалу, напоминая то, как у некоторых людей постепенно складывается характер. Первым на это обратил внимание В. Зандер (1868), который отметил, что законченная в своей эволюции болезнь является не чем иным, как завершением психического роста и развития данной личности. Для таких случаев В. Зандер предложил термин «прирожденная паранойя», полагая, что формирование бредовой системы тесно связано с характером, личностью.

    Бредообразование в таких случаях достаточно специфично, практические наблюдения дают в этом отношении демонстративный иллюстративный материал. Наиболее ярким, известным психиатрам всего мира примером такого рода стал случай, описанный Р. Гауппом (1910, 1914, 1920, 1938), это так называемый случай Вагнера.

    «Около 5 часов утра 4 сентября 1913 года старший учитель в деревне Дегерлок Эрнст Вагнер убил свою жену и четырех детей, заколов их в сонном состоянии кинжалом. Прикрыв трупы одеялами, Вагнер умылся, оделся, захватил с собой три револьвера и свыше 500 патронов и отправился по железной дороге на место своей первой службы в деревню Мюльгаузен. Там он поджег несколько зданий, а затем выбежал на улицу и, держа в каждой руке по револьверу, начал стрелять во всех встречающихся ему жителей. В результате 8 человек были им убиты, а 12 — тяжело ранены. Только когда он расстрелял все патроны и револьверы оказались пустыми, удалось в тяжелой борьбе его обезоружить, причем он получил столь тяжкие повреждения, что первое время казался мертвым. Ввиду странности мотивов, выдвинутых им в объяснение этого кровавого преступления, было произведено психиатрическое обследование (экспертиза), что дало такие результаты.

    Вагнер оказался чрезвычайно отягощенным со стороны отца и со стороны матери. В детстве он был очень чувствительным, обидчивым и самолюбивым мальчиком. Крайняя правдивость не оставляла его даже тогда, если за правду ему грозило суровое наказание. Он был щепетильно верен своему слову. Очень рано пробудились у него влечение к женщинам, богатая и неукротимая фантазия и страсть к чтению. В учительской семинарии, где он учился, его отличали духовная самостоятельность, повышенное чувство собственного достоинства, любовь к литературе и крайняя добросовестность в отношении к своим обязанностям. Рано приобрел он безнадежный взгляд на жизнь: "Самое лучшее в этой жизни — никогда не родиться, — записывает он 17-летним юношей в альбом своему товарищу, — но, если родился, надо упорно стремиться к цели". В 18 лет попал он во власть порока, который оказался роковым для его судьбы, — он начал заниматься онанизмом. Упорная борьба, которую он повел против своей "слабости" оказалась безуспешной.

    С этого времени его чувство собственного достоинства и его откровенная правдивость получили сильнейший удар, а пессимизм и наклонность к ипохондрическим мыслям — благоприятную почву для развития. Впервые личность его испытала глубокий внутренний разлад между приобретшим отныне господство в его душе чувством вины и самопрезрения и прежним эстетизмом, влечением к женщинам и высоким мнением о себе. Он начал подозревать, что товарищи замечают его тайный порок и насмехаются над ним. Но этот внешний конфликт не оказал заметного влияния на его успехи и внешние отношения с людьми. Он прекрасно сдал первый учительский экзамен и стал работать помощником учителя. Отношения с товарищами по службе у него установились хорошие, его считали добродушным, хотя и несколько заносчивым человеком. Однако из-за своего самомнения он вскоре имел столкновение со старшим учителем, из-за чего был переведен в другое место — деревню Мюльгаузен. Связи с женщинами у него стали возникать довольно рано. Тем не менее онанизм он прекратить не мог даже в возрасте 26-27лет. Больше чем за 10 лет до преступления, под влиянием спиртного — а в это время он уже стал порядочно выпивать, — возвращаясь из трактира домой, несколько раз совершил содомические акты. С тех пор главным содержанием его мыслей и чувств стали угрызения совести по поводу этих "недостойных поступков". "Как он мог поддаться такому дикому влечению?" — постоянно думал Вагнер. Страх, что его порок будет открыт, снова сделал его чрезвычайно подозрительным, заставлял его боязливо, недоверчиво присматриваться, прислушиваться к лицам и разговорам окружающих. Уже имея на своей совести этот "грех", Вагнер сдал второй учительский экзамен, причем, опасаясь быть арестованным, все время носил в кармане револьвер, при аресте собираясь застрелиться. Чем дальше, тем его подозрительность росла все сильнее и сильнее. Мысль, что его сношения с животными подглядели, начала неотвязно его преследовать. Ему стало казаться, что все уже известно и что за ним установили специальное наблюдение. Если при нем разговаривали или смеялись, то у него сразу же возникал опасливый вопрос, не о нем ли этот разговор и не над ним ли смеются. Проверяя свои ежедневные наблюдения, обдумывая их мельчайшие детали, он все более укреплялся в основательности таких мыслей, несмотря на то, что, по его собственным словам, ему ни разу не удалось услыхать ни одной фразы, которая бы вполне доказала его подозрения. Только сопоставляя взгляды, мимику и отдельные движения знакомых или толкуя в особом смысле их слова, он приходил к убеждению в несомненности отношения всего этого к себе. Ужаснее всего ему казалось то, что тогда как он сам мучился жестокими самообвинениями, проклинал и казнил себя, окружающие безжалостно обратили его исключительно в предмет жестоких насмешек.

    С этого времени вся картина жизни стала представляться ему в совершенно извращенном виде; поведение мирных обывателей Мюльгаузена, не подозревавших о его душевной драме, в его воображении приобретает характер намеренного над ним издевательства. Дальнейшее развитие бреда прерывается переводом Вагнера на работу в другую деревню. Приняв перевод как наказание, он все же сначала почувствовал облегчение от мысли, что его на новом месте никто не будет знать. Действительно, хотя и там в его душе господствовали "мрак и тоска", однако в течение пяти лет он не замечал насмешек над собой. Он женился на девушке, с которой случайно сошелся, женился исключительно потому, что считал невозможным отказаться от брака с забеременевшей от него женщиной. Несмотря на то что теперь Вагнер жил уже нормальной половой жизнью, подозрительность все же требовала "пищи", и постепенно прежние опасения пробудились. Сопоставляя невинные замечания друзей и знакомых, он стал приходить к убеждению, что слухи о его пороках достигли и здешних мест. Виновниками этого он считал своих прежних сограждан, которым мало было издеваться над несчастным, понадобилось делать его предметом посмешища на новом месте. Чувство негодования и гнева стали расти в его душе. Временами он доходил до крайних степеней возбуждения, и только начавшая с этого момента зреть мысль о мести удерживала его от непосредственной расправы. Любимым предметом его мечтаний сделалось теперь детальное обсуждение задуманного дела. План преступления в мельчайших подробностях был разработан им уже за 4 года до приведения его в исполнение. Вагнер хотел добиться одновременно двух целей. Первой из них было полное уничтожение его рода — рода дегенератов, отягощенного позором отвратительнейших пороков: "Все, что носит фамилию Вагнер, рождено для несчастья. Все Вагнеры подлежат уничтожению, всех их надо освободить от тяготеющего над ними рока", — так говорил он потом следователю. Отсюда и родилась мысль убить всех своих детей, семью своего брата и самого себя. Второй целью была месть — он собирался сжечь всю деревню Мюльгаузен и перестрелять всех ее жителей за их "жестокое издевательство" над ним. Задуманное Вагнером кровавое дело сначала пугало и его самого. Чтобы подбодрить себя, он разжигал свою фантазию и мечтал о величии стоящей перед ним задачи, которая обратилась теперь для него в великую миссию, в "дело всей жизни". Он вооружился надежным оружием, в лесу научился стрелять, подготовил кинжал для убийства жены и детей, и, однако, всякий раз, как думал приступить к выполнению своего плана, непреодолимый ужас охватывал его и парализовал его волю. После убийства он рассказал, как часто ночью стоял он у постели детей, стремясь преодолеть внутреннее сопротивление, как моральная невозможность этого дела всякий раз отпугивала его. Постепенно жизнь сделалась для него непереносимым мучением. Но чем глубже становятся тоска и отчаяние в душе Вагнера, тем больше кажется ему число его врагов и тем величественнее поставленная задача».

    Для понимания сущности развития бреда в этом случае очень интересна дальнейшая судьба больного. После того, как судом он был признан душевнобольным и невменяемым, Вагнер шесть лет пробыл в психиатрической больнице, когда его снова освидетельствовал Р. Гаупп. Оказалось, что он сохранил душевную живость и правильность поведения, не обнаруживал никаких признаков слабоумия. Диагноз шизофрении был отвергнут полностью. Дальнейшего развития бреда не наступало, можно было, наоборот, отметить известное ослабление его и осознание болезненности некоторых своих переживаний.

    Он заявлял врачу: «Мои уголовные действия проистекали от душевной болезни... может быть, никто более меня не сожалеет о мюльгаузенских жертвах». Как будто бы большая часть бредовых идей, возникших в результате тяжелых и личных переживаний, связанных с жизненными конфликтами, корригировалась, так что при поверхностном знакомстве с больным можно было думать о полном выздоровлении. В действительности же бредовые установки остались прежними, равно как и личность больного сохраняла прежнюю паранойяльную структуру. Успокоению больного и побледнению его бреда способствовало тюремное заключение и последующее пребывание в психиатрической больнице. За это время он много работал, продолжал свои прежние литературные опыты, написал драматические произведения, в одном из которых героем вывел себя, написал большую автобиографию.

    Для понимания генеза бреда, как это видно, имеет значение, что главную роль играла болезненная интерпретация действительных фактов, не имевших того значения, которое приписывал им больной. Характерны следующие заявления Вагнера: «Некоторые разговоры я мог понимать так, будто говорят обо мне, ибо бывают случайности и ни к чему не обязывающие вещи, которые, принимая во внимание некоторые обстоятельства, могут представиться имеющими значение и определенную цель; мысли, которыми полна голова, охотно помещаешь в головах других». При таком, как будто критическом, отношении к наиболее ярким своим бредовым идеям он сохранил свою прежнюю подозрительность и при малейшем поводе начинал думать, что окружающие его высмеивают. Это свидетельствует о стойкости и незыблемости бреда отношения (преследования в данном случае), как и во многих других аналогичных, где бредовая система обнаруживает непоколебимость патологического мышления.

    С. С. Корсаков (1902) специально привел случай «первичного систематизированного бреда» из судебно-психиатрической практики, дал оценку состоянию больного, совершившего убийство Петербургского генерал-губернатора.

    Эту историю болезни мы приводим с некоторыми сокращениями из-за ее большого объема и наличия показаний разных свидетелей.

    «А-в, 1858 года рождения. Отец употреблял спиртное, приблизительно по 0,5 литра водки в сутки, по характеру очень твердый, здоровый, благоразумный старик, умный, хитрый, легко сердился, любил читать газеты и следил за политикой. У него была черта, которая передалась и сыну, он воображал себя особенно знающим, постоянно спорил и ни с кем не соглашался. Умер он "от старости", мать больного умерла от чахотки, когда тому было 3 года. Дядя больного по матери страдал алкоголизмом, также и двоюродные его братья. Мальчиком А-в был скромным, но самолюбивым и обидчивым до крайних пределов: Судя по расспросам знакомых, он с раннего детства заражен был тем, что называли "мания грандиоза". В 13-14 лет он был мальчиком резвым, смышленым, строптивым и упрямым.

    Свидетель П. показывает, что А-в и мальчиком, и юношей был болезненно самолюбивым и при ординарных способностях производил впечатление, что он считал себя выше того положения, которое он занимает. Поведения он был, как показывают многие свидетели, характеризуя его с превосходной стороны, безукоризненного. Он не кутил, почти не пил вина, не курил, вел жизнь очень скромную, редко ходил в гости. Ему всегда были свойственны любознательность, любовь к чтению и к умствованию, рассуждениям на разные темы. Без книг он никогда не бывал, какая попадется книга, такую и читал, но больше стремился к книгам научным, так как имел желание стать человеком ученым. Он вообще имел сильное желание быть человеком интеллигентным, богатым, воображал себя особенно знающим, постоянно спорил, ни с кем не соглашался. Вообще, как показывает его знакомый С., больной в юности был любознательным, желающим почерпнуть, от кого возможно, сведения по разным отраслям о таких вещах, которых он сам не знал, и задавался при этом "высокими идеями". Он любил рассуждать о важных предметах, трудных im понимания, этим он хотел выделиться из всех. Он любил также выражаться, употребляя некстати разные научные термины.

    Лица, знавшие А-ва в несколько более позднее время, показывают, что, хотя он любил рассуждать, суждения его были часто бестолковыми, бесконечно продолжающимися, при этом часто он касался таких тем, которые и ему самому, и собеседникам были малопонятны. Его племянник показывает, что А-в часто вступал в спор на самые различные темы и в этих спорах обнаруживал очень много странностей и нелепостей, так что все его считали за человека крайне ограниченного, раздражительного и даже не совсем здорового. Это стало более заметным после того, как он оставил службу и переехал в Петербург. Мотивом для переезда послужило, по-видимому, то, что он стремился занять высшее положение путем приобретения тех сведений, которых он не мог получить в деревне. На 21-м году жизни он оставляет свою родину и переезжает в столицу. Там он изучает бухгалтерию, получает некоторые поручения по этой части. Одно из поручений состояло в приведении в порядок счетов в имении Ш. в 1880 году в Нижегородской губернии. Перед получением этого места у А-ва вышло недоразумение с Е., очень характерное для суждения о перемене, совершившейся в его нравственном строе. Вот что говорит свидетель К. в своих показаниях: "Мне А-в рассказывал, что он учился бухгалтерии у Е., что ловко того надул, уговорившись с ним, что будет служить у него и учиться за 20 руб. в месяц, обещал заплатить за это 300 руб., но затем путем обмана уклонился от этого, так что даже убедил Е. в том, что тот имеет дело с человеком хотя и молодым, но очень практическим, трудолюбивым, но несколько странным. Это проявлялось в том, что он, разговаривая, как бы подыскивал слова и часто задумывался без причины". Проработав некоторое время в Ташкенте, он снова приезжает в Петербург с целью заняться самообразованием. Для этого он слушал различные лекции и изучал французский язык, много читал, посещая публичную библиотеку, причем нужно думать, что он читал книги, превосходящие уровень его понимания. Его племянник показывает, что А-в старался читать книги в форме "окончательных выводов" по разным научным вопросам без всякой системы и без достаточной подготовки, например алгебру читал без знания арифметики, физику — не понимая значения формул, и вообще, брался за всевозможные науки, хотя, не будучи в состоянии понять что-либо, придумывал свои, не основанные ни на чем выводы и теории. В 1883 году он был арестован по ложному доносу в политической неблагонадежности и, хотя вскоре был освобожден в связи с отсутствием улик, оставался под надзором полиции до 1885 года. С этих пор занятия по службе и по приобретению материальных средств были уже не так удачны. Чем дальше, тем хуже шла его служба и заработок все более уменьшался. Главная причина этого была в нем самом и состояла в том, что его психическая деятельность изменялась под влиянием развивающейся болезни. Первые документальные сведения о возможности проявления у А-ва ненормального состояния относятся к 1883 году, когда его освидетельствовали в 25-летнем возрасте у врача в связи с наклонностью к разглагольствованию о вещах, трудных для понимания, хотя это было свойственно ему и ранее, но теперь усилилось и стало выражаться в наклонности делать неосновательные выводы и высказывать их безапелляционно. В это же время (25 лет) у него замечается меньшая способность к занятиям плодотворным, но зато в большей степени проявляется наклонность к умствованию и рассуждательству наряду с высоким мнением о себе.

    Он развивал, например, технологу С. "широкие проекты реформ по бухгалтерии, о том, что он мечтает создать воляпюк для бухгалтеров всего мира", т. е. планы совершенно неосуществимые с учетом его небольших способностей и довольно слабых познаний. Кроме того, у него был проект об организации товарищества и проект устройства особого "бюро" для возбуждения уголовного преследования лиц, вредных для общества и для общественного строя вследствие своей безнравственности. Этот проект относится к более позднему периоду и сформировался в 1887году.

    Свидетель С. показывает, что когда А-в бывал у него, то "его мутное лицо, бессвязная речь, обусловленная неудержимой болтливостью, погоня за фразами, затемняющими смысл, чрезмерное самомнение, высокомерное отношение к писателям, экономистам, другим известным деятелям" — все это убеждало свидетеля в наличии у А-ва хронического психоза, поэтому он высказывал такие свои соображения и подозрения в 1887 году доктору-психиатру, считая необходимым госпитализацию в психиатрическую лечебницу.

    Племянник А-ва в это время стал замечать ненормальное психическое состояние своего дяди, так как тот писал разные проекты и статьи, которые ни одна редакция не принимала. Он читал научные книги, но правильного представления о прочитанном не имел. Например, он говорил про электричество и магнетизм, высказывал и формулировал такие законы, которых в действительности не существовало, а когда ему делали замечание о неверности суждений, он отчаянно спорил и стоял на своем, заявляя, что не признает сделанных учеными выводов и что он сам дает правильные заключения. Он много говорил о гипнотизме, развивая при этом свою собственную теорию. Из этих данных видно, что в возрасте 28-29 лет у А-ва уже стали складываться определенные бредовые идеи. Сам А-в указывал, что для него вполне ясно сделалось существование какой-то таинственной силы и ее влияния на людей примерно в 1887 году после происшествия в публичной библиотеке, которое он описывает в своей статье, носящей заглавие "Таинственность". В это время он заметил, что все присутствующие в библиотеке в одно и то же время начинают кашлять. Очевидно, это было влияние какой-то тайной силы, это была не случайность, а что-то особенное, что наводило на мысль о каком-то особом чрезвычайно важном тайном обществе. Таким образом, к 28-29 годам у А-ва были определенные бредовые идеи, которые начинали складываться в систему постепенно. Что послужило основанием к их формированию? Несомненно, это было связано с неправильной, односторонней оценкой получаемых впечатлений — наклонность, резко выражающаяся в создании сочинения "Таинственность", но были также и другие моменты. При его расспросе он показал, что у него были по временам странные ощущения, например чувство теплоты при прохождении мимо какого-либо здания. Иногда это были странные ощущения отяжеления некоторых членов, ощущения давления и другие. Временами возникали слуховые ощущения в виде жжения в ушах. Все они являлись внезапно, без заметного повода, он их приписывал влиянию таинственной силы и еще более убеждался в наличии такой силы. Об этом ему говорило и наблюдение за другими людьми, которые вдруг начинали делать что-нибудь необыкновенное, как будто бы подчинялись чужой воле. При чтении газет и журналов он также отмечал в них намеки на наличие особого влияния "общества" на читателей. Наблюдая животных, он видел, как они могли останавливаться, даже падали "под действием направленной на них силы", ей подчинялись и неодушевленные предметы, например, он наблюдал, как цеп у Казанского вокзала в Петербурге качался без всякой видимой причины.

    Затем он стал видеть действие этой могущественной силы повсюду, что окончательно убеждало в ее наличии и требовало, по его мнению, какого-то противодействия. Такие мысли и появившиеся у него страхи разрастались, он начал понимать, что "тайные силы" действуют при помощи электричества, магнетизма, они способны вызывать вспышки различных заболеваний — таких, как инфлюэнца и других. Он сделал заключение, что совершил великое открытие, разгадав тайну этих злых сил, узнал источник зла и несчастий людей. Появились мысли о том, что его подслушивают, таким образом, бредовые идеи постепенно развивались. В 31 год идеи о тайном обществе были уже вполне сложившимися, развивались также идеи преследования и величия, так что уже в 1890 году бредовая система преобладала в мышлении больного, он всецело был поглощен своими "открытиями К практической деятельности он стал уже неспособен.

    Наконец, в 1891 году состояние его настолько ухудшилось, что возникла необходимость в госпитализации. Время он проводил в бесцельном блуждании по улицам, вел он себя при этом очень странно: то шел очень быстро, то вдруг резко останавливался, круто разворачивался и шел назад. Видя распространение вокруг "тайной силы" и осознавая "с ясностью", что он сделал "важное открытие", он начинает новый этап своей деятельности, стал подавать заявления в разные административные учреждения и различным высокопоставленным лицам. Одним из поводов к этому явилась однодневная перепись, производившаяся в Петербурге 8 апреля 1891 года. В связи с этим он пишет градоначальнику, генералу Г., заявление, в котором сообщает, что "убедился, что необходимо затронуть официально некоторые обстоятельства, требующие насколько возможно осторожного проявления в интересах правительства по вопросу охраны и общественной безопасности, начиная с Величества и кончая ничтожеством". Далее, сделав намек на "существующий ужас", на "нестерпимое страдание личностей, терроризм, социализм, нигилизм и общее замешательство", он прибавляет: "Зло построено на законах магнетизма и электричества". К заявлению прилагается проект "формы статистики". Кроме этого заявления генералу Г., он подавал и многие другие. После того, как А-в потребовал аудиенции у министра внутренних дел, градоначальник распорядился освидетельствовать его, что произошло 12 мая 1891 года. Было вынесено заключение о наличии бреда преследования и воздействия электричеством. Вынесено постановление о необходимости госпитализации А-ва в психиатрическую больницу, где он находился более 9 месяцев. В больнице был установлен диагноз хронической паранойи с наличием систематизированного бреда преследования и своего особого назначения.

    Находясь в больнице, А-в не переставал делать заявления аналогичного содержания, написал два письма генералу Г. В последнем письме он выражается так: "Моя задача указать правительству тайную силу, ссылаясь на пословицу о том, чтобы не ловить вора, а искать атамана, ждать более нельзя, я принужден наделать шуму (или издохнуть)". Это указывает на то, что в больнице бредовые идеи у него продолжали развиваться, и уже вполне определилась формулируемая мысль, что тайная сила действует и на администрацию, что нужно прибегнуть к другим мерам, которые подействуют сильнее простых заявлений. 26 мая 1892 года он утверждал, что "русское правительство находится в искусственных путах", "оно порабощено". Подобные заявления стали причиной его высылки из Петербурга. Затем он получил место в управлении Московской железной дороги и как будто на некоторое время успокоился. В дальнейшем он опять стал говорить "о силе магнетизма", был часто задумчив. В феврале 1893 года он взял у Б. револьвер и купил к нему патроны. Снова стал писать письма градоначальнику. В разговоре с Б. 8 марта 1893 года он говорил, что в России существует тайное общество, действующее при помощи тайных наук и электричества, о чем он заявлял и писал неоднократно, однако все осталось без внимания. Поэтому он решил, что "надо наделать шуму". А-в стал готовиться к покушению на генерал-губернатора именно с подобной целью, хотя лично против него "ничего не имел".

    Наконец, он решил сделать "выдающееся преступление" для того, чтобы "заострить внимание на его открытии заговора" и понудить правительство к всестороннему рассмотрению этого дела. 9 марта 1893 года он совершил убийство генерал- губернатора Г. по мотиву, который можно считать бредовым, сформировавшимся на протяжении многих лет развития интерпретативного систематизированного бреда преследования, воздействия, а также бреда своего особого назначения».

    С. С. Корсаков очень тщательно и детально проанализировал клинически данный случай и убедительно доказал возникновение бредового симптомокомплекса, который развивался по типу бреда толкования и стал побудительной причиной совершения преступления. Наблюдение за А-вым продолжалось в тюремной больнице с 11 марта по 11 апреля 1893 года, где тот с большой самоуверенностью продолжал говорить о своем «открытии». Известие о смерти градоначальника глубокого впечатления на него не произвело. Наряду с бредом у А-ва резко было заметно повышенное мнение о своих способностях, а также стремление к умствованию и резонерству. Рассудок его продолжал работать в полном объеме, но односторонне. Выводы, которые он делал, были неверны. Отмеченные особенности, по мнению С. С. Корсакова, свидетельствуют о наличии у данного больного систематизированного бреда, а заболевание в целом характеризуется им как хроническая паранойя.

    Бред воздействия является составной частью общего синдрома воздействия, который известен под различными названиями: «синдром психического автоматизма» (Г. Клерамбо, 1927), «чувство овладения» (П. Жане, 1899), «синдром влияния» (А. Кронфельд, 1928>, «синдром внешнего воздействия» (А. Клод, 1923). Первое четкое его описание дано В. Х. Кандинским (1890). В нашей стране по предложению A. A. Перельмана (1931) получили приоритеты термины «синдром Кандинского—Клерамбо» и синдром психического автоматизма. Генетически учение об этом синдроме, как считает В. А. Гиляровский, связывается с психическими галлюцинациями Ж. Байярже и так называемыми психомоторными галлюцинациями Ж. Сегла. В своих проявлениях этот синдром обнаруживает значительные вариации, чем и объясняется большое количество предложенных для него названий. Самое характерное, как это можно понять из несколько неопределенного описания самого Г. Клерамбо, заключается в сочетании своеобразных псевдогаллюцинаторных переживаний с пассивным отношением к ним, без стремления взять их под контроль, управлять ими. Именно это свойство и дает право обозначать синдром как душевный, или психический, автоматизм. В части случаев на первом плане стоит своеобразный поток мыслей (ментизм, идеорея, по Г. Клерамбо). Вначале это собственные мысли, которые больной не может остановить, затем пациенты начинают воспринимать такие мысли как «чужие», «вложенные» им кем-то посторонним, теперь они уже носят насильственный характер, соответственно у них отмечается насильственное мышление. Иногда это как бы передразнивание больного, нередко своеобразное «эхо мыслей», повторяющее каждую мысль больного, иногда предвосхищающее эхо, извещающее о каждом поступке, движениях, или эхо, сопровождающее письмо больного, комментирующее его действия, иногда как бы «разматывание воспоминаний» или «выжимание мыслей». Основным при этом является то, что собственные мысли представляются пациенту принадлежащими не ему, а какой-то другой, паразитарной личности. Подобный вид автоматизмов, связанных с особым мышлением, обозначается как «идеаторный», «ассоциативный автоматизм». На более поздних этапах развития болезни появляется, сменяя «ассоциативный», или «идеаторный», автоматизм, более сложный феномен — «моторный автоматизм», когда больные ощущают, что кто-то управляет их движениями, создает им новую походку и т. д. Заключительными признаками в этом ряду выступают явления «сенестопатического автоматизма» — «сделанные» ощущения в различных частях тела, которые носят мучительный характер. Сам Г. Клерамбо (1927) обозначал наличие автоматизмов термином «синдром S».

    В соответствии с наличием подобного синдрома, под бредом воздействия понимаются психопатологические явления, выражающиеся в следующих утверждениях больного: мысли его принадлежат не ему, они чужие, внушены или вложены кем-то другим, иногда его мысли как бы открыты и известны другим («чувство внутренней раскрытости» В. Х. Кандинского); действия больного исходят не от него, а от чужой воли, они также искусственно вызываются кем-либо или внушены ему; тело его и процессы, происходящие в нем, являются объектом физического воздействия других. Больные могут говорить также о внушенных чувствах, образах, желаниях. Вообще, все ощущения и переживания больных (физические и психические) могут казаться не своими, а чужими, они являются результатом чужого насильственного психического или физического воздействия (феномен отчуждения).

    Клинически можно различать бред психического и физического воздействия. Чаще всего при бреде психического воздействия больные говорят, что находятся под гипнозом какого-то лица или ряда лиц, которые подчиняют их своей воле, подчиняют их мысли или чувства, заставляют их делать или думать то, что хотят, против воли и желания самого больного. При бреде физического воздействия больные чаще всего говорят о различных физических воздействиях на их тело. Часто оба вида бреда воздействия сочетаются между собой, вследствие чего представляется оправданным общий термин «бред воздействия». По сравнению с бредом преследования и бредом отношения бред воздействия обладает своеобразной особенностью. Если при бреде преследования и бреде отношения личность больного является предметом осуждения и гонения в пределах общечеловеческих отношений, то при бреде воздействия происходит необычное воздействие на тело больного (бред физического воздействия) или внедрение в самые интимные стороны его психики, личности (чувства, мысли, волю) посторонней воли и мыслей. При этом сам больной часто уже не является только объектом различных действий, он принуждается говорить, мыслить, чувствовать и действовать под чужим влиянием. Это свидетельствует о том, что основой бреда воздействия являются более глубокие нарушения личности. Для обозначения особого происхождения разного рода влияний и сил, действию которых подвергаются больные и для характеристики которых они иногда не находят необходимых языковых выражений, пациенты нередко придумывают новые термины, вводя в свою речь неологизмы; эти неологизмы специально ими изобретаются, иногда больные пользуются для этого материалом слуховых галлюцинаций.

    Так, один из пациентов В. Х. Кандинского находился под влиянием «токистов» корпус тайных агентов), творивших над ним свои «упражнения» и входивших с ним в "токистическую связь». Один из пациентов В. П. Остова находился под влиянием "гипна», который он строго отличал от гипноза. Другой больной, доказывавший свое "знатное» происхождение, называл своих родителей «радетелями», желая обозначить, что это были только заботившиеся о нем с детства люди. Больной, обнаруживавший бредовую переоценку собственной личности, придумал для себя название "кутек» — человек, облеченный государственной властью — «государственный кутек». Термин «кутек» он производил от латинского глагола «кватио» (трясу, ударяю, колеблю); «кутек» — человек, облаченный чрезвычайными полномочиями, проживающий всюду по всей стране и заботящийся об охране страны от потрясений и колебаний. Таких «кутьков» в России всего несколько человек; звание «кутька», по его мнению, наследственное, отец его был «императорским кутьком».

    Один из существенных вопросов в отношении бреда физического воздействия заключается в том, отражает ли бред истинные патологические ощущения или представляет собой только бредовые переживания. Многие считают, что при этом существуют галлюцинации общего чувства, или парестезии. С. С. Корсаков с присущей ему проницательностью подчеркивал реальный характер этих ощущений. Л. M. Попов (1897) говорил об иллюзорных восприятиях, лежащих в основе таких бредовых идей. Французские психиатры при описании таких случаев употребляют термин «сенестопатии», введенный Э. Дюпре и А. Камю (1907); они считают их, в отличие от бреда, реальными ощущениями, аномалией общей чувствительности (синестезии). Вместе с тем они относят к сенестопатиям и такие симптомы, как тоска, чувство пустоты и т. п., что делает понятие «сенестопатии» в подобном смысле несколько неопределенным. Существующее разнообразие в понимании данного феномена связано с большим разбросом переживаний самих больных. Большинство утверждений больных о физическом воздействии на них "вытягивают желудок», «электризуют половые органы», «чертят полосы на теле» и т. п.), которого на самом деле нет, являются ложными суждениями, не поддающимися коррекции, т. е. подпадают под категорию бреда, который обозначается как параноидный бред (параноидный синдром).

    Парафренный бред — фантастический бред величия с бредовой деперсонализацией, идеями преследования и воздействия, психического автоматизма при наличии гипоманиакального или эйфорического оттенка настроения.

    Этот тип бреда характеризуется рядом особых черт. У больных прежде всего отмечаются бредовые идеи величия, наличие постоянных конфабуляций, бредового фантазирования, ретроспективных интерпретаций. Подобного рода состояния возникают чаще всего после паранойяльного или параноидного (с бредом воздействия) этапов развития болезни. Бредовый синдром при этом трансформируется, принимая широкий размах (мегаломания) и фантастическую, необычайно неправдоподобную окраску в противоположность рассмотренным вариантам паранойяльного и параноидного бреда. В ряде случаев на фоне обычного развития бреда преследования и воздействия (параноидный синдром) может возникнуть внезапная вспышка парафренного бреда. Иногда подобный бред развивается остро и внезапно вне связи с предшествующими этапами развития бреда.

    Приведем два наблюдения E. H. Каменевой (1957) из клиники шизофрении.

    «Больной Л., 30 лет. Первый приступ шизофрении перенес в 28 лет. При этом имели место слуховые галлюцинации угрожающего характера, идеи отношения и преследования. Затем поправился и работал. Через два года наступило обострение — стал снова замечать преследование, слышал голоса, которые то угрожали ему, то возвеличивали, говорили, что он "большой человек". Видел машины, троллейбусы, людей, которые провожали его как необычного, "большого человека". В больнице, куда он вскоре поступил, слышит голоса, замечает особое отношение к нему больных, воздействие на него, особую речь. Обычной речи в этом состоянии больной не понимает, чувствует какую-то рассеянность в мыслях. Замечает, что временами им овладевает какое-то особое воображение "не по образованию" — как будто он гений, может перевернуть весь мир, он один будет существовать для всего мира и т. п. Говоря о своих переживаниях, он как будто понимает, что все это бессмысленно. Кажется, что за дверью над ним смеются. После лечения инсулиновыми комами бредовые идеи исчезли, стал критичен к себе, выписан на работу.

    Больная В., 33 года, инженер. Заболевание развилось год назад. Стала хуже усваивать читаемое, была как во сне, ощущала на себе влияние какой-то силы, несколько месяцев тому назад, просыпаясь по ночам, ощущала себя "особенным человеком", большой актрисой, Богородицей или Орлеанской девой, что ей дано "большое предназначение". По утрам к этим мыслям относилась с критикой. Считала их результатом гипноза. Затем развился бред особой миссии».

    Что касается структуры парафренического бреда, то известна классификация Э. Крепелина, выделявшего систематизированную, конфабуляторную, экспансивную и фантастическую парафрению. На практике в каждом парафреническом бредовом синдроме можно найти различные элементы параноидного синдрома.

    Ипохондрический бред. Этот вид бреда выражается в убежденности больного, что он страдает тяжелой, часто, по его мнению, неизлечимой болезнью, от которой он может быстро умереть. Довольно часто у больных без достаточного повода, вопреки данным анализов, развивается убеждение в сифилитическом заражении, наличии признаков СПИДа, раковой опухоли, тяжелого заболевания сердца и сосудов (инфаркт, инсульт). Такие больные постоянно обследуются, но данные все новых и новых анализов не убеждают их в отсутствии болезни, они переходят из одной клиники в другую, часто прибегают к самолечению различными «нетрадиционными» методами или изобретают свою собственную систему оздоровления, которая поражает нелепостью, иногда грубостью и тяжестью своих «лечебных» процедур.

    У большинства подобных больных отмечается тесная спаянность бредовых ипохондрических идей с особыми ощущениями в теле, которые они описывают примерно в следующих общих выражениях: «сохну», «тлею», «гнию», «весь организм атрофируется, отмирает»; иногда описываемые изменения локализуются преимущественно в желудке, в других случаях — в печени или кишечнике, но все телесное расстройство, даже там, где оно зависит, в представлении больного, от одного какого-либо органа, является общим, «поражает все тело», вызывая в нем «злокачественные изменения», приводящие организм «к гибели». Характер телесных ощущений больные редко описывают ясно и точно. Иногда они говорят при этом, что испытывают во всем теле холод, слабость и др. Ощущение «слабости» у многих укрепляет убежденность в прогрессировании болезни и необратимом ее характере. Клиническое наблюдение такого рода приводит Э. Блейлер (1920).

    «Крестьянская девушка, очень дельная, по умственному и физическому развитию выше среднего уровня, по причинам внешнего свойства не получила должного образования. Отец и дед в течение длительного времени страдали "желудочными схватками". Больная была очень хорошей работницей, ей поручали трудные дела, а также счетоводство. Жила она у брата. Представлялись случаи выйти замуж, но она от этого систематически отказывалась: "трудно решиться, боюсь брака". Имела несколько близких подруг, даже в больнице она сочинила стихи "подруге", в которых проступал гомосексуальный элемент. Когда ей было 47 лет, умер брат. После этого стала чувствовать себя "переутомленной", жаловалась на желудок, должна была из-за этого бросить работу. Ходила от одного врача к другому, ей ставили всевозможные диагнозы: "вялость желудка и кишечника", "мембранозный колит", "желчная колика", "уплотнение печени", "подвижная почка", в дальнейшем находили истерию. Лекарства, которые она принимала, "стали для нее ядом", как она думала. Извела на всевозможные виды лечения (электризация, массажи и др.) все свое состояние, так что вынуждена была прибегнуть к благотворительности. В конце концов поступила в психиатрическую клинику Э. Блейлера. Физически для своих 54 лет была очень крепка, имела цветущий вид. Жаловалась на вялость кишок, "застой всех секретов": матка у нее увеличена, давит на кишки, содержимое которых уже гниет, боли у нее ужасные, клапанов сердца "совсем не стало" и т. п.

    Лечение игнорированием и отвлечением в течение шести лет, которые она провела в клинике, дало тот результат, что она опять стала ежедневно работать и обычно не требовала никакого лечения. При этом она все же оговаривала, что врачи в ее болезни ничего не понимают. Стоит заговорить с ней о ее болезни, как она начинает жаловаться на свои страдания и выражает недовольство лечением. Однако тут же может перейти в дружески-эротическое настроение. Например, лежит полумертвая от боли, стоит ее пригласить танцевать, как будет плясать до упаду. Во время разговора о болезни у нее часто определенно параноидный взгляд и резко выраженный симптом Веррагута. И тот и другой проходят от лечения. Один раз она уговорила дать ей слабительное, утверждая, что не имела стула. Несмотря на обильные ежедневные послабления, стояла на своем, немного похудела и жаловалась все это время, как никогда. Однажды не вернулась с прогулки и осталась у родных. По мнению Э. Блейлера, случай отличается от истерии — полное равнодушие больной ко всему, что вне ее болезни, и даже к самой болезни, если не дать ей возможности говорить об этом. В отделении живёт аутистически, ничем не выделяясь среди других больных шизофренией. Ее ипохондрические бредовые идеи слишком глупы для истерии».

    Своеобразную разновидность ипохондрического бреда представляют больные с бредом «внутренней зоопатии» (Ж. Дюпре и А. Леви), при котором у больного имеется убеждение в наличии в его теле какого-нибудь животного. Эти клинические картины, которые описываются также под названием бреда одержимости, относятся к общей форме ипохондрического бреда в качестве его разновидности. В связи с наличием разнообразных ощущений при этом виде бреда В. А. Гиляровский говорит о «катестезическом» типе бреда.

    Ипохондрический бред был описан С. С. Корсаковым (1907) как «паранойя невралгика парестетика». Однако вопрос об ипохондрических бредовых расстройствах, как писал Д. Д. Федотов, разрабатывался русскими врачами и ранее, начиная с XVIII века (А. Т. Болотов, З. И. Кибальчич, П. П. Богородицкий).

    Бред ревности. Данный вариант бредового расстройства относят к одному из видов бреда преследования и отношения. Иногда его называют бредом супружеской неверности. Основное недоверие к супруге (супругу), что выступает на передний план, обычно возникает на фоне бредовой настороженности, подозрительности. Поведение супруги (супруга) якобы свидетельствует о ее (его) «замешательстве» после позднего прихода с работы, что, «по-видимому», связано с задержкой на свидании. Больные начинают пристально следить за малейшими переменами в настроении и состоянии супруги (супруга), относя это к влиянию «любовника». Многие из таких пациентов начинают проверять личные вещи жены (мужа), интимные предметы туалета, выискивая различные «подозрительные пятна», «чужие запахи» и т. д. Они отмечают порой охлаждение супруги (супруга) в отношении интимной близости, устраивают «разоблачительные» сцены, что, конечно, служит поводом для непонимания и раздоров. Постепенно система «доказательств» неверности жены (мужа) становится все более и более сложной, начинается «слежка», больные устраивают скандалы на работе у супруги (супруга), обвиняя конкретных людей в связях с женой (мужем) на основании вымышленных и нелепых «фактов». В настоящее время такие пациенты прибегают к помощи частных сыскных агентств, вступают в конфликтные отношения с агентами, которые, по их мнению, специально затягивают дело, так как их «перекупили» и т. д. Поведение становится все более бредовым, нелепым, что со всей очевидностью свидетельствует о дальнейшем прогрессировании бреда. Иногда у подобных больных возникают подозрения в том, что жена (муж) собирается их отравить, чтобы остаться с любовником (любовницей), завладеть имуществом. Диагностика такого бреда, особенно на ранних стадиях развития, бывает очень затруднительной.

    «Любовный» бред очень близок к бреду ревности. В центре его наблюдается переживание любви к определенному лицу с бредовой убежденностью во взаимности чувства. Г. Клерамбо (1925) описал подобный вид бреда как эротоманический (синдром Г, Клерамбо). В своем развитии этот бред проходит ряд стадий — оптимистическую, когда любовь становится доминантой и больной уверен во взаимности чувств, что наполняет его радостью и вдохновением, пессимистическую, когда появляются отвращение, враждебность, необоснованные обвинения в адрес любимого, и, наконец, стадию ненависти с угрозами в адрес еще недавно «любимого» человека (больные устраивают скандалы, пишут анонимные письма и т. д.). Примером может служить следующее клиническое наблюдение.

    «Больная К., 46 лет. Ее отец в 60-летнем возрасте отравился, по характеру был властный, решительный. Матери больная не помнит. Сама больная с детства замкнутая, "прибитая", со склонностью к пессимизму, росла в тяжелых условиях. В школе подруг не имела, любила фантазировать, была религиозна. Имела хороший голос, "болезненно" любила пение, с напряжением ждала уроков пения. Уже в первом классе выступала на концертах. В 18 лет сорвала голос. Это подействовало тяжело, "готова была на все". После окончания школы на "отлично" училась на агрономическом факультете, который также закончила. Два года училась также в консерватории по классу вокала. Последние годы работала не по специальности. Месячные с 13 лет, в 18 лет вышла замуж. Семейная жизнь не удовлетворяла, к мужу была холодна, "не сошлись характерами", половая жизнь ее тяготила. Имеет сына 19 лет, к которому очень привязана. В 38 лет переехала в Москву. Услышала вскоре по радио голос неизвестного певца Л., голос показался очень задушевным, глубоким, решила, что поет очень хороший человек. Того же мнения был и ее сын, учившийся тогда в драматической студии. Стала вместе с сыном посещать все концерты и оперы с участием этого певца, потом начала писать ему общего характера письма с сыном, три раза получала ответы. Стала считать его самым близким и родным человеком — "роднее мужа". Ей казалось, что часто по вечерам он поет именно так, как она указывала ему в письмах; начала слышать его пение на работе, дома по ночам в постели, когда в действительности этого не могло быть никак. Около года назад (до поступления в клинику П. Б. Ганнушкина) поняла, что любит его как мужчину, перестала жить с мужем. Появилась убежденность, что и он ее любит, хотя убеждала себя, что она не молода и не интересна, но эти сомнения держались недолго. Перестала работать, так как была уверена, что он этого хочет. Полагала, что он руководит всеми ее поступками, что у нее не стало своей воли. В то же время казалось, что все знают о ее любви, намекают на это, смеются над ней, показывают на нее. Объективные сведения, со слов мужа, совпадают с сообщениями больной».

    Интересный случай подобного рода с развитием любовного бреда приводит В. Маньян.

    «Больной, 32 лет, по профессии портной, во время отсутствия своей семьи стал часто посещать оперу. Однажды во время представления он замечает, что примадонна будто бы обращает на него особое внимание, певица то и дело бросает взгляды в его сторону. Он в волнении возвращается домой, проводит бессонную ночь и в следующие дни продолжает посещать театр, занимая там одно и то же место и все более убеждаясь, что он замечен примадонной. Она прижимает руки к сердцу и посылает ему воздушные поцелуи, улыбки и взгляды. Он отвечает ей тем же; она продолжает улыбаться. Наконец, он узнает, что певица уезжает на гастроли в Гамбург. Он объясняет себе это желанием увлечь его за собой, "но, — говорит он, — я устоял и не поехал". Она снова возвращается в Париж и держит себя в театре по-прежнему. Затем она уезжает в Ниццу. На этот раз колебаться нечего — он следует за ней. Немедленно по прибытии он отправляется к ней на квартиру, где его встречает мать актрисы, объясняющая, что дочь никого не принимает. Сконфуженный, он бормочет несколько слов в извинение и через неделю возвращается домой, огорченный и опасающийся, не скомпрометировал ли, он влюбленную в него певицу. Вскоре после того она возвращается в Париж раньше, чем было объявлено в афишах, он понял: она поторопилась с возвращением потому, что стосковалась о нем. Словом, больной толкует таким образом все поступки певицы. Он снова посещает оперу и более чем когда-нибудь убеждается в любви примадонны к нему. В окне картинного магазина ему попадается ее портрет в роли Миньоны, на котором она изображена плачущей. Кто же причина ее слез, если не он? Он поджидает ее при выходе из театра или около ее квартиры, чтобы видеть ее, когда она выходит из кареты, или, по крайней мере, видеть ее тень на занавесках ее окна. По приезде его семьи ему приходится пропустить два спектакля; являясь на третий, он читает, что любимая певица петь не может по нездоровью. Понятно: она не в состоянии продолжать, потому что не видела его на двух представлениях. На следующий день он снова идет в театр; она поет еще более обворожительная, еще более влюбленная в него, чем прежде. "Ясно, — говорит он, — она не может более обходиться без меня". По окончании спектакля он бежит к ее подъезду. Как только экипаж подан, он бросается к нему, чтобы передать письмо, но полицейский останавливает его, арестовывает, и при обыске у него находят заряженный револьвер. Он объясняет с очевидной искренностью, что револьвер нужен ему потому, что приходится поздно возвращаться из театра, и с негодованием отвергает обвинение в покушении на убийство, рассказывая очень подробно все происшедшее, и оканчивает уверением, что певица страстно влюблена в него. На другой день он препровожден в больницу».

    Бред иного (высокого) происхождения сопоставим с бредом величия. У больных, ранее обнаруживавших признаки бреда отношения, преследования, в дальнейшем может происходить усложнение фабулы с возникновением убежденности в «особости» своей личности, необычайных способностях, гениальности, чрезвычайной роли в истории и неограниченных возможностях, что позволяет им править страной, миром, становиться царем, богом и т. д. Обратимся к клиническому наблюдению бреда высокого происхождения.

    «Больной К, 37 лет, в течение двух лет находился в больнице им. Кащенко. Наследственность без патологии. В детстве был тихим, вялым, не вспыльчивым, окончил 6 классов при средних способностях, но очень любил читать книги по разной тематике, больше всего по истории. Интересовался войнами, любил фантазировать. Считал, что родители хуже относятся к нему, чем к другим детям, все делают как будто "нарочно", считают его дураком, унижают. Уходил в себя, сделался застенчивым, неразговорчивым, перестал любить людей, мечтал отличиться на войне, служить при дворе, интересовался жизнью царя и его любовницами. Часто воображал себя героем прочитанных книг. Иногда уже тогда высказывал предположение, что он не сын своего официального отца, так как не похож на него, у него "аристократические склонности", а родители относятся к нему не так, как если бы он был родным сыном. Настроение было грустным, периодически наступала апатия, не хотелось выходить из дома, видеть людей, но периодически испытывал прилив энергии. С 25-летнего возраста стал религиозным, думал уйти в монастырь, подальше от людей. В то же время любил "сильные ощущения". Точные события жизни больного установить трудно, так как он привносит в анамнез бредовые измышления: много странствовал, менял места. По его словам, служил в Уссурийской республике, жил в квартире директора вместе с женой, на которой женился совсем недавно. Вскоре стал замечать, что директор ухаживает за его женой, слышал, как они "перешептываются", ходят с "распухшими от поцелуев губами". По настоянию больного он с женой уехал в Москву По дороге стал слышать какие-то странные разговоры, смех, замечал перемигивания пассажиров. Окружающие делали особые знаки, смеялись над ним, говорили, что его жена ведет себя безобразно, один пассажир сказал, что к ней "стоит вереница мужчин". Сошел с поезда, но там весь город стал "ходить" за женой. Больной возмущался, ругал жену. В конце концов был помещен с психиатрическую больницу, где провел месяц. После этого "начались издевательства". Делали специально так, чтобы он ничего не мог купить. Везде специально устраивали очереди. Чего бы он ни спрашивал в магазине или столовой, этого никогда не оказывалось. Уехал в Москву к сестре, которая и поместила его в клинику. В больнице все казалось странным, непонятным, велись непонятные разговоры. Постепенно, "суммируя все и размышляя", пришел к выводу, что "заточен в больницу как царский сын", что отцом его является Николай 11, а матерью баронесса фон Г., "его любовница". Женой больного, как он "понял" была фрейлина Николая II, которая скрывалась под вымышленной фамилией. Вскоре ему стало понятно, что слова "отдай четыре копейки", которые он слышал в больнице, означают "отдай четыре венца", и это опять подтверждает его мысль о том, что он царский сын. Больной "узнал тайну своего рождения" также и от бога. Доказательством этого является слово "Небо", которое составлено из первых букв следующей фразы: "Николай есть бог-отец". Он стал думать об этом и пришел к убеждению, что если один из царей — бог-отец, то кто-нибудь из предков или потомков такого государя должен быть богом-сыном или богом — духом святым. Николай I был богом-отцом, его преемник Александр (по убеждению больного) был богом-сыном, Николай II снова бог-отец, а больной, которого зовут Александр, является его сыном. В прошлом он был на земле в лице Александра I, после его смерти управлял Вселенной на небе, пока не пришла очередь снова родиться и управлять Землей.

    Больным себя не считает, ни на что не жалуется, по собственной инициативе в беседу не вступает. Говорит, что чувствует себя хорошо. Высказывает бредовые идеи с характером величия и преследования, описанные ранее. Считает себя царским сыном и вместе с тем сыном божьим, "Мессией". Он может спасти и уничтожить мир. После его смерти вместо солнца будет висеть красный фонарь, и тогда перестанут говорить "белый свет", а будут говорить "красный свет". Галлюцинации отрицает, но сообщает, что по "невидимому телефону" грозят убить его "крысами". Бред больного носит стойкий характер, не поддается коррекции, не редуцируется под воздействием лекарственных средств».

    Как видно из истории болезни, дебют заболевания приходится на юношеский возраст, экзацербация началась в возрасте 36 лет с проявления бреда отношения и бреда ревности. В дальнейшем складывается бредовая система с бредом величия (бред высокого происхождения), опирающаяся на иносказательное понимание обыденных слов, явлений и фактов при формально-словесном их сопоставлении и наличии ложных воспоминаний, относящихся к юности.

    В некоторых случаях бред преследования в той или иной форме комбинируется с бредом самообвинения, самоуничижения, при этом преобладает тоскливое настроение. Больным кажется, что они очень дурные, ничтожные люди, их жизнь состояла из ошибок, они привели на край гибели себя и своих близких, заслужили всеобщее презрение и достойны смерти. У некоторых больных преобладают идеи греховности. Иногда идеи уничижения, обнищания распространяются и на все окружающее: все погибло, разрушено, ничего нет (нигилистический бред, бред отрицания, синдром Котара).

    В случае бреда богатства больные говорят о своих необыкновенных заработках, миллионах и даже миллиардах, о наличии большого количества золота, драгоценных камней, которые им принадлежат. У них бесчисленное количество магазинов, различных торговых, промышленных предприятий. Они имеют огромное количество ценных бумаг, им принадлежат крупные банки, компании, синдикаты. Они заключают немыслимые по выгоде сделки с самыми крупными «воротилами» бизнеса, скупают в огромных количествах разнообразную недвижимость, на них работают тысячи рабочих и служащих, им все завидуют, ими восхищаются, они являются наследниками крупных капиталов и т. д.

    Иногда на первый план выступает фантастическая переоценка своей физической силы, здоровья; больные заявляют, что могут поднимать невероятные тяжести, они будут жить сотни лет, в состоянии оплодотворить огромное количество женщин, у них десятки и сотни детей.

    Бред открытий и изобретений (реформаторский бред) чаще всего включается в сложную клиническую картину с большим количеством разнообразных симптомов, но иногда выдвигается на первый план и составляет особую, самостоятельную форму. Больные утверждают, что они изобрели совершенно новые, невероятные машины и приборы, им доступен «секрет вечного двигателя», который разработан в особой, часто причудливой форме. Они знают секрет бессмертия, изобрели особые, уникальные химические составы, мази, растворы. Они могут заменять кровь новыми, только им известными веществами, полученными в результате опытов на животных, птицах и т. д. Многие из них «владеют» секретами улучшения человека путем особого воздействия электричеством, магнитом, гипнозом. Эти «открытия» и «изобретения» больные чрезвычайно настойчиво, не считаясь ни с чем, пытаются внедрить в производство, добиваются патентов на свои открытия, ведут борьбу против специалистов и чиновников, закрывающих им путь к реализации реформаторских идей.

    В развитии бредовых расстройств наблюдается достаточно характерная динамика, заключающаяся в усложнении бреда, постепенном перерастании, например, идей отношения, преследования, которые принимают систематический паранойяльный характер, в более масштабный бред с включением идей воздействия и психических автоматизмов — идеаторных, моторных, сенестопатических, псевдогаллюцинаторных расстройств; все это образует параноидный бред, или параноидный синдром. На более поздних, заключительных этапах развития бреда формируется парафренный бред, в центре которого — идеи преследования, отношения, воздействия, а также бредовая оценка собственной личности с перевоплощением в великих людей, божественных служителей, самого бога, царя, владыку мира, всей Вселенной при наличии горделивого настроения, утраты критического осмысления происходящего вокруг, грубых нарушений поведения. Как уже отмечалось, Э. Крепелин выделял варианты систематизированной парафрении: фантастической, экспансивной и конфабуляторной парафрении. В ряде случаев все эти компоненты сочетаются в различных пропорциях в структуре парафренного бреда, который чрезвычайно ярок, выразителен и крайне нелеп.

    Наличие бредовых идей — несомненный признак психического расстройства, психоза. Очень часто бредовые идеи занимают центральное место в психике больных, определяя так называемое бредовое поведение. При этом больные, спасаясь от преследователей, часто переезжают с места на место («бредовые мигранты»), в других случаях они сами начинают преследовать своих преследователей («преследуемые преследователи»). Больные могут диссимулировать свои бредовые идеи, в особенности при высоком интеллекте, что делает их опасными для окружающих, особенно для тех, кто «вплетается в структуру бреда». Отмечаются и случаи «индуцированного бреда» в пределах одной семьи, где имеется «индуктор» бреда и внушаемые «реципиенты» (дочь, сын, брат). Довольно часто бредовые симптомы сочетаются с галлюцинациями, тогда речь идет о галлюцинаторно-параноидном синдроме.

    Чувственный (образный) бред — это вторичный бред. Он, в отличие от интерпретативного бреда, развивается как более сложный симптомокомплекс, в структуре которого значительное место занимают аффективные, галлюцинаторные расстройства. Этот вид бреда принимает наглядно- образный характер. При нем нет последовательно развивающейся системы бредовых доказательств и интерпретаций. В структуре и содержании бреда преобладают образные представления, соответствующие доминирующему аффекту — депрессии или мании.

    На ранних этапах развития чувственного бреда во многих случаях возникают состояния с подавленностью, тревогой неопределенного характера, предчувствием чего-то угрожающего, непредсказуемого, опасного. Это определяется как «бредовое настроение». В дальнейшем появляются признаки растерянности с аффектом недоумения, больные не понимают, что вокруг них происходит, при этом обнаруживается либо двигательное беспокойство, либо заторможенность, вопросительный характер речи: «Где я?», «Кто это?», «Почему это?» и т. п. Окружающих их незнакомых людей больные принимают за родных и знакомых (симптом положительного двойника) и, наоборот, знакомых и близких считают незнакомыми (симптом отрицательного двойника, симптом Капгра). Образы знакомых и незнакомых могут часто меняться в короткие промежутки времени (симптом Фреголи). В дальнейшем развивается бред инсценировки, интерметаморфозы, когда больные «видят», что на их глазах «разыгрывается какой-то спектакль», окружающее наполняется каким-то особым смыслом, принимает характер «особого значения». Бред все более принимает характер наглядности, в нем преобладают чувственность, образные представления, воображения, грезы и фантазии. Бредовые представления при этом часто становятся фрагментарными, в отличие от первичного бреда здесь нет активной переработки фабулы бредового содержания, при наплыве бредовых переживаний в сознании мелькают различные образы (A. B. Снежневский, 1983).

    Часто содержанием бредовых фантазий служат события глобального масштаба, борьба двух противоположных лагерей, разных сил, партий. Подобные картины чувственного бреда называют антагонистическим, или манихейским бредом (В. Маньян, 1897). Подобное обозначение обусловлено религиозно-философским учением «манихеизма» («манихейства»), в соответствии с которым в мире постоянно идет борьба противоположных начал: света и тьмы, добра и зла и т. д. При развитии манихейского бреда часто наблюдается экстатический оттенок настроения. В отдельных случаях больные утверждают, что им уготовано бессмертие, они существуют уже тысячи лет, что характеризует экспансивный чувственный бред. К чувственному бреду фантастического содержания относят бред метаморфозы, превращения в другое существо (термин «ликантропия», использовавшийся ранее, встречается в отдельных случаях и в настоящее время), бред одержимости (вселение другого существа, вселение бесов, что тоже стало встречаться в содержании бреда в наши дни), бред воздействия.

    Разновидностью образного чувственного бреда является также аффективный бред, возникающий всегда вместе с эмоциональными расстройствами (депрессивным, маниакальным аффектом). При депрессивном аффекте наблюдается бред самообвинения, греховности, бред осуждения, бред гибели («бред жизни»).

    Так, один из больных утверждал, что он уже не живет, у него не работает сердце, оно остановилось, хотя объективные данные не подтверждали болезнь сердца. Однако в один из дней врач, уходя с работы, услышал крики о помощи других больных. Вернувшись в палату, он застал описанного больного мертвым. Вызванная бригада реанимации констатировала смерть, причем, когда реаниматолог узнал о высказываниях больного, то заявил, что спасти его было невозможно. Некоторые больные заявляют, что у них сгнили все внутренности, не работает печень, легкие, за свои «преступления» они будут мучиться сотни лет (бред громадности, бред Котара).

    При маниакальном аффекте возникают бредовые идеи величия (идеи собственной значительности, превосходства, исключительной одаренности, необычайной физической силы) и т. п.

    Клиническим примером развития аффективно-бредовых расстройств при шизофрении (маниакально-бредовых и депрессивно-параноидных) может служить наблюдение, которое приводит Б. Д. Цыганков (1979) при изучении метода одномоментной отмены препаратов для лечения труднокурабельных форм болезни.

    «Больной С.М., 1940 г. р. Родился в сельской местности в многодетной семье рабочих. Наследственность психическими заболеваниями не отягощена. Мать и отец по характеру добрые, веселые, общительные, любящие детей. Родился в срок от нормально протекающей беременности, роды без осложнений. В дошкольные годы воспитывался вместе с братом и сестрами. Атмосфера в семье была дружная. Перенес рахит в возрасте одного года, воспаление легких, детские инфекции без осложнений. Во время Великой Отечественной войны вся семья была в окружении, голодала. В развитии от сверстников не отставал. По характеру был ласковый, общительный, послушный.

    В 1947 году семья переехала в Москву, в этом же году в возрасте 7 лет больной пошел в школу. До 4-го класса учился отлично, добросовестно готовился к занятиям. Большую часть времени проводил дома. По характеру был тихий, малообщительный, смущался в новой обстановке среди малознакомых людей. Начиная с 5-го класса стал изменяться по характеру, стал более общительным, появилось много друзей; пользуясь тем, что родители из-за своей занятости не могли уделять ему достаточно внимания, время проводил вне дома. Часто стал прогуливать занятия, на уроках был дерзок с учителями, нарушал дисциплину. С родителями оставался сдержанным, послушным, старался всегда оправдаться перед ними. Классы не дублировал. В школьные годы часто болел ангиной, в 14-летнем возрасте перенес тонзилэктомию. В 7-8-м классах увлекся спортом, имел спортивные разряды. После окончания 8 классов в 1956 году в возрасте 15 лет по настоянию родственников- медиков поступил в медицинское училище. Программу усваивал легко, быстро подружился с товарищами по группе, однако интереса к учебе не испытывал, больше тянуло к технике, в свободное время помогал знакомым в ремонте автомобилей. На занятиях по анатомии испытывал отвращение, чувство брезгливости. Некоторое время мясная пища ассоциировалась с трупами, в связи с чем не ел ее. После полугода учебы прекратил посещать занятия в училище. Связался с ребятами, которые, как и он, нигде не работали и не учились. Вместе с ними спекулировал пластинками, на вырученные деньги выпивал, дома не ночевал. Легко вступал в связь с малознакомыми женщинами. Настроение было несколько повышенным, все казалось ему в радужном свете. Почти не обращал внимания на переживания родителей. Несколько раз задерживался милицией. Только под угрозой выселения из Москвы прекратил общаться с компанией спекулянтов и опять-таки по настоянию родных, поступил в электромеханический техникум на вечерний факультет и одновременно учеником слесаря на «Автосервис». Настроение было ровным, тем не менее желания учиться в техникуме не было, почти не посещал занятий. Работал с тем же интересом, вместе с сослуживцами стал почти ежедневно выпивать до 700 мл водки, алкоголь переносил легко, тяжелых форм опьянения не было. В состоянии опьянения оставался спокойным, старался держаться так, чтобы этого не было заметно окружающим. По утрам никогда не опохмелялся. По характеру оставался общительным, время любил проводить в кругу друзей, легко находил контакт с людьми.

    В 1958 году самовольно в состоянии опьянения поехал на машине начальника в магазин за водкой, после чего был уволен со станции, но сожаления не испытывал.

    В течение года работал на станции «Скорой помощи» автослесарем, а в 1959году в возрасте 18 лет был призван в ряды CA. Учился в полковой школе по подготовке командиров. В армии быстро освоился. Нашел контакт с товарищами и командирами, однако то, что была повышенная служебная нагрузка, не нравилось, искал "легкую работу". После семи месяцев службы, находясь в увольнении, решил остаться у знакомой женщины до трех суток, так как знал, что по военному законодательству за это серьезного наказания быть не может. После возвращения в часть был наказан: помещен на гауптвахту на 25 суток и переведен в караульную роту той же части. Служить стало легче, так как не было такой нагрузки и контроля, как в полковой школе. Почти через день ходил в "самоволки" и выпивал, однако все тщательно продумывал и взысканий больше не имел.

    На третьем году службы появились бессонница, головная боль, собрался в санчасть и был переведен в госпиталь г. Хлебниково. С диагнозом нейродистрофии по гипертоническому типу был комиссован из армии. После возвращения домой работал автослесарем, а затем, после окончания автокурсов, — шофером такси. Продолжал выпивать, часто встречался с друзьями детства. В 1967 году в возрасте 27 лет в состоянии опьянения ограбил одного пьяного пассажира, с которым вместе выпивал в такси. Раскаяния не испытывал. Думал, что его не смогут найти, однако через 2, 5 месяца был найден и осужден на 5 лет строгого режима. Наказание отбывал в Тульской области. В лагере быстро установил контакт с заключенными и администрацией, со многими подружился. Занимался общественной работой, был редактором местной газеты. Летом 1970 года, в возрасте 30 лет, остро, в течение одного дня, возникло состояние, когда стало казаться, что наделен особыми способностями влиять на людей, читать их мысли; настроение было повышенным, был деятельным, отдавал различные приказания окружающим, во все вмешивался, ощущал, что от солнца к нему поступает энергия, дающая силу влиять на людей. Для получения "солнечного заряда" часто выходил из помещения, смотрел на солнце. "Внутри головы" появились мужские "голоса", которые хвалили его, называли великим, могущественным человеком, руководили его действиями. В таком состоянии был помещен в изолятор, ночь не спал, а утром появилось ощущение, что летит на космическом корабле, видел с высоты полета Землю, а в дальнейшем — почести, оказываемые ему на Земле. Через день состояние сменилось ощущением, что он — Рихард Зорге и находится в плену у японцев, что его ожидают пытки и смерть, в отражении света на решетках видел цифровой код, считал, что это ему передает информацию своя разведка, сообщая, как себя вести. При этом настроение сменилось пониженным, с чувством страха и тревоги. Все окружающие казались врагами, замечал враждебное отношение по их жестам и взглядам.

    После судебно-психиатрической экспертизы от 29 апреля 1970 года был направлен на лечение в Рыбинскую специальную психиатрическую больницу. Находился там в течение четырех месяцев. Лечился аминазином, доз не помнит. В результате лечения поведение стало упорядоченным, стал тяготиться пребыванием в больнице, был ориентирован, с формальной критикой относился к своей болезни, настроение, однако, оставалось сниженным, было ощущение, что "мыслей в голове стало мало", что "трудно соображать", "внутри головы" оставались голоса комментирующего, иногда осуждающего характера, однако их стало меньше, и они не так явственно звучали.

    23 декабря был выписан из больницы обратно в лагерь, однако в поезде по дороге усилились "голоса", которые осуждали больного, руководили им, под влиянием "голосов" отказывался от пищи, чистил отхожие места. По выражению лиц людей, по их поведению считал, что сейчас идет война, винил себя за военные поражения, считал, что совершил массу преступлений, которые еще не раскрыты и за которые надо понести наказание. Настроение было подавленным. Сразу же с поезда был помещен в санчасть лагеря, где находился в течение трех месяцев; чем лечился, не знает. Приехавших к нему на свидание родственников принимал за переодетых врагов, а предлагаемую ему пищу считал отравленной. Под влиянием "голосов" совершил попытку суицида: прыгнул со второго яруса кроватей головой вниз на цементный пол. Сознание не терял, тошноты, рвоты не было, рассек только мягкие ткани черепа. После этого был вновь помещен в Рыбинскую психиатрическую больницу, где снова лечился аминазином в течение двух месяцев, состояние почти не изменялось, отмечался побочный нейролептический эффект (неусидчивость, скованность, подергивание в конечностях). Был освобожден от наказания и переведен в 15-ю психиатрическую больницу Москвы для дальнейшего лечения. В течение полутора месяцев, с 8 мая по 26 июня 1971 года, лечился трифтазином (45 мг), тизерцином (75 мг), ромпаркином (18 мг), аминазином (75 мг внутримышечно). В процессе терапии настроение стало несколько повышенным, однако продолжал слышать "голоса" "внутри головы", но содержание их сменилось на поощряющее, хвалебное. После выписки перестал приходить домой, время проводил в выпивках со старшими друзьями, иногда со случайными людьми, с которыми легко заводил знакомство, вступал в связь с малознакомыми женщинами, настроение было хорошим. Назначенных поддерживающих лекарств не принимал. Через месяц настроение резко изменилось на пониженное, обвинял себя в прошлых преступлениях, считал, что его должны снова забрать в лагерь, что его ждет наказание, не выходил из дома, ждал, когда за ним придут. Под влиянием "голосов", которые убеждали, что еда отравлена, отказывался от пищи. Лечился амбулаторно гипнозом и какими-то инъекциями, таблетками (французскими), названия не знает. Состояние несколько улучшилось, однако через месяц для завершения лечения был помещен в 12-ю психиатрическую больницу, где в течение двух месяцев (с ноября 1971 по январь 1972 года) лечился витаминотерапией, физиотерапией, гипнозом. Постепенно психопатологическая симптоматика в значительной мере редуцировалась, с частичной критикой стал относиться к своему заболеванию, настроение сменилось повышенным, тематика "голосов" изменилась на ободряющую, восхваляющую, при этом появились реальные трудовые установки.

    В январе 1972 года устроился на работу слесарем в Институт скорой помощи им. Н. В. Склифосовского, а затем перешел в шоферы. Настроение оставалось несколько повышенным, легко справлялся с работой, легко вступал в контакт с окружающими. Иногда под влиянием "голосов" ощущал себя могущественным, великим человеком, замечал, что ему все машины уступают дорогу. Через четыре месяца после выписки из больницы, в апреле 1972 года, после конфликта на работе изменились настроение и содержание "голосов". Винил себя за совершенные преступления, считал себя недостойным хорошего отношения. Сам обратился в милицию с просьбой о наказании и был помещен в 15-ю психиатрическую больницу. В течение двух месяцев, с 5мая по 1 июля 1972 года, лечился тизерцином (100мг), триптизолом (250мг), галоперидолом (15 мг), френолоном (20 мг), элениумом (30мг), ромпаркином (20 мг). Отделение принимал за тюрьму, отказывался от еды, был заторможен, считал себя никчемным человеком, преступником. Через месяц лечения значительно редуцировалась психопатологическая симптоматика, однако оставался вялым, быстро утомлялся, сон был нарушен, аппетит снижен, оставались "голоса". Была оформлена третья группа инвалидности. С работой справлялся с трудом. Лекарств не принимал. Сошелся с женщиной (душевнобольной), к которой относится холодно, брак не регистрирует, однако не расстается, так как она его принимает, заботится о нем. С родителями и сестрами поддерживает всегда очень теплые отношения, не потерял контакта с прежними друзьями. Через четыре месяца после последней выписки (с 4 декабря 1972 по 4 января 1973 года) вновь госпитализирован в 15-ю психиатрическую больницу. Данное обострение и последующие по своему состоянию повторяли предыдущий приступ. Лечился инсулином до гипогликемических доз, тизерцином (75 мг), триптизолом (250 мг), галоперидолом (15 мг), френолоном. Как и при предыдущей терапии, рано возникал побочный нейролептический эффект. Выписывался с улучшением, однако оставалась бессонница (засыпал с приемом снотворных), слышались "голоса", иногда при закрытых глазах казалось, что кто-то показывал картинки. Настроение оставалось сниженным, лекарств не принимал. Вернулся к прежней работе, с работой справлялся.

    С сентября 1973 года (через восемь месяцев после последней выписки из больницы) состояние вновь ухудшилось, лечился амбулаторно, с 26 декабря 1973 года по 1 марта 1974 года — в психиатрической больнице № 4 им. П. Б. Ганнушкина. Принимал мажептил (20 мг), амитриптилин (100 мг), тизерцин (100 мг), френолон (10 мг), корректоры. В процессе терапии состояние значительно улучшилось, аффект сменился повышенным, стал деятельней, живей, однако оставались "голоса" и нарушение сна. Лекарств не принимал. Уволился с прежней работы, совершил турпоездку по Средней Азии с женой, с 5 мая поступил на работу автослесарем на ВДНХ. Работал успешно, но после неприятностей на работе настроение вновь сменилось пониженным, и с аналогичной симптоматикой, что и при последнем обострении, был госпитализирован в больницу им. П. Б. Ганнушкина через 5, 5 месяца после последней выписки. Лечился в течение двух месяцев, с 10 июля по 11 сентября 1974 года, трифтазином (40 мг), френолоном (15 мг), тизерцином (15 мг), циклодолом (12 мг), модитеном-депо (25 мг внутримышечно). Выписан со значительной редукцией психопатологической симптоматики, с трудовыми установками.

    На этот раз регулярно получал модитен-депо по 25 мг 1 раз в 20 дней, однако оставался вялым, настроение было сниженным, "голоса" не проходили. Работа не ладилась, и больной уволился. Поступил слесарем на киностудию им. А. М. Горького, однако и там с трудом справлялся с работой. Состояние ухудшилось в феврале 1975 года, и с 14 февраля по 21 апреля 1975 года, через пять месяцев после последней выписки, был вновь госпитализирован в больницу им. П. Б. Ганнушкина. Лечился трифтазином (20 мг внутримышечно), тизерцином (50 мг внутримышечно), барбамилом (0, 6 мг на ночь). После выписки работал на прежнем месте, настроение было ровным, старался не обращать внимания на имеющиеся "голоса", которые часто носили комментирующий характер. Лекарств не принимал. Обострение наступило через шесть месяцев после выписки. С 6 ноября 1975 года по 12 января года лечился в психиатрической больнице им. П. Б. Ганнушкина галоперидолом (15 мг), трифтазином (30 мг), френолоном (10 мг), амитриптилином (150 мг). Выписан с улучшением, но оставался плохой сон, ощущение, что "мыслей в голове мало", "голова, как пустая", был неусидчив, испытывал скованность, оставались и "голоса". Перешел на работу слесарем на копировальную фабрику, где работает по настоящее время. С работой справляется, с сослуживцами нашел общий язык, хорошо ладил, дома были хорошие отношения с женой, несмотря на то, что часто употреблял алкоголь. В марте и начале мая были недельные обострения, которые сами проходили. В момент обострения усиливались "голоса", идеи самообвинения. С июня 1976 года состояние резко ухудшилось, с 14 июля 1976 года вновь лечился в психиатрической больнице № 4 им. П. Б. Ганнушкина мажептилом (30 мг), галоперидолом (45 мг), трифтазином (60 мг), амитриптилином (200 мг), мелипрамином (100 мг), циклодолом (24 мг) при одномоментной отмене психотропных средств, в результате чего произошла инверсия аффекта на повышенный. В течение первых пяти дней в отделении пел песни, вмешивался в дела персонала и больных, в дальнейшем настроение выровнялось, требовал выписки, хотя "голоса" оставались.

    После выписки через три дня с резким обострением был вновь госпитализирован в нашу больницу, где находился с 17 июля по 17 августа 1976 года. После 20 дней терапии трифтазином (до 90 мг), амитриптилином (до 300мг), циклодолом (20 мг) была проведена повторная отмена препаратов, в результате которой на четвертый день отмены значительно редуцировалась психопатологическая симптоматика, требовал выписки, с формальной критикой относился к перенесенному состоянию, высказывал трудовые установки, хотя "голоса" оставались, от поддерживающей терапии отказывался. Был выписан на двенадцатый день отмены препаратов на поддерживающую терапию модитен-депо (по 25 мг 1 раз в 20 дней).

    После выписки вернулся к работе, настроение было несколько повышенным, "голоса" "внутри головы" говорили, что сейчас "коммунизм, все в магазинах бесплатно", под их влиянием взял в ГУМе понравившуюся ему рубашку, не расплатившись. Такое состояние длилось около двух недель и сменилось вновь пониженным настроением, обвинял себя в различных преступлениях, стал злобным по отношению к окружающим, не выходил из комнат, отказывался от еды.

    16 сентября 1976 года был вновь госпитализирован в клинику психофармакологии Московского НИИ психиатрии.

    Психический статус при поступлении. Неохотно пошел на беседу. Лицо мрачное, гипомимичное, движения замедленные. На вопросы отвечал после длительной паузы, не всегда сразу понимал, о чем спрашивают. Ответы краткие, уклончивые. После целенаправленного расспроса удалось выяснить, что его "проверяют". Считал, что его окружают переодетые люди, а не больные. Заявлял, что его "лишили воли", "превратили в животное". "Внутри головы" слышал незнакомые мужские голоса, которые говорили ему чаще неприятные, но иногда и лестные вещи. Настроение было плохое, испытывал тоску и тревогу, вместе с тем свое состояние расценивал как "нормальное". Рассказал, что в течение длительного времени замечал "особое" осуждающее, презрительное и враждебное отношение к себе людей. Винил себя за прошлую жизнь, считал себя ненужным, вредным для общества человеком. При попытке более длительного расспроса озлоблялся или замолкал. В отделении держался обособленно, пассивно подчинялся режиму, подозрительно относился к окружающим.

    С 26 октября была начата терапия введением галоперидола сразу с 30 мг внутримышечно, отказался от приема лекарств, так как считал себя здоровым, был подозрителен и злобен в отношении врача и персонала. Через два дня терапии появился побочный эффект в виде неусидчивости, непоседливости. Учитывая это, был присоединен циклодол. Спустя пять дней от начала терапии дозы препаратов были увеличены до 45 мг галоперидола и 30 мг циклодола, побочный нейролептический эффект усиливался (отмечался симптом "зубчатого колеса", непоседливость — находился в постоянном движении). Был злобен, напряжен, требовал, чтобы его отпустили домой, выкрикивал, что его здесь травят газами, так как задыхается (запаха газа не испытывал). Считал, что находится в плену, в тюрьме у белогвардейцев, что его ждет казнь. Слышал "голоса" внутри головы, которые грозили и предвещали скорую смерть.

    На семнадцатый день от начала терапии препараты были одномоментно отменены, были назначены лазикс по 40 мг внутримышечно 2 раза в день с интервалом 1,5 ч и обильное питье. В течение двух дней оставался возбужденным, злобным, беспрерывно ходил по палате, топтался на месте, выкрикивал стереотипно одни и те же фразы. Заявлял, что он "собака" и все его таким считают. Находясь в постели, беспрерывно перебирал ногами, просил помочь ему успокоиться. На третий день отмены психотропных средств проводилось капельное введение 40 мг лазикса внутривенно на 300 мл изотонического раствора. На четвертый день состояние резко улучшилось, уменьшилась неусидчивость, повысился мышечный тонус. Понял, что был болен, что все ему казалось. Заявил, что впервые за многие годы полностью прошли "голоса" "внутри головы", подробно давал анамнестические сведения, рассказал, что при прежних госпитализациях диссимулировал свое состояние с целью выписки, несмотря на то что "голоса" оставались. Благодарил врача за проведенное лечение. В дальнейшем до десятого дня после отмены психотропных средств вводился лазикс внутримышечно, давалось обильное питье. Каких-либо психопатологических расстройств выявить не удавалось, кроме иногда возникающего ощущения, что мысли в разговоре как-то обрываются. С полной критикой относился к перенесенному состоянию, настроение было ровным, хорошим, в контакте с врачом и персоналом был мягок, охотно помогал в отделении, контактировал с сохранными больными. Тепло отзывался о родственниках, встречался с ними, высказывал реальные установки на будущее. Соглашался на проведение дополнительных профилактических мероприятий для закрепления терапевтического эффекта. На пятнадцатый день с момента отмены психотропных средств был присоединен литий в дозе 1800мг/сут (концентрация в крови через неделю 0,75 мэкв/л). Катамнестическое обследование спустя год. После выписки вернулся на прежнюю работу. С работой справляется, добросовестно относится к своим обязанностям. Первые полгода на работе был повышенно активен, стремился доказать, что он отличный работник, так как в связи с частыми стационированиями за последние годы начальство неоднократно предлагало ему уволиться. В настоящее время с сослуживцами и начальством отношения хорошие. Стал внимательно относиться к своему здоровью, много времени уделяет физическим упражнениям, придерживается диеты, врачебные рекомендации выполняет. В общении с людьми стал более избирателен, несколько формальнее и холоднее».

    Анализ клинического наблюдения. Заболевание началось в сравнительно раннем возрасте (15 лет) с психопатоподобной симптоматики, выявляющейся на фоне стертых аффективных колебаний. Инициальный период с указанной клинической картиной продолжался на протяжении 17 лет. Манифестация заболевания имела место сравнительно поздно, в 30-летнем возрасте, когда в течение суток развился приступ, особенностью которого являлась быстрая смена онейроида депрессивно-параноидным синдромом. Клиническая картина приступа в основном определялась выраженным депрессивным аффектом, бредом отношения, значения, идеями воздействия, вербальным псевдогаллюцинозом обвинительного содержания. Несмотря на остроту симптоматики, приступ с самого начала обнаруживал тенденцию к затяжному течению. Длительное применение разнообразной психофармакотерапии не приводило к полному исчезновению продуктивных расстройств. Под влиянием психофармакотерапии удавалось быстро снять остроту состояния: исчезали тревога, растерянность, страх, значительно редуцировались бредовые расстройства, основанные на образно-чувственных построениях, менялась тематика «голосов», появлялась частичная критика к заболеванию. По мере постепенной редукции галлюцинаторно-бредовых расстройств на передний план выступали депрессивные проявления и связанная с аффектом галлюцинаторная симптоматика. Вербальный галлюциноз стойко существовал на протяжении семи лет. За это время отмечалась смена маниакального и депрессивного аффектов. Улучшение состояния наступило впервые за семь лет существования приступа при терапии модифицированным методом с одномоментной отменой психотропных средств.

    В момент проведения терапии данным методом клиническая картина приступа определялась наличием аффективного бреда, депрессивно-параноидного состояния. На третий день отмены психотропных средств в сочетании с приемом диуретиков одновременно полностью редуцировались как аффективные, так и галлюцинаторно-бредовые расстройства и восстановилось критическое отношение к заболеванию. Бред в данном случае не определялся систематизацией, как это бывает при первичном бреде, а был вторичным, развивающимся в соответствии с аффектом. Обрыв приступа наступил практически одномоментно. Введение диуретических средств быстро устранило побочные экстрапирамидные расстройства, которые при использовании обычного варианта одномоментной отмены психотропных средств усиливались.

    Бред воображения характеризуется особым паралогическим, «волшебным» мышлением, фантастическим мегаломаническим бредовым содержанием, преобладанием конфабуляторного бредового механизма над интерпретативным и галлюцинаторным, сохранностью контакта больного с реальностью, что резко контрастирует с экстравагантностью бреда (П. Пишо, 1982). Более детальные исследования бреда воображения (М. В. Варавикова, 1993) позволили выделить три разновидности состояний, в которых бред воображения представлял основной компонент бредовых расстройств.

    «Интеллектуальный» бред воображения развивается с усиления интереса больных к религии, литературе, отдельным областям науки. При этом выражено обострение интеллектуальной деятельности со склонностью к отвлеченно-теоретическим размышлениям. «Интеллектуальный» бред воображения обычно основан на интуитивном «проникновении» в смысл происходящего, в ситуацию, в которой находятся больной и его близкие, а иногда вся страна или Вселенная. Бредовые идеи придумываются легко, без сомнений, в виде «внезапной мысли», «озарения». Их содержание определяется «открытием», или внезапным «познанием», новых законов устройства мира. Теоретические построения больных вступают в противоречие с общепринятыми взглядами. Больной выступает как активный творец, импровизатор, фабула бреда быстро расширяется. Особенностью таких состояний является устойчивая фабула бреда. Если внимание больных направлено на детализацию интуитивных представлений, то и здесь возможная интерпретация реальных фактов имеет второстепенное для больных значение. Для тематики бреда характерны идеи реформаторства, особой миссии, предвидения, предсказания. Одновременно с ними возникают идеи воздействия, телепатической связи, духовного слияния как персекуторного, так и благожелательного характера. При нередком в таких случаях гипоманиакальном аффекте бредовые расстройства часто сопровождаются убежденностью в своих необычных способностях. Больные могут «по собственному усмотрению» видоизменять содержание бредовых идей, вводить в них желаемое, не стесняясь противоречий. В качестве постоянного компонента бреда воображения выступают аффективные расстройства, которые соответствуют фабуле воображаемых переживаний. Могут отмечаться либо повышенное настроение с экспансивным оттенком, либо депрессии с ажитацией. Характерна бредовая ретроспекция, появляются непроизвольные ложные воспоминания с ощущением «сделанности», т. е. в форме психического автоматизма. При развитии «интеллектуального» бреда воображения могут отмечаться и галлюцинаторные расстройства, в частности галлюцинации воображения.

    Наглядно-образный бред воображения характеризуется яркими образными представлениями, соответствующими фабуле бреда, с яркой визуализацией представляемых образов, их чувственной живостью, причудливым сочетанием с образными впечатлениями от действительных объектов. Больные ярко «предвидят», что случится с ними или со всем миром, наглядно, в виде «картинок», представляют себе, как ведут себя вмешавшиеся в их судьбу люди.

    Проявляется визуализация образов. Фабула представляемых образов обусловливается и прямо вытекает из наиболее аффективно значимых и вынашиваемых идей, что характерно для патологии воображения. Представляемые больными образы отличаются фрагментарностью, нестойкостью, яркостью, мимолетностью. В некоторых случаях наблюдается довольно длительное удержание исключительно четких и ярких образов представляемых предметов. При этом существует значительная выраженность эйдетического компонента бредовых переживаний. Больные отрицают ощущение «сделанности» существующих у них представлений, говорят, что сами «управляют» ими, могут «вызывать» их по собственному желанию.

    Усиление фантазирования может возникать в период бессонницы, бездействия, в состоянии одиночества, при закрытых глазах. Воображаемые образы могут иметь отчетливую экстрапроекцию или локализуются в субъективном пространстве. Больные часто являются непосредственными участниками воображаемых сцен и событий, они сами активно «направляют» развертывание и течение представлений. У них усиливается ретроспекция, пациенты говорят об «обострении памяти», в это время их воспоминания принимают характер потока. Здесь воспоминания носят наглядный, красочный характер, происходящее они видят в мельчайших деталях. В некоторых случаях воспоминания возникают не постепенно, а внезапно, как «озарение». Фабула бредовых переживаний у таких больных имеет сказочно-фантастический характер, причем роли участников драматических событий больные легко «угадывают» по выражению глаз и лиц. Фабула бреда изменчивая, политематичная, в ее основе часто лежит антагонистическая тематика. Обычно используются известные представления об инопланетянах, телепатии, готовые сюжеты из сказок. Ложные узнавания принимаются больными как действительные, не требуя каких-либо подтверждений. Лица «улавливаются» не по конкретным чертам, а по каким-то «идеальным», «духовным» качествам, например по доброте, душевности.

    Образность переживаний при развитии бредового психоза достигает степени визуализированных аффективно-насыщенных, сноподобных, красочных видений, сцен. Фантастичность психоза нарастает по мере его утяжеления от «земных» фантазий до мистико-космических нелепых построений (Т. Ф. Пападопулос, 1966). Больные одновременно находятся в двух ситуациях: в реальной обстановке и в иллюзорном мире фантастических вымыслов. Углубляясь, подобные состояния могут перейти в онейроид.

    Эмоциональный бред воображения характеризуется тем, что центральное место занимает интуитивная убежденность в возникновении особого эмоционального отношения к себе со стороны определенного лица или узкого круга лиц. Как правило, к эмоциональному подтипу бреда воображения относятся бред любовного притязания и бред ревности. Здесь существует общий тип развития: «бредовая ситуация», затем «экзальтация страстей» и, наконец, вторичные интерпретации. По описанию И. Г. Оршанского (1910), больные «до того хотят видеть то, во что верят и чего боятся, что впадают в иллюзию и видят то, чего нет». Довольно часто имеют место стереотипное повторение элементарных галлюцинаторных образов (ситуационный вариант галлюцинаций воображения), появление образа звонка или стука в дверь у человека, беспокойно ожидающего этого. Более сложный вариант — выслушивание по телефону вербальных галлюцинаторных объяснений в любви, упреков.

    СВЕРХЦЕННЫЕ ИДЕИ

    Сверхценные идеи были выделены как самостоятельный симптомокомплекс К. Вернике в 1882 году. Это мысли или комплексы их, возникающие в связи с той или иной реальной ситуацией, но в дальнейшем доминирующие над другими в течение длительного времени и занимающие не свойственное их действительному значению преобладающее положение в сознании больного благодаря тому, что они сильно затрагивают эмоциональную сферу. Наличие подобных идей сопровождается значительным эмоциональным напряжением.

    По своему содержанию, как полагает, например, В. А. Гиляровский (1938), это представления, которые особенно затрагивают личность и обнаруживают тенденцию застревать в сознании. Они оказывают большое влияние на все течение мыслей. По существу они не представляют ничего странного, нелепого и психологически понятны. По определению О. Бумке (1929), это мысли или целые комплексы их, приобретающие на долгое время благодаря своему чувственному тону преобладание над всеми другими. По содержанию и в особенности по своему значению для личности они могут быть чрезвычайно разнообразными.

    Достаточно наглядными примерами сверхценных идей являются, например, идеи изобретательства, которым автор какого-либо изобретения придает неоправданно большое значение, считая свое изобретение исключительным по важности и самым ценным для науки. Такие люди чрезвычайно активно настаивают на немедленном внедрении своих новаций в практику, причем требуют проводить такое внедрение в самых широких масштабах, что, в действительности не соответствует их реальной значимости. Сами же больные глубоко убеждены, что их работа — самая важная и значимая, они подчеркивают свои заслуги и возможности использования внедряемых проектов. Несправедливое, как считают подобные люди, отношение к их творчеству, что заключается в «недостаточном» внимании, вызывает у них ответную реакцию, которая также становится доминирующей в сознании. Внутренняя переработка больными подобной ситуации резко усиливает остроту и эмоциональный заряд самого переживания.

    В некоторых случаях могут возникать сверхценные идеи собственной исключительности. Например, человек, который пишет стихи и, может быть, удостаивался за это какой-то похвалы, начинает далее писать с особым увлечением и напором, полагая, что он чрезвычайно талантлив, гениален. В связи с такими представлениями он и вести себя начинает определенным образом, подчеркивая свою незаурядность. Непризнание же этого окружающими он расценивает как проявление недоброжелательности, зависти. Такие сверхденные идеи собственной значительности могут возникать и в отношении других, также явно переоцениваемых способностей — музыкальных, художественных и пр.

    В некоторых случаях люди, имеющие небольшие косметические недостатки, например несколько длинноватый или, наоборот, коротковатый нос, чуть оттопыренные уши, особый разрез глаз, начинают воспринимать это как жизненную трагедию, связывают с таким «уродством» все действительные или кажущиеся неудачи. Можно наблюдать и такое явление: человека кто-то обидел, и он после этого ни о чем другом уже не может думать, везде он видит лишь желание ущемить его интересы. То же самое может касаться так называемого сутяжничества, или кверулянтства (от лат. querulare — жалующийся) — склонности к написанию бесконечных жалоб, которые больные отправляют в различные инстанции. Число мест, куда направляются жалобы, постоянно растет, так как в итоге каждая инстанция (например, домоуправление, газета, суд), куда вначале жаловался больной, не признавшая его правоты, сама становится предметом очередных жалоб. Сверхценные идеи чаще всего развиваются у психопатических личностей.

    В практике врача-психиатра часто наблюдается развитие так называемых ипохондрических сверхценных идей. В подобных случаях какое-либо незначительное, банальное расстройство (например, обострение колита, ринита и др.) в глазах больных начинает принимать характер серьезного заболевания, которое может вызвать самые неблагоприятные последствия. В связи с этим подобные больные начинают очень энергично лечиться. Они продолжают лечение даже тогда, когда симптомы болезни исчезли. Подобные больные используют самые разные методы лекарственной и нетрадиционной терапии, применяют массаж, используют особые растирания, проводят курсы «уринотерапии» и др., несмотря на рекомендации врачей прекратить лечение в связи с отсутствием даже минимальных признаков какого-либо расстройства.

    Сверхценные идеи отличаются от бреда толкования тем, что в их основе лежат реальные факты и события, тогда как для интерпретативного бреда объяснения с самого начала его возникновения характерны ошибочные умозаключения, так называемая кривая логика. Бредовые идеи представляют собой результат патологического сдвига во всем мышлении. В отличие от навязчивых мыслей сверхценные идеи характеризуются тем, что содержание их далеко не случайно. В соответствии с этим сверхценные идеи не представляются больным насильственными, чуждыми их сознанию идеями, от которых хочется избавиться. Наоборот, сверхценные идеи кажутся больным вполне естественными, побуждающими к тому, чтобы отдаться им.

    Сверхценные идеи со временем при благоприятных условиях постепенно исчезают, в то время как бредовые идеи имеют тенденцию к усложнению, генерализации, поведение больных при этом становится нелепым, некорригируемым. В некоторых случаях возможен переход сверхценных идей в бредовые через состояния, которые К. Бирнбаум (1915) обозначил как сверхценный бред. Однако в этих случаях речь уже идет о бреде, который характеризуется выраженной эмоциональной напряженностью, наличием «понятных» связей между фабулой бреда и событиями, на фоне которых формируется бред.

    Фундаментальное и оригинальное исследование проблемы сверхценных идей провел в нашей стране В. М. Морозов (1934), поэтому его работу, проиллюстрированную яркими клиническими примерами, далее (до конца этой главы) мы приводим полностью.

    «Понятие о сверхценных идеях (uberwertige Ideen) введено в психиатрию Вернике в 1892 году. С тех пор разработкой этого вопроса занимались главным образом немецкие и отчасти французские психиатры. В русской литературе, насколько нам известно, специальных работ о сверхценных идеях не появлялось. Целью настоящей работы является показать на основании собственного клинического материала, что сверхценные идеи являются самостоятельным патопсихологическим феноменом, имеющим определенную сущность, определенные признаки и что они занимают определенное место в клинике душевных расстройств. Наша задача оправдывается тем, что само это понятие завоевывает все большее и большее право гражданства в психиатрической практике, все чаще привлекается для объяснения механизмов психогенных патологических реакций и развитий, даже для объяснения бредообразования. Если, например, Крепелин в главе о паранойе только вскользь, цитируя другого автора, приводит это понятие, то в настоящее время в работах, трактующих соответствующую главу, оно встречается постоянно. В учебниках психиатрии теперь отводится значительно большее место для описания и анализа этого феномена.

    По определению Вернике, сверхценная идея — это "воспоминание о каком- либо особенно полном аффекта переживании или о целом ряде подобных, связанных между собой переживаний". Они приобретают одностороннее господство как известные доминирующие круги представлений. Содержание их может быть очень разнообразно в зависимости от характера переживания. Например, они могут развиться после смерти родственника, неправильного судебного приговора и т. д. По Вернике, в отличие от навязчивых представлений и аутохтонных мыслей, они не воспринимаются как чуждые сознанию, больные рассматривают их как выражение своей собственной личности, считают их разумными и обоснованными.

    Вернике различал нормальные и болезненные сверхценные идеи. Главное различие он видел, во-первых, в соответствии мотива и вызванного им аффективного переживания и, во-вторых, в возникновении других психотических симптомов и именно добавочных бредовых идей, "объясняющих бредовых представлений" (Erklarungswahnvorstellungen). Вследствие этого часто сложное содержание возникшей психотической картины не соответствует вызвавшей ее простой причине, и в силу этого ухудшается прогноз. По Вернике, сверхценная идея может быть начальной стадией прогрессирующего острого или подострого психоза, включая прогрессивный паралич. Сверхценная идея может даже вызвать особую болезненную форму, особый бредовой психоз Zircumscripte Autopsychose). Описанные Вернике в "Grundriss der Psychiatrie" случаи относятся, по-видимому, к настоящим бредовым идеям.

    Ряд последующих авторов указывали, что определению Вернике недостает четкости и ясности, в частности, ему ставили в вину, что он воскрешает старую концепцию мономаний (Гитциг, Шенфельд, Кеппен). Теоретически и практически в клинике сверхценные идеи неоднократно смешивались с бредовыми идеями и навязчивыми представлениями, а иногда само понятие целиком отвергалось. Неясно было также и отношение сверхценных идей к определенным нозологическим единицам. С одной стороны, сверхценные идеи признавались за фактор, достаточный для возникновения определенного душевного заболевания (сам Вернике, Леви, Торрен), с другой стороны — на деле практически за сверхценные идеи принимали симптомы всевозможных нозологических единиц. Были попытки и чисто физиологического объяснения. Фридман, например, считал, что сверхценная идея вызывается повышенной возбудимостью известных мозговых центров. Ясностью во всем этом комплексе вопросов мы обязаны особенно Бирнбауму и Бумке, давшим точное определение понятия. Я буду придерживаться их определения. По Бирнбауму, сверхценный комплекс — это "такой комплекс, который благодаря чрезвычайно сильному аффективному акценту приобретает доминирующее положение, резкий перевес в душевной жизни". По Бумке, это "мысли или группы мыслей (комплексы), которые достигают перевеса над всеми остальными мыслями благодаря своему аффективному тону и удерживают этот перевес стойко, на длительный срок".

    Этим даны два самых существенных, неразрывных между собой качества сверхценной идеи: 1) сильнейшая аффективная окраска по сравнению со всеми остальными мыслями и представлениями и как бы "монополизирование аффекта в пользу одного содержания"; 2) как следствие этого, господствующее центральное положение, которое занимает сверхценная идея во всей душевной жизни и деятельности субъекта.

    К этому необходимо прибавить следующее: сверхценные идеи возникают и развиваются только при наличии известной душевной диспозиции, известной конституциональной почвы или в силу кратковременных сильных эмоциональных травм и переживаний или под влиянием длительных душевных переживаний при условии продолжительного воздействия со стороны окружающей среды. Сверхценная идея есть образование, психогенно обусловленное, выражение реакции личности или продукт ее психологического развития. Сверхценные идеи встречаются преимущественно в клинике реакций и развитий личности, в клинике психопатий. Сверхценная идея является понятной, исходя из переживаний, ситуации и личности больного, идентифицируется с личностью больного, является интегральной частью его сознания, выражает опасения, желания, стремления личности, возникает при том или другом психическом поводе. Она главенствует в сознании в ходе мыслей, может вести к частичному сужению сознания личности как благодаря чрезмерной концентрации аффекта и внимания на определенном круге представлений, вследствие чего другие остаются как бы на периферии сознания, так и благодаря изгнанию и подавлению всех противоположных данной сверхценной идее мыслей и представлений.

    Необходимо точное отграничение самого понятия. Сверхценные идеи часто смешивались с бредом. Немногие авторы останавливались специально на различиях в механизме возникновения бреда и сверхценных идей. Ясперс указывает, что в отличие от сверхценных образований (которые он относит к бредоподобным идеям) бред возникает из неясных переживаний, из диффузных загадочных отношений к собственной личности. Штранский также указывает, что бред появляется из второстепенных переживаний, случайных фактов, «при случае брошенных жестов или замечаний», в то время как сверхценная идея узаконивается благодаря присущей ей «логизирующей аргументации». В отличие от бредовой, сверхценная идея поддается разубеждению, понятна по содержанию и по своему возникновению, сводится к тем или другим психогенным факторам как причине, появляется как выражение реакции личности. В противоположность этому бредовая идея пользуется при своем возникновении и развитии любым случайным материалом, часто безразличным как таковым для личности, любыми случайными фактами и взаимоотношениями, является обычно первичной, примарной, не сводимой к психологическим объяснениям. В некоторых случаях трудно отграничить сверхценную идею от бредовой и именно там, где встречается психологическое развитие бреда. Бумке указывает, что невозможно провести резкой границы между сверхценной идеей и бредом, так как сверхценная идея может переходить в бредовую. Согласно Бумке, может и не быть принципиального различия в возникновении бреда и сверхценной идеи. Приводя в качестве примера кверулянтов, он указывает, что если имеется более сильное болезненное предрасположение и более сильный внешний повод, то развивается бредовая идея; если эти факторы менее выражены, то — сверхценная идея. По нашему мнению, в отдельных случаях сверхценная идея может перерасти в бредовую, но эти понятия должны быть всегда строго различаемы. Практически в известном количестве случаев их трудно разграничить. Сильная аффективная окраска и преобладание над всеми остальными представлениями наблюдаются и при некоторых настоящих бредовых идеях. Бирнбаум выделяет поэтому сверхценные бредовые идеи (uberwertige Wahnideen). К таковым несомненно относится бред ревности некоторых шизофреников.

    Другим существенным моментом является отграничение сверхценных идей от навязчивых представлений. Ряд авторов сближали те и другие (Ашафенбург, Циен, Гитциг). Навязчивая идея обычно является чуждой для сознания больного, носит паразитирующий характер. Больной относится к ней критически (по крайней мере, в спокойном состоянии), пытается с ней бороться. Она проникает в сознание, нарушает течение мыслей насильственно, принудительно, против воли больного. Сверхценная идея рассматривается больными как выражение своего собственного «я», идентифицируется с его личностью, является для него близкой и понятной, не носит характера чуждости. Сверхценную идею тоже не следует смешивать с комплексами в смысле Юнга и Блейлера. Кречмер показал это с большой убедительностью. В настоящей работе мы приводим часть собранных нами случаев.

    «Случай 1. Больная П-ва, 43 лет, замужняя, колхозница, малограмотная. Поступила в психиатрическую клинику 1-го Московского мединститута 15 ноября 1931 года, выписалась 16 апреля 1932 года. Отец умер от рака легких. Раздражительный, грубый, властный, деспотичный, бил жену и детей. Религиозный, трудолюбивый. Тетка по отцовской линии по характеру была похожа на отца. Мать умерла в 73-летнем возрасте. Общительная, отзывчивая, живая, веселая. Два брата общительные и веселые. Один брат — расчетливый, аккуратный, раздражительный, настойчивый.

    Родилась в семье крестьянина шестой по счету, в срок. Развивалась правильно. В 11-12 лет самоучкой научилась читать и немного писать. В 14 лет уехала в Москву, "чтобы себя обуть и одеть". Менструации с 1блет. 2 года работала нянькой. С работой справлялась хорошо. Получала 3 рубля в месяц, но благодаря своей расчетливости скопила нужные ей деньги. В 18 лет вышла замуж. Вскоре мужа призвали в армию, больная стала жить в семье мужа. Взаимоотношения стали плохие, больная волновалась, часто плакала и уехала в Москву, "чтобы согнать денег " и жить самостоятельно. Работала прислугой, берегла каждую копейку, ограничивала все свои расходы. По возвращении мужа стали заводить свое хозяйство в деревне. Была расчетливой, трудолюбивой, главной целью было устроить свое хозяйство. Опять несколько месяцев работала в Москве прислугой. В это время муж в деревне имел кратковременную связь; больная этим не особенно огорчилась, считая, что если бы она жила в деревне, то он бы ей не изменил. Семейная жизнь была хорошей, хозяйство окрепло, материально была обеспечена. Имела три беременности.

    По характеру всегда малообщительная, серьезная, настойчивая, уверенная в себе, "любила, чтобы все делали по-моему", расчетливая, экономная, аккуратная, очень трудолюбивая, много волновалась из-за хозяйственных мелочей, входила сама во все детали. Если чего-нибудь сама не успела сделать, волновалась, упрекала себя. До известной степени мнительная и тревожная, часто беспокоилась, что может материально пострадать. Застенчивая, скромная, смущалась в обществе. Раньше религиозная, суеверная; верит в приметы и сейчас. В июле 1928 года, сознавая, что ей трудно справиться с хозяйством и желая иметь лишние рабочие руки, женила сына против его воли. Первый год с невесткой жила хорошо. В мае 1929 года однажды попросила невестку помочь ей мять коноплю, та отказалась, больная просила своего мужа, чтобы он велел невестке помочь ей. Муж отказался, больной это показалось обидным: "Зачем она меня не послушалась, а муж на нее не повлиял?". Считала, что это непорядок в семье. Невестка должна слушаться свекрови. Несколько раз случалось, что муж отказывался встать на сторону больной в таких же случаях. Ссорилась с мужем, настаивала, чтобы он воздействовал на невестку. Через полтора-два месяца начала ревновать мужа к невестке, думала, что потому муж не обращается сурово с невесткой, что живет с ней. "Поэтому жалеет обидеть ее словом". Упрекала мужа, тот все отрицал и часто, выведенный из себя, ругал больную. Больную это еще больше огорчало, думала, что муж "не хочет ее уважить, она ему опротивела". Объективных оснований ревновать мужа не было. Думала, что невестка приворожила к себе мужа. Настроение было подавленное. Думала: "Для чего я живу, я только мучаюсь?", не хотелось ничего делать, не интересовалась хозяйством. "Что бы ни делала, куда бы ни шла, просыпалась и засыпала с одной мыслью, что муж живет с невесткой". Эта мысль ее все время мучила. Боялась, что сойдет с ума, так как не было ни минуты покоя нигде. Когда больную старались утешить, то отвечала, что никак не может отбросить эту мысль. "Не соображусь, не могу с собой справиться". Думала, что если бы муж ей спокойно признался, попросил бы прощения, "уважил ее", то она его простила бы. Своим же грубым обращением делает ей хуже.

    Психический статус: ориентирована, легко вступает в контакт, обстоятельна; считает, что она больна, но по вине мужа, из-за того, что он живет с невесткой и переменил свое отношение к больной; считает себя обиженной, оскорбленной, говорит, что все время грустит, плачет; говорит, волнуясь, временами на глазах появляются слезы. Считает, что ее ревность подтверждается тем, что муж ласково относится к невестке. "Эта мысль меня все время мучает". Думает, что невестка чем-нибудь приворожила мужа и устроила так, чтобы он был дерзок с больной. Ищет внимания, помощи у врача, несколько назойлива, настроение подавленное; считает, что она не поправится.

    Физический статус: среднего роста, астенического телосложения, видимые слизистые бледны, тургор кожи несколько понижен. Стойкий красный дермографизм. Тремор пальцев вытянутых рук. Со стороны легких и органов брюшной полости особых изменений нет. Границы сердца — норма. На основании сердца акцентуация II тона. Периферические артерии слегка жестковаты. Пульс 75 ударов в минуту. Кровяное давление по Рива-Роччи 135/80 мм рт. ст. Черепно-мозговые нервы — норма. Зрачки одинаковые, реакция на свет живая. Коленные и ахилловы рефлексы повышены. Менструации в настоящее время нормальны.

    В клинике тосклива, тревожна, ищет помощи, часто обращается к врачу, настаивает, чтобы ей давали больше лекарств, охотно общается с больными и рассказывает им о себе. Содержание высказываний однообразно; жалуется, что ее мучает ревность. Постепенно начинает поддаваться разубеждению, временами высказывает сомнение в правильности своих подозрений. Просит помочь ей помириться с мужем. Выписана с некоторым улучшением. Стала спокойней, допускает, что ее подозрения могут быть необоснованы.

    Катамнез со слов родственницы в декабре 1932 года: больная поправилась, мужа теперь не ревнует, работает по хозяйству у себя в деревне».

    Личность больной можно охарактеризовать как ограниченную и примитивную, близкую к эпилептоидному кругу, в то же время с выраженными астеническими компонентами. На этой почве психогенно возникает сверхценная идея ревности, около трех лет заполняющая сознание больной. Она понятна из ситуации и личности больной, является наиболее сильной в аффективном отношении и преобладает над всеми ее мыслями. Эта идея стойка, ограничена одним и тем же кругом представлений, стабильна, мало изменяется, как бы инкапсулирована на протяжении всех трех лет. В то же время больная допускает сомнение в ее верности, поддается частичному разубеждению и психотерапии. Сверхценная идея нашей больной является вместе с тем доминирующей.

    Доминирование — "субъективно тягостное преобладание в ходе мыслей" (Бумке), отчетливо видно из характерного описания больной: "Меня мучает эта мысль, никак не могу ее выбросить из головы, ложусь и просыпаюсь с ней, в голове только она одна". В данном случае доминирование не должно давать повода к смешению с навязчивыми представлениями. Доминирование является свойственным только части сверхценных идей и отнюдь не носит характера чуждой сознанию больного навязчивости. По Бумке, сверхценные идеи доминируют, исходя из понятных оснований, благодаря своей сильной аффективной окраске и неспособности быть завершенными (Abschlussunfahigkeit). В преморбидной личности больной имеются астенические компоненты, она сама является пассивным носителем сверхпенной идеи, и это может быть привлечено для объяснения доминирования в данном случае. Обсессии и вообще доминирующие представления легко появляются на фоне астенических психопатий.

    «Случай 2. П-ов, 48 лет, женатый, бывший заведующий селекционным отделом опытной сельхозстанции. Поступил в психиатрическую клинику 1-го Московского мединститута 20 ноября 1930 года, выписался 1 февраля 1931 года.

    Отец умер 65 лет от прогрессивного паралича. Деспотичный, властолюбивый, человек долга, общительный. Мать умерла 38лет. Остроумная, очень веселая, добрая, великодушная, развитая; тетка по матери умерла 70 лет. Раздражительная, замкнутая, ревнивая. Сестра больного умерла 50 лет. Настойчивая, решительная, с наклонностью к философии.

    Родился четвертым, развивался правильно. В детстве замкнутый, упрямый, мечтательный, впечатлительный. 10 лет был помещен в реальное училище. Упрямо отказывался заниматься теми предметами, которые ему не нравились, наоборот, в науках, заинтересовавших его, главным образом в естествознании, проявлял большие способности. В возрасте 10 лет вел метеорологические исследования, изучал развитие и образование гроз. В реальном училище учился очень плохо и по его настоянию был переведен в ремесленное училище. Здесь начал заниматься с интересом, шел первым учеником. В юношеском возрасте «чудак», мечтательный и непрактичный, выделялся своими способностями, усиленно занимался физикой и естествознанием. Был всецело этим поглощен. Половая жизнь с 22 лет. По окончании ремесленного училища около 7лет работал техником, работа не удовлетворяла. 27лет поступил в сельскохозяйственный институт, сразу понял, что попал на свой путь. Занимался с большим интересом. По окончании работал по селекции в Курске. 35 лет женился удачно, имеет 5-летнего ребенка. В работе проявлял необыкновенную энергию и предприимчивость. Поставил работу селекционной станции на должную высоту, вел большой спор с селекционерами НКЗема по поводу стандартизации овощей, предлагал стандартизовать их по содержанию в них питательных веществ; а не по их морфологическим данным, считал себя в этой области новатором. В 1926 году изобрел прибор для определения объема твердых тел, который был с успехом применен в его специальности; получил патент. Все мысли были заняты этим изобретением. В 1927 году стал чувствовать приступы болей в области печени, замечал, что при движении боли проходят. Это навело его на мысль заняться спортом. Изучал чуть ли не все виды его, но особенно плавание, в котором делал огромные успехи, и бег, легко пробегал расстояние в 4 км от квартиры до службы. В середине 1929года, пробежав 8 км, вбежал в комнату, сел на стул и не смог двинуться; врач констатировал расширение сердца. Чувствовал слабость, сердцебиение, лежал 10 дней, потом встал, пытался приступить к работе; вернувшись домой с работы, пытался заснуть, но быстро проснулся с сильнейшим сердцебиением. Все мысли сосредоточил на своей болезни. Говорил только о ней, передавая самые разнообразные ее ощущения. Все другие интересы отпали, работать не мог. Получил инвалидность второй группы. Лечился у многих врачей, никакого улучшения не было. Делали спинномозговую пункцию. Ничего патологического не обнаружено. Р. В. отрицательна. После пункции жаловался, что у него появился постоянный резонирующий шум в ушах. Страдал главным образом от бессонницы и этого шума. Клал около себя ночью часы, беспрестанно смотрел на них и потом говорил, что ни одного часа не спал. Однажды отобрали у него часы, и он спал всю ночь. Вообще, как только мысль отвлекалась от болезни, выглядел очень бодрым и оживленным. Дающая о нем сведения тетка характеризует его как несколько чудаковатого, непрактичного, честного, правдивого, целеустремленного человека. Все, что занимало его в данный момент, заполняло все его мысли, было исключительной темой для разговоров больного, в чем он был даже несколько назойлив. Был общительным, но не мог ориентироваться в обществе; всегда надо было ему объяснить, как держать себя с теми или иными людьми. Сходится только с людьми, интересующимися тем же, чем и он.

    Психический статус: больной ориентирован, считает себя больным уже полтора года, после того как пробежал 8 км, с тех пор не может спать, чувствует себя разбитым и слабым, не может работать. Обстоятельно, с подробностями, стараясь передать возможно точнее и убедительнее, рассказывает о своих ощущениях. Он испытывает слабость, "как будто бы вышел после купанья из холодной воды". Руки и ноги точно свинцовые. Ходить ему трудно, так как мешают одышка, сердцебиение и слабость. Больной старается дать объяснения своим ощущениям. По поводу одышки он говорит, что она либо сердечного происхождения, либо вследствие расстройства вазомоторов, по-видимому, от последней причины. Его нервная система истощена, ноги подкашиваются, дрожат, в голове "резонирует" каждый шум, это потому, что у него "сильное раздражение слухового аппарата". Особенно беспокоит бессонница. В момент погружения в сон происходит "встряска", и спать он больше не может. Объясняет свою бессонницу: "Центр сна, который находится в четверохолмии, заторможен, и его надо растормозить, это можно сделать посредством гидроэлектротерапии". Во время рассказа морщится, охает, с осторожностью садится на кресло, ходит сгорбившись, медленно, с опаской. Упорно отказывается от прогулки, говорит, что ему тяжело ходить по лестницам. Выслушивает убеждения врача о неосновательности своих опасений, потом вновь в разной форме возвращается к ним. Не считает себя душевнобольным, недоволен тем, что он попал в клинику. Просит его выписать и направить назад в Курск, где он будет лечиться гидроэлектротерапией. Считает, что его надо исследовать самым тщательным образом, "измерять ежедневно вес, мышечную силу и т. д. " и, сопоставив все эти данные, сделать выводы об его болезни. Он привык к этому как агроном и экспериментатор.

    Физический статус: среднего роста, правильного телосложения, удовлетворительного питания, мышечная сила выше средней. Каких-либо резких отклонений от нормы со стороны сердца нет. Тоны сердца несколько глуховаты, пульс 84 удара в минуту. Arteriae radialis несколько жестки. Кровяное давление по Рива-Роччи 130/75 мм рт. ст. Зрачки правильной формы, реакция на свет живая. Черепно- мозговые нервы — норма. Резкое повышение коленных и ахилловых рефлексов. Тремор вытянутых пальцев рук.

    В клинике ипохондричен, жалуется на бессонницу и слабость, часто лежит в постели, навязчив, старается каждому врачу рассказать о своем состоянии, часто просит пощупать пульс. Недоволен клиникой и лечением. Уверяет, что врачи ошибаются в отношении его; просит назначить радикальное лечение; часто просит снотворное, тогда как на самом деле спит хорошо. С больными общается охотно. Временами высказывает те же жалобы, но как-то менее убежденно. С увлечением доказывает свою точку зрения на селекцию, забывает все свои болезненные ощущения. Когда отвлекается от своих болезненных мыслей, становится даже бодрым, подвижным; однажды в шутку боролся с одним из больных и оказался более сильным, чем остался очень доволен. Выписан без заметного улучшения».

    Перед нами яркий образчик психогенно возникших сверхценных идей ипохондрического содержания, возникших у чудаковатого шизоидного психопата, типа вялых фанатиков (matte Fanatiker). Этот тип психопатий часто лает сверхценные образования. У нашего больного мы отмечаем и раньше наклонность к образованию сверхценных идей. К ним можно отнести его изобретательство и занятия спортом. Сохранность личности и отсутствие прогредиентности позволяют исключить шизофрению. Большая стойкость и фиксация ипохондрических опасений, отсутствие улучшения говорят в данном случае за своеобразное психологическое развитие личности в противоположность первому случаю, при котором мы имеем дело с затянувшимся болезненным реактивным состоянием. Нужно отметить, что на этот раз не наблюдается явления доминирования. Во избежание недоразумений необходимо оговорить следующее: всякая сверхценная идея является доминирующей в том смысле, что она преобладает над всеми остальными мыслями субъекта и в основном определяет собой его поведение, но она может быть доминирующей и не доминирующей, поскольку она может сопровождаться и не сопровождаться субъективно тягостным преобладанием в ходе мыслей.

    «Случай 3. Больная Б-ва, девица, 29лет, учащаяся Вхутеина. Поступила в психиатрическую клинику 1-го Московского мединститута 21 апреля, выписалась 30 мая 1932 года.

    Дед по отцу прямой, честный, вспыльчивый. Убил свою жену, после того как узнал, что она имела связь до замужества. Отец убит в 1905 году. Общительный, веселый, энергичный, очень добрый. Мать общительная, раздражительная, добрая. Брат убит в 20 лет. Бесстрашный революционер, занимался изобретательством. Энергичный, смелый, деликатный, ласковый, застенчивый.

    Родилась шестой, рано начала ходить и говорить. В детстве физически слабая, перенесла золотуху, скарлатину, корь. С 7 до 12 лет жила в детском приюте, училась хорошо. Менструации с 15 лет. По выходе из приюта определенной профессии не имела, работала в качестве курьера, няньки в яслях и т. д., переменила несколько мест. Была замкнутой, чувствительной, чуткой к обиде, подруг не было. Много рисовала, мечтала стать художницей, стремилась к учению, "общественной не была, все делала в одиночку". Возмущалась всякой несправедливостью. 16 лет училась около года в балетной студии. Смотрела на это как на свой будущий заработок, считала, что ее истинное призвание — это быть художником. Сильно увлекалась балетом. В 1920 году после ушиба ноги была вынуждена оставить балет. В январе 1922 года мать больной была убита бандитами. Больной в это время в Москве не было. Вернувшись, нашла квартиру занятой посторонними; была в буквальном смысле выброшена на улицу, ночевала в ночлежке. Начала вести борьбу за жилплощадь, стараясь вернуть отобранные комнаты или получить площадь вместо них. Материально крайне нуждалась. Боролась за то, чтобы иметь заработок, попасть на учебу. Была твердая установка окончить рабфак искусств, чтобы потом работать по живописи. Проявила чрезвычайную энергию и настойчивость, "этим всех ошеломляла". "Все проходило в борьбе за существование, выгрызала каждый час" По поводу комнаты, борьба за которую продолжалась 7 лет, обращалась во многие инстанции. В 24 года поступила на рабфак Вхутеина. Считалась способной, много рисовала. "Когда я работаю, то я не сплю и не ем". В 1929 году получила комнату. Считала, что теперь она может спокойно заняться самым главным в жизни — живописью. После въезда начались ссоры с соседями, так как на ее комнату претендовал один из соседей, которого поддерживала часть остальных жильцов. Больную всячески оскорбляли, портили ее вещи, пачкали выстиранное ею белье, ругали, два раза избивали. Больная обращалась в ГПУ, к прокурору и т. д., добилась постановления РКИ о том, что ее травят. В феврале 1932 года дело разбиралось в нарсуде, который делопроизводство прекратил. По просьбе суда был вызван районный психиатр, который диагностировал у больной шизофрению. После этого больная обратилась в нашу клинику. Характеризует себя как человека "прежде всего упорного" целеустремленного, резкого, прямого, нетерпимого к недостаткам людей. К людям относится недоверчиво, так как этому ее научил житейский опыт. Возмущает всякая несправедливость, не может забывать обиды, "это ужасный камень". "Сколько у меня таких камней". Последнее время работала мало, все силы уходили на борьбу с жильцами. Считает себя очень одаренным художником. "Я — большой молодец". Сексуальная жизнь не занимала большого места. Иногда увлекалась, но "по-детски", платонически, стремления к физической близости никогда не было. Подруга характеризует больную как защитницу угнетенных, при малейшей несправедливости дававшую бурный протест, настойчивую, энергичную, неуживчивую. Постоянно ссорится с жильцами, ходит с синяками от побоев. Последние два года все силы и мысли уходят на комнату. Учеба ушла на задний план. Ее цель "добиться справедливости".

    Психический статус: ориентирована, в контакт вступает легко; живо, обстоятельно, заикаясь от волнения, рассказывает о себе. Душевнобольной себя не считает. В клинику поступила для освидетельствования своего здоровья. Чутко реагирует на слова и тон собеседника, временами резка, с гордостью говорит, что она не сдастся, еще поборется, постарается завоевать жизнь. Не намерена ни в чем уступать и должна добиться своего. "С комнатой я была уже у цели, только работай". Говорит, что никогда не простит тем жильцам, которые ее преследуют и будет добиваться их осуждения. Со слезами на глазах говорит, что не занимается сейчас живописью, т. е. самым главным для нее, и даром упускает время. Против районного психиатра, констатировавшего у нее душевное заболевание, ничего не имеет. Он мог ошибиться; бывает мысль, что некоторые врачи клиники хотят выручить этого психиатра и замять все дело.

    Физический статус: ниже среднего роста, астенического телосложения, пониженного питания, вес при поступлении 42 кг, видимые слизистые бледные. Сердце и легкие нормальны. Селезенка и печень увеличены. По вечерам температура до 37,5. Диагноз терапевта: малярия (?). Со стороны нервной системы ничего патологического.

    В клинике своим пребыванием довольна; считает, что отдохнет здесь; говорит, что врачи оказывают ей много внимания. В то же время недоверчиво относится к части врачей, так как думает, что кто-то из врачебного персонала хочет замять все дело для того, чтобы выгородить районного психиатра, объявившего ее душевнобольной. Судебный процесс с жильцами желает во что бы то ни стало довести до конца. Постоянно говорит об этом. С большим интересом относится к жизни отделения. Часто резка и груба с больными. Ссорится с некоторыми из них; жалуется, что они ее обижают. Наблюдательна, дает неплохие характеристики некоторым больным. Выписана без заметного улучшения».

    Перед нами случай так называемой мозаичной психопатии (П. Б. Ганнушкин). И в истории развития этой личности, и в настоящей картине главную роль играют сверхценные идеи. Структура личности нашей больной сложна: мы имеем эпилептоидные компоненты (стеничность, раздражительность, целеустремленность), шизоидные (замкнутость, сензитивность) и параноические (эгоцентризм, детскость мышления), с преобладанием эпилептоидных компонентов в общей картине. Эта личность демонстрирует сочетание Wunschparanoia, с одной стороны, и Kampfparanoia — с другой; говоря схематически, первая вырастает из параноических элементов, а вторая — из эпилептоидных. В клинику больную приводит ее кверулянтство, носящее характер сверхценности, которое надо расценивать как реактивный синдром. Обращает на себя внимание легкость возникновения добавочных бредоподобных интерпретаций, носящих характер эпизодических рудиментарных образований (например, больной кажется, что часть врачей в клинике хочет защитить психиатра-эксперта). Эти бредоподобные интерпретации обусловлены влиянием сверхценного кверулянтского комплекса на всю душевную жизнь больной, искажением благодаря ему оценки и восприятия окружающей ситуации.

    По Бирнбауму, эти вторичные бредовые образования могут быть даже, в свою очередь, самостоятельными, бредообразующими центрами. Мы избегаем в данном случае термина «бредовой», потому что говорить об одновременном сосуществовании у одного и того же субъекта сверхценной идеи и ее бредовых дериватов не представляется правильным и плодотворным и терминологически неверно. Речь всегда будет идти о воздействии сверхценной идеи как самостоятельного образования на все мысли, представления и поведение субъекта, что и наблюдается в нашем случае.

    Неоднократно делались попытки различать сверхценные идеи как по содержанию их, так и по отношению к личности носителя. Бумке, учитывая содержание, особенности аффективной окраски и свойства самой личности, делит их на активные (третий случай) и пассивные (первый и второй случаи), причем указывает, что они могут переходить одна в другую. Штранский делит их на объективные (где нет связи с эгоистическими интересами личности) и субъективные. Иоссман прибегает к трехчленной классификации: 1) имеющие предметом общественные отношения; 2) выражающие отношение личности к обществу (профессия, правовая жизнь); 3) имеющие отношение только к собственной личности больного (ипохондрия).

    В литературе приводилось много разновидностей носителей сверхценных идей; различного рода фанатики, участники сект, отдельные ученые и изобретатели, сутяги, ревнивцы, ипохондрики.

    Наш собственный материал охватывает 7 клинических наблюдений (5 мужчин и 2 женщины): один случай сутяжничества у шизоэпилептоида, 2 случая ревности у эпилептоидов и 4 случая ипохондрии у шизоидов (из них 3 с тревожно мнительными компонентами характера); циклотимиков в нашем материале нет. Наш материал позволяет сделать вывод, что шизоидия, эпилептоидия и психастения являются наиболее подходящей конституциональной почвой для сверхценных образований и, в частности, позволяет заключить, что личности с тревожно-мнительным характером или с выраженными компонентами такового склонны давать сверхценные идеи ипохондрического содержания. П. Б. Ганнушкин в своей работе «Психастенический характер» указывал, что у психастеников наблюдаются идеи ипохондрического характера, не являющиеся ни навязчивыми, ни бредовыми, и уже тогда склонен был считать их сверхценными идеями. Наш материал позволяет также сделать вывод, что циклоидная психопатия не является соответствующей, подходящей конституциональной почвой.

    В клинической картине паранойи как в понимании Крепелина, так и в понимании Кречмера во всей группе параноических психопатий вообще постоянно встречаются сверхценные идеи.

    Необходимо отметить значение истощающих нервную систему факторов (переутомление, инфекции, интоксикации), а также роль церебрального артериосклероза, инволюции и возрастных изменений психики. Все эти факторы, ослабляя устойчивость психики, могут способствовать более легкой фиксации сверхценных идей.

    Кроме реакций и развитий у психопатов сверхценные идеи наблюдаются и при прогредиентных болезненных процессах, при эпилепсии и шизофрении. В этих случаях речь будет идти или о комбинации, о существовании у одной и той же личности процесса и душевной реакции на этот процесс, или о реакциях страдающего болезненным процессом субъекта на те или другие психические травмы, или о психологическом развитии уже дефектной, измененной процессом личности. При клиническом анализе каждого такого отдельного случая мы должны строго различать два ряда симптомов: один ряд симптомов, вызываемый болезненным процессом, и другой ряд симптомов, обязанный или реактивному состоянию на этот процесс или реакциям и психологическому развитию уже дефектной, измененной личности. Этот второй ряд симптомов будет определяться особенностями личности больного, типом психопатии и характером воздействующих на него эмоциональных травм.

    Сверхценные идеи являются одним из частных образчиков симптоматики второго ряда и могут встречаться, по-видимому, в тех случаях, где процесс комбинируется с подходящей для образования сверхценных идей конституциональной почвой. Сверхценные идеи встречаются при эпилепсии как реакция эпилептической психики на психогенную травму. Нам пришлось наблюдать один такой случай психогенного, сверхценного параноида у эпилептика. Шизофрения дает нам, по-видимому, более богатую и сложную картину комбинаций этой двухрядной симптоматики. Бирнбаум, отрицая Autopsychosis Вернике на почве сверхценной идеи как самостоятельную форму, указывал, что он встречается особенно часто в качестве синдрома при шизофрении и именно при дебюте этого заболевания, когда нормальные психические функции остаются относительно интактными; однако материал самого Бирнбаума малодоказателен. Очевидно, во всех его случаях речь шла о настоящем, процессуально обусловленном бреде. По нашему мнению, можно сказать с большей или меньшей определенностью, что при шизофрении может развиться сверхценная идея в порядке реакции личности на болезненный процесс. Нам пришлось наблюдать один подобный случай ипохондрических сверхценных идей у шизофреника при наличии хорошей сохранности личности и интеллекта и при мягком течении процесса. Комбинация процесса и психологического развития со сверхценными идеями встречается, по-видимому, у некоторых шизофреников-изобретателей. Их изобретательство может принимать характер сверхценности, и в таких случаях уместно говорить о параноическом развитии. При этом необходимо было бы искать конституциональные параноические компоненты характера. Разрешение всех этих вопросов нуждается в накоплении клинически обработанного материала. При шизофрении встречаются и настоящие бредовые идеи с характером сверхценности.

    В заключение необходимо поставить вопрос о нормальных и патологических сверхценных идеях. Влюбленность, ревность, ипохондрические опасения могут в отдельных, правда, далеко не частых случаях носить характер сверхценного образования, оставаясь в то же самое время вне стен психиатрической больницы, в обычных житейских рамках. Как было упомянуто выше, Вернике считал, что при патологических сверхценных идеях наблюдаются несоответствие между переживанием и вызванным им аффектом и наличие вторичного бредообразования. Бирнбаум указывает также на значение вторичного бредообразования и отмечает значение болезненной конституциональной почвы для патологичности сверхценной идеи. Ясперс ставит акцент на ложность, фальшивость содержания патологической сверхценной идеи. Согласно Бумке, нельзя разграничивать болезненные и просто необычные сверхценные идеи. Кеппен отмечает, что сама по себе сверхценная идея не носит ничего болезненного — патологично лишь то влияние, которое оно приобретает в силу своей аффективности, вследствие чего вызывает поступки, нарушающие интересы личности.

    По нашему мнению, разница между патологическими и нормальными сверхценными идеями условна. По своей структуре, по своим психическим механизмам, по своему действию и те и другие близки. Свойство самой личности, особенности конституциональной почвы, наличность сильно действующих психических факторов определяют стойкость, эффективность сверхценной идеи, перерастание ею рамок обычного поведения, конфликты со средой».

    Глава 14

    ПАТОЛОГИЯ ЭМОЦИЙ (АФФЕКТИВНОСТИ)

    Под эмоцией (от лат. emoneo волную, потрясаю) понимают субъективную реакцию человека на воздействие различных внутренних и внешних раздражителей. Сопровождая практически любые проявления жизнедеятельности организма, эмоции отражают в форме непосредственных переживаний значимость различных явлений и ситуаций и служат одним из главных механизмов внутренней регуляции психической деятельности и поведения, направленных на удовлетворение потребностей (мотиваций). Аффект также обозначает душевное волнение и отражает эмоциональное состояние человека в различных условиях и ситуациях, характеризуя особенности его переживания.

    В учебниках по психиатрии в большинстве случаев мы находим в общей части довольно ясную формулировку: удовольствие или неудовольствие в связи с аффектами составляет то понятие, о котором мы говорим. Если мы захотим разграничить понятия «чувства», «настроение», «эмоция», «аффект» так, чтобы они стали пригодными для практического применения, то мы должны сначала установить, что в психическом акте может иметь место лишь теоретическое, а не фактическое подразделение психических качеств, о которых идет речь. Э. Блейлер подчеркивает, что при всяком, даже простейшем световом ощущении мы различаем качества (цвет, оттенок), интенсивность и насыщенность. Аналогично этому мы говорим о процессах познания (интеллект), чувства и воли, хотя знаем, что нет такого психического процесса, которому не были бы свойственны все три качества, если даже на первый план выступает то одно из них, то другое. Следовательно, когда мы называем какой-нибудь процесс аффективным, мы знаем, что мы при этом абстрагируем нечто — аналогично тому, как мы рассматриваем цвет независимо от его интенсивности. Мы должны всегда ясно сознавать, что процесс, который мы называем аффективным, имеет также интеллектуальную и волевую стороны, которыми мы в данном случае пренебрегаем как незначительным фактором. При беспрестанном усилении интеллектуального фактора и ослаблении аффективного возникает, в конце концов, процесс, который мы называем интеллектуальным. Таким образом, мы не можем подразделить все психические процессы на чисто аффективные и чисто волевые, а только на преимущественно аффективные и преимущественно волевые, причем могут иметь место промежуточные процессы. Подобный аналитический подход к описанию психопатологических симптомов и синдромов в настоящее время получил развитие в отечественной психиатрии (С. Ю. Циркин, 2005).

    Как и большинство других психологических терминов, слово «чувство» обозначало первоначально нечто чувственное. Оно было равнозначно современному термину «ощущение» и до настоящего времени несет в себе отпечаток, свидетельствующий об этом происхождении. Человек ощущает укол, чувствует, как муха ползает по его лицу; человек испытывает чувство холода или такое чувство, что почва колеблется под его ногами. Таким образом, полагает Э. Блейлер, это многозначное слово не может подходить для целей психопатологии. Вместо него практически точным является термин «аффективность», который должен служить для выражения не только аффектов в собственном смысле, но и для обозначения легких чувств удовольствия и неудовольствия при всевозможных переживаниях.

    В соответствии с преобладанием одного из этих переживаний выделяются гипотимия и гипертимия (от греч. ????? — настроение, чувство, желание).

    Гипотимия, или депрессия, характеризуется снижением общего психического тонуса, утратой чувства радостного и приятного восприятия окружающего, сопровождается появлением грусти или печали. Гипотимия лежит в основе формирования депрессивного синдрома.

    Депрессивный синдром в типичных случаях характеризуется триадой симптомов торможения психической деятельности: грустным, подавленным настроением, замедлением мышления и двигательной заторможенностью. Выраженность этих структурных элементов может быть различной, отражая широкий спектр депрессий от легкой грусти с ощущением снижения психического тонуса и некоторого общего дискомфорта до глубокой подавленности с чувством тоски, «разрывающей сердце», и убежденностью в полной бессмысленности и бесперспективности своего существования. При этом все воспринимается в мрачном свете — настоящее, прошлое и будущее. Тоска многими больными воспринимается не только как душевная боль, но и как тягостное физическое ощущение в области сердца, «камень на сердце», «предсердечная тоска» (витальная депрессия). У некоторых больных в таком состоянии возникают и другие алгические ощущения, например, некоторые из них говорят, что им «больно думать». Подобные ощущения В. М. Морозов предлагал называть термином «диссенестезии», понимая под этим нарушения общей чувствительности. Для диссенестезии при депрессии характерно то, что выражения, касающиеся психической боли, депрессии, сливаются с выражениями, касающимися физической боли, что находит свое отражение в речи больных («пустота в голове», «томление в области сердца» и др.). Замедление ассоциативного процесса проявляется в утрате прежнего, обычного для них естественного и плавного течения мыслей, которых становится мало, они текут медленно, нет прежней их живости, легкости, утрачивается острота мышления. Мысли, как правило, фиксированы на неприятных событиях: возможной болезни, собственных промахах, ошибках, неспособности к преодолению трудностей, выполнению самых обычных, простых действий; больные начинают обвинять себя в различных неправильных, «нехороших» действиях, которые, по их мнению, причиняют вред окружающим (идеи самообвинения). Никакие реальные приятные события не могут изменить такой пессимистической направленности мышления. На вопросы подобные больные отвечают односложно, ответы следуют после долгого молчания. Двигательная заторможенность проявляется в замедлении движений, речи, которая становится тихой, часто невнятной, маломодулированной. Мимика больных грустная, углы рта опущены, больные не могут улыбаться, на лице преобладает выражение скорби, отмечается длительное сохранение одной и той же позы. На высоте развития депрессии появляется полная обездвиженность (депрессивный ступор). Двигательное торможение не позволяет многим больным, испытывающим отвращение к жизни из-за своего тягостного самочувствия, покончить с собой, хотя у них возникают суицидальные мысли. Впоследствии они рассказывают, как мечтали о том, чтобы кто-нибудь их убил, избавив от «душевных мук».

    Маниакальный синдром (гипертимия) характеризуется наличием триады симптомов, свидетельствующих о наличии возбуждения: приподнятое, радостное настроение, ускорение течения ассоциаций и двигательное возбуждение, стремление к неукротимой деятельности. Как и при депрессии, степень выраженности отдельных компонентов аффективной триады различна.

    Настроение может колебаться от приятного удовольствия, при котором все окружающее окрашивается в радостные, солнечные тона, до восторженно- экстатического или гневливого. Ускорение ассоциаций также имеет большой диапазон от приятного облегчения с быстрым и легким течением мыслей до «скачки идей», которые при этом теряют свою целевую направленность, достигая степени «спутанности» («спутанная мания»). Двигательная сфера обнаруживает общую тенденцию к оживлению моторики, которое может достигать степени беспорядочного, непрекращающегося возбуждения. Для маниакального синдрома характерна отвлекаемость внимания, что не позволяет больным доводить до конца начатую речь, начатое дело. В беседе это проявляется в том, что, несмотря на ее быстрый темп, при наличии стремления к общению отсутствует продуктивность, врач не может получить тех сведений, которые для него необходимы (например, выяснить последовательность событий жизни больного, предшествующих госпитализации, и др.). В маниакальном состоянии больные не предъявляют никаких жалоб на здоровье, они ощущают прилив физических и психических сил, говорят о том, что у них «огромный заряд энергии». Женщины становятся эротичными, уверяют, что в них все влюблены, мужчины обнаруживают обнаженную гиперсексуальность. Больные убеждены в своих необычайных способностях в самых различных областях, что может достигать степени бреда величия. При этом обнаруживается стремление к различным видам творчества, больные сочиняют стихи, музыку, рисуют пейзажи, портреты, уверяя всех в наличии «необыкновенных талантов». Они могут говорить, что стоят «на пороге великих открытий», способны «перевернуть науку», создать новые законы, по которым будет жить весь мир и т. д.

    Речевое возбуждение является постоянным спутником мании, больные говорят громко, без умолку, подчас, не договаривая одной фразы, начинают новую тему, перебивают собеседника, переходя на крик, яростно жестикулируют, начинают громко петь, не понимая, что ведут себя неадекватно ситуации, неприлично. Во многих случаях ускорение ассоциативного процесса выявляется при письме, больные не следят за грамотностью и чистотой, могут писать отдельные, не связанные между собой слова, так что понять суть написанного невозможно.

    Очень характерен вид маниакальных больных, которые обнаруживают неумеренное возбуждение: пациенты не в меру оживлены, лицо при этом гиперемировано, из-за постоянного речевого возбуждения в углах рта скапливается слюна, они громко хохочут, не могут усидеть на одном месте. Аппетит повышен, развивается прожорливость. В зависимости от оттенков гипертимии можно выделить «веселую манию», непродуктивную манию, гневливую манию, манию с дурашливостью, при которой настроение повышено, но нет легкости, истинной радости, преобладает двигательное возбуждение с наигранной шаловливостью или наблюдается картинная манерность, склонность к плоским и циничным шуткам.

    Легкие варианты маниакальных состояний обозначаются как гипомании, они, как и субдепрессии, наблюдаются при циклотимии (более подробное описание различных вариантов депрессий и маний см. в разделе «Аффективные эндогенные психозы»).

    Мория — состояние, для которого характерно сочетание подъема настроения с некоторой расторможенностью, беспечностью, при этом может наблюдаться расторможенность влечений, иногда обнубиляция сознания. Наблюдается чаще всего при поражении лобных долей мозга.

    Дисфория — мрачное, угрюмое, злобное настроение с ворчливостью, раздражительностью, повышенной чувствительностью к любому внешнему раздражителю, легким возникновением брутальной ожесточенности, взрывчатости. Состояние может выражаться глухим недовольством, придирчивостью, временами с взрывами злобы и гнева, угрозами, способностью к внезапному нападению. Одной из разновидностей дисфории является moros — мрачное, сварливое, брюзгливое настроение, которое возникает сразу же после пробуждения («встает с левой ноги»).

    Эйфория — повышенное настроение с чувством довольства, беспечности, безмятежности. Как отмечает A. A. Портнов (2004), ссылаясь на наблюдения И. Н. Пятницкой, эйфория при наркотизации слагается из ряда приятных ощущений как психического, так и соматического характера. При этом каждому наркотику свойственна особая структура эйфории. Например, при опьянении морфином или опием больные испытывают состояние соматического наслаждения, покоя и блаженства. Уже в первые секунды введенный в организм опиат вызывает чувство тепла и приятного «воздушного» поглаживания в области поясницы и нижней части живота, поднимающегося волнообразно в район груди и шеи. Одновременно с этим голова становится «легкой», грудь распирает от радости, все внутри больного ликует, так же как ликует и все окружающее, которое воспринимается ярко и рельефно, затем наступает состояние благодушия, истомы, ленивого покоя и довольства, то. что многие больные определяют термином «нирвана». Эйфория, вызванная кофеином, кокаином, лизергидом, носит иной характер. Она сочетается не столько с приятными соматическими ощущениями, сколько с интеллектуальным возбуждением. Больные чувствуют, что мысли у них стали богаче, ярче, познание — более четким и плодотворным; они испытывают радость умственного подъема. Другой тип эйфории наблюдается при отравлении алкоголем и барбитуратами. Самодовольство, бахвальство, эротическая расторможенность, хвастливая болтливость — все это проявления упоительного или эйфоризирующего действия, к воспроизведению которого стремятся больные алкоголизмом и наркоманией. Для эйфории характерны бездеятельность, пассивность, повышения продуктивности не наблюдается.

    Экстаз — переживание восторга, необычайной радости, вдохновения, счастья, воодушевления, восхищения, переходящее в исступление.

    Страх, паника — состояние с наличием внутренней напряженности, связанное с ожиданием чего-то угрожающего жизни, здоровью, благополучию. Степени выраженности могут быть различными — от нерезкой тревожности и беспокойства с чувством стеснения в груди, «замиранием сердца» до панического ужаса с криками о помощи, убеганием, метаниями. Сопровождается обилием вегетативных проявлений — сухостью во рту, дрожанием тела, появлением «мурашек» под кожей, позывами к мочеиспусканию, дефекации и др.

    Эмоциональная лабильность — резкие колебания настроения от повышения его до значительного понижения, от сентиментальности до слезливости.

    Апатия — полное равнодушие к происходящему, безучастное отношение к своему состоянию, положению, будущему, абсолютная бездумность, утрата всякого эмоционального отклика. Э. Блейлер (1911) называл апатию при шизофрении «спокойствием могилы».

    Эмоциональное притупление, аффективная тупость — ослабление, недостаточность или полная утрата аффективной откликаемости, бедность эмоциональных проявлений, душевная холодность, бесчувствие, тупое равнодушие. Характерно для шизофрении или для особого вида психопатии.

    Паратимия (неадекватность аффекта) характеризуется проявлением аффекта, качественно не соответствующего вызвавшей его причине, неадекватной тому явлению, которое его вызывает. Такие больные при сообщении о грустном событии могут неадекватно хохотать, шутить, проявлять неподходящее случаю веселье и, наоборот, впадать в грусть и печаль при наличии сведений о радостных событиях. Паратимии, по Э. Блейлеру, могут быть свойственны аутистическому мышлению как мышлению аффективному, не подчиняющемуся законам строгой логики.

    Глава 15

    ПАТОЛОГИЯ СОЗНАНИЯ

    Сознание — высшая интегративная функция головного мозга человека. Именно сознание, отражающее реальность во всех ее проявлениях, лежит в основе процесса познания окружающего мира и собственной личности, а также целенаправленного активного регулирования взаимоотношения человека с природой и обществом. Человек одновременно является субъектом социума и его членом, он входит в сообщество людей, активно преобразующих природу и общество. Если закономерности, свойственные природе и развитию общества, обнаруживают себя бессознательно, самопроизвольно, то человек, напротив, сознательно отображает и применяет их к практике повседневной жизни, к своему существованию. В связи с этим сознание представляет собой то необходимое свойство, которое помогает человеку адаптироваться к окружающей среде.

    Древнегреческие философы выдвигали как наиболее важный следующий постулат: «Познай самого себя — и ты познаешь богов и Вселенную» (Хилон из Спарты, VI в. до н.э.). В последующем развивалось положение о том, что сознание отдельного индивида не есть только результат накопления личного опыта жизни, это исторически сформировавшееся достояние опыта человеческого общества, многих поколений людей в истории человечества. Сознание — это прежде всего знание всего окружающего внешнего мира, реального мира всех явлений в их сложном взаимодействии.

    Приставка «со» в слове «сознание», как считал С. С. Корсаков (1901), отражает совокупность знаний, которыми располагает данный индивидуум; в этом отношении A. A. Меграбян (1972) высказывает суждение о том, что подобная семантика термина означает и то, что знание достигается личностью совместно с людьми, с обществом. Нельзя не отметить, что сознание не есть только знание окружающего и самого себя, оно включает в себя и процессы мышления, и память, и эмоционально-волевую сферу, и направленность личности, выражающую ее отношение к окружающей среде.

    Сознание человека как исключительно важная, фундаментальная функция является предметом постоянного и непрекращающегося в процессе исторического развития исследования, что отражается в трудах крупнейших мыслителей, ученых. Так как сознание обусловлено функционированием различных систем, структурно многогранно, оно служит предметом изучения различных наук: философии, истории, биологии, нейрофизиологии, психологии и, конечно, психиатрии, психопатологии, когда речь идет о его нарушении.

    Среди философов, впервые представивших в своей системе ведущее место идее развития сознания, чаще всего называют Г. Гегеля. В своей книге «Феноменология духа» (1807) он раскрывает процесс развития индивидуального сознания на различных его ступенях, рассматриваемых как сокращенное воспроизведение ступеней, исторически пройденных человеческим сознанием. Всякое предметное знание, по Г. Гегелю, есть одновременно знание о себе, поэтому развитие духа идет от сознания к самосознанию. Наше «Я» и познаваемый предмет составляют единство субъективного и объективного; в этом обнаруживается сущность разума. Именно так самосознание возвышается до разумного сознания. Самосознание Г. Гегель рассматривает как единственный способ существования человека. Вся «Феноменология духа» ставит целью показать, что самосознание есть всеобъемлющая реальность. После Г. Гегеля Л. Фейербах показал, что сущность сознания можно понять лишь в форме единства сознания и тела. Бессознательная природа предшествовала сознанию. Л. Фейербах с материалистических позиций правильно понимал обусловленность психических процессов физиологическими и признавал зависимость содержания сознания от явлений объективной действительности.

    Психика и сознание человека — это продукт деятельности головного мозга, отображающий окружающую природу и социальную действительность во всей сложности и во всем многообразии реальности. Процесс познания реализуется не как пассивное созерцание, а путем активной творческой деятельности на протяжении всей жизни человека, поэтому рассмотрением проблем сознания занимается и психология. Во второй половине XIX века наиболее широко и полно сформировалось ассоциативное направление в психологии, были достигнуты значительные успехи в изучении физиологии чувственной сферы.

    В дальнейшем обнаружились противоречия между биологическими и социальными проблемами внутри психологии. Выявились противоречия между атомизмом ассоциативного метода и волюнтаристическим принципом апперцепции, понятие о которой выдвинул В. Вундт (1912). Он высказал твердое убеждение в том, что психическое, а сознание является именно психическим интегративным актом, может быть объяснено и должно изучаться лишь психическим.

    В этом отношении очень важным в смысле концептуальности стало обоснование и выделение К. Ясперсом (1913), крупным историком, философом-экзистенциалистом и психиатром, основных критериев клинического понимания и диагностики клинических типов нарушения (дезинтеграции), или помрачения, сознания. Говоря об общих признаках помрачения сознания, которые сформулировал К. Ясперс, важно иметь в виду, что лишь одновременное наличие каждого из них в картине болезни является необходимым и достаточным критерием для диагностики. Действительно, отдельные признаки могут наблюдаться и при других психопатологических синдромах, которые не имеют отношения к синдромам помрачения сознания. Убедительность обобщения К. Ясперсом основных признаков помрачения сознания не вызывает сомнений, так как эти положения подтверждены практикой клинического наблюдения подобных больных рядом поколений психиатров-исследователей, т. е. подтверждены исторически.

    Первым признаком наличия помрачения сознания, по К. Ясперсу, считается отрешенность таких больных от внешнего мира, от окружающей обстановки. Это выражается в затруднении или полной невозможности воспринимать реальную действительность. Клинически, на практике, проявления отрешенности обнаруживаются по-разному. Некоторые больные при отсутствии какой бы то ни было позитивной (продуктивной) симптоматики очевидно не воспринимают окружающее, так как реальность не оказывает никакого влияния на их психическую деятельность, при этом отсутствует адекватная психическая активность. У других больных отрешенность причинно связана с наплывом галлюцинаций, бредовых переживаний. В ряде случаев отрешенность зависит от наличия растерянности с характерным для нее симптомом недоумения, что описал С. С. Корсаков (1901).

    Второй признак помрачения сознания, по К. Ясперсу, — утрата ориентировки (дезориентировка) в окружающем, во времени и в собственной личности. Больные не знают, где они находятся (дезориентировка в месте), кто их окружает, никого не узнают или обнаруживают «ложные» узнавания. Что касается дезориентировки в собственной личности, то при разных видах синдромах) помрачения сознания этот симптом может быть выражен по-разному или даже отсутствовать на определенных этапах развития подобных расстройств.

    Третьим признаком К. Ясперс считает нарушения мышления, которые сопутствуют расстройству (помрачению) сознания. Действительно, сознание как интегративная функция мозга включает в себя все компоненты психики, в том числе и мышление. В клинической практике нарушения мышления при помрачении сознания могут иметь различные формы проявления. Э. Блейлер, например, отмечает бессвязность мышления, «соединенного с галлюцинациями»; может наблюдаться резкое оскудение речи, она становится бедной, ограниченной небольшим набором слов или словесных оборотов, что соответствует и оскудению мышления, выпадению многих ассоциативных связей. У ряда больных отдельные фрагменты речи не обнаруживают целостного единства, возможно и полное отсутствие речи.

    Четвертый признак помрачения сознания, по К. Ясперсу, — утрата воспоминаний (амнезия) о периоде, когда больной находился в состоянии помраченного сознания. Во многих случаях имеет место полная амнезия всего периода помраченного сознания (конградная амнезия). У других больных можно установить наличие ретроградной амнезии, т. е. выпадения из памяти событий, непосредственно предшествующих потере сознания. Встречаются случаи антероградной амнезии — утраты воспоминаний о тех событиях, которые следовали непосредственно за периодом бессознательного состояния.

    Итальянский врач С. Оттоленги (1891) впервые описал более редкий вариант «запаздывающей», или «ретардированной», амнезии. Он считал, что здесь речь идет о простой амнезии, но устанавливающейся не сразу, а с опозданием, спустя промежуток времени от нескольких часов до нескольких дней: «Здесь, как при сновидении, воспоминание свежо непосредственно вслед за переживанием и утрачивается затем». Случаи «неполной», «частичной», «лакунарной» амнезии описали П. Замт (1876) и К. Бонгеффер (1913).

    Г. Груле в своей разработке клинических особенностей нарушения сознания различал три наиболее важных компонента (Н. Grille, 1931): 1) нарушение ясности; 2) нарушение единства во времени; 3) нарушение содержания «Я». Для объяснения нарушения ясности сознания он привел пример: «Если я с полным вниманием направляю сознание на объект внешнего мира, если я в лаборатории слежу за ходом эксперимента, то обладаю ясностью сознания. Каждая из моих психических функций при этом выступает в свете ясного сознания. Эта ясность имеет степени. На почве утомления и легкого отравления ядами возникает нарушение, которое теоретически можно обозначить как легчайшую степень помрачения сознания. При лихорадочных состояниях, опьянениях помрачение сознания доходит до оглушенности, сомнолентности, потери сознания. Помрачение сознания может сопровождаться дезориентировкой и спутанностью».

    Другая сторона нарушения сознания — это нарушение единства во времени. Сюда можно причислить амнезию. К истинной амнезии при этом относится только органическая амнезия. Амнезия возникает при сужении, помрачении сознания, при отравлениях, при эпилептических состояниях, травмах черепа. Нарушение единства во времени, по Г. Груле, можно свободно отнести к группе нарушения ясности сознания.

    Нарушения сознания «Я» совершенно отлично от нарушения ясности. При любом психическом акте — при восприятии, представлении, мышлении, — если больной не чувствует, что эти процессы принадлежат ему, его «Я», если он внезапно ощущает чуждость этих явлений своего «Я», то это уже обозначается как расстройство «Я». Этот признак указывает на психический автоматизм и является дифференциальным по отношению к нарушению сознания. Синдромы помрачения сознания по своим клиническим проявлениям отличаются заметным разнообразием. При этом можно все-таки говорить о двух основных типах подобных расстройств. Один тип характеризуется развитием психотических состояний (делирий, аменция, онейроид, сумеречное помрачение сознания), которые часто обозначаются как дезинтеграция сознания; другой тип — такие нарушения сознания, при которых острый психоз не развивается (оглушение, сопор, кома).

    Среди острых психотических форм помрачения (дезинтеграции) сознания чаще других в клинической практике встречается делирий, в особенности алкогольного генеза (делириозное помрачение сознания). Делирий в наиболее типичной форме был описан К. Либермайстером (1886) с выделением нескольких стадий «лихорадочного делирия».

    Основная последовательность стадийности усложнения психопатологических расстройств отмечается и в большинстве наблюдений современных исследователей (Г. В. Морозов, Н. Г. Шумский, 1998).

    Начало первой стадии характеризуется тем, что к вечеру и, особенно, к ночи у больных появляется общая взбудораженность. Оживляются и ускоряются речь, моторика, мимика. Больные говорливы, неусидчивы, речь у них временами становится непоследовательной, иногда даже бессвязной. У больных резко расстраивается сон, возникают наплывы образных, чувственно-наглядных, иногда сценичных представлений и воспоминаний. Движения преувеличенно подчеркнуты. Наблюдается общая гиперестезия, больные крайне чувствительно реагируют на все раздражители, прежде всего у них резко обострены тактильные ощущения — любое прикосновение заставляет их вздрагивать. Наблюдаются обострение внимания, изменчивость настроения. Беспокойство и боязливость могут сменяться эйфорией. У некоторых пациентов уже в первой стадии делирия могут возникать эпизоды зрительных иллюзий, единичных галлюцинаций.

    Во второй стадии на фоне усиления тревожности и беспокойства вначале появляются зрительные иллюзии, а затем зрительные галлюцинации, происходит нарушение ориентировки во времени, месте, окружающей обстановке при сохранности сознания своего «Я», сохранности ориентировки в собственной личности. Появление галлюцинаций сопровождается усилением страха. Преобладают истинные зрительные галлюцинации, но к ним часто присоединяются слуховые, тактильные, термические, обонятельные.

    Больные видят вокруг себя каких-то страшилищ, зловещие фигуры, искаженные ужасом лица людей, уродливые «рожи», звериные морды — оскаленные, свирепые. В других случаях появляются «видения» полчищ мелких зверушек, мышей, крыс, различных насекомых — тараканов, пауков, кузнечиков и др. В окна «заглядывают» чьи-то пугающие морды, в углах комнаты стоят скелеты, мертвецы «машут руками». Галлюцинации при делирии отличаются конкретностью, образностью, эмоционально ярко переживаются.

    В третьей стадии наступает полная бессонница, галлюцинаторные расстройства нарастают, эпизодически возникающая изменчивость аффекта («боязливая веселость», по С. Г. Жислину, 1965) уступает место нарастающему страху и даже ужасу перед развивающимися устрашающими зрительными и слуховыми галлюцинациями. Правда, галлюцинации слуха не столь массивны, как зрительные: слышатся крики, выстрелы, пальба, брань, угрозы. «Голоса» звучат снаружи, с улицы, из-за стены, иногда из вентиляционных отверстий, из-под пола; часто больным кажется, что «голоса» идут от кого- либо из окружающих; характерно, что «голоса» обычно направлены к самому больному, говорят не о нем, а прямо ему, например: «Ты скотина, мерзавец, в тюрьму тебя за то, что ты натворил, все равно тебя прикончим, тебе конец, ты уже мертвец!» и т. д. Почти постоянно в картине делирия наблюдается двигательное возбуждение с преобладанием суетливости, больные пытаются бежать от угрожающих им слов и звуков, могут пытаться выпрыгнуть из окна, или, наоборот, стараются защититься от «нападающих голосов», баррикадируют двери комнаты, прячутся в дальние углы, кричат от ужаса перед надвигающейся смертельной опасностью в виде различных чудовищ.

    Большую роль в формировании картины делирия играют тактильные галлюцинации и галлюцинации общего чувства. Больным кажется, что по ним ползают насекомые, что их кусают собаки, хватают за ноги, колют иглами, режут. Характерно также и то, что чаще всего бывают комбинированные обманы восприятий, относящиеся к различным органам чувств, очень часто больные переживают различные сцены тяжелого, неприятного для себя содержания. В связи с этим можно выделить один очень существенный признак делирия — чрезвычайную яркость галлюцинаций, который носят для больного характер полнейшей реальности. Об этом свидетельствуют эмоциональные реакции больных — экспрессивные, бурные, окрашенные аффектом страха или ужаса. Охваченность галлюцинаторными переживаниями больных доказывается объективным наблюдением — они встряхивают одеяло, простыню, чтобы удалить оттуда воображаемых насекомых ловят в воздухе каких-то птиц, отгоняют набрасывающихся на них собак и т. д. Очень часто больные в своих галлюцинаторных переживаниях отражают какую-нибудь привычную для них ситуацию, как это бывает при алкогольном «профессиональном» делирии. Характерны для галлюцинаций больных «белой горячкой» также разнообразие и сменяемость разворачивающихся картин, которые они видят, возможность вызвать галлюцинации того или иного содержания путем соответствующего внушения. В. А. Гиляровский (1938) наблюдал подобное при алкогольном делирии, предлагая больным смотреть на себя в зеркало. В таких случаях у пациентов возникали отчетливые истинные зрительные галлюцинации. Один из подобных больных после долгого рассматривания себя в зеркале неожиданно бросился к нему и хотел разбить. На вопрос о причине он ответил: «В каждом зеркале очень много хитрости». Ему виделись в зеркале лица каких-то людей, которые издевались над ним. По мнению В. А. Гиляровского, предложение галлюцинанту в состоянии делирия посмотреть в зеркало можно использовать в диагностических целях в еще большей мере, чем рассматривание гладкого листа бумаги, применяемое по предложению М. Рейхардта (1905), или надавливание на глазные яблоки по методу Г. Липмана (1895).

    Поведение делириозных больных состоит из отдельных актов, является реакцией на то или иное галлюцинаторное переживание. Они вскакивают с постели, куда-то стремятся, громко поют, хохочут, наливают вино из воображаемой бутылки. К вечеру двигательное беспокойство, как правило, усиливается в связи с усилием галлюцинаций, принимающих в это время устрашающий характер. При этом возможны агрессивные поступки, покушения на самоубийства. Довольно типичный пример развития делириозного синдрома представляет случай, описанный A. A. Портновым (1959, 1971).

    «Больной Р., 34 лет. Стал выпивать с 21 года, через восемь лет появились запои, сформировался похмельный синдром, употреблял спиртное регулярно, почти ежедневно, за несколько дней до поступления в больницу прекратил употребление вина. На четвертый день воздержания заметил, что "обои сами собой движутся, на абажурах и лампочках играют маленькие мужчины и женщины"; увидел мальчика, который "бежал по стенке", позвал мать: "Иди, посмотри, только не спугни". На следующий день появились слуховые галлюцинации. Мужские голоса предваряли каждое намерение больного. Например, он хочет положить ногу на ногу, а голоса тут же говорят: "Сейчас он положит ногу на ногу". Пытался не обращать на них внимания. Стал чистить картошку, но голоса не прекратились: "Как хорошо он чистит картошку... А все-таки мы его убьем". Прислушивался, был тревожен. Молчал. Одновременно были и зрительные галлюцинации: на подоконнике стоит чудовище с человеческим туловищем и "страшной рожей". Подойдешь к окну, оно исчезает с подоконника, но уже стоит на другой стороне улицы и машет руками". В таком состоянии был госпитализирован. Психоз купирован за три дня, на десятый день больной выписан».

    С. А. Суханов (1905) выделил гипногагический делирий, который ограничивается многочисленными яркими, иногда сценичными сновидениями пли зрительными галлюцинациями при засыпании или закрывании глаз. У таких больных возникает страх, выраженный нерезко, иногда появляется аффект удивления. При появлении галлюцинаций больные переносятся в иную, галлюцинаторную обстановку. При открывании глаз или пробуждении критическое состояние к болезненным симптомам и ориентировка иногда восстанавливаются не сразу. Гипногагический делирий длится одну-две ночи и может сменяться иными делириозными картинами.

    Обычный, типичный алкогольный делириозный синдром с помрачением сознания исчезает, как правило, через три-четыре дня, иногда несколько позже; затем наступает полное выздоровление. Выздоровлению сопутствует крепкий сон, после пробуждения от которого больные становятся спокойными, галлюцинаций уже нет, сознание восстанавливается полностью. Лишь в некоторых случаях, несмотря на прояснение сознания и исчезновение галлюцинаций, довольно долго, на протяжении нескольких дней или даже недель, больные могут высказывать отдельные бредовые идеи, которые отражают бывшие галлюцинаторные переживания. Затем такой резидуальный (остаточный) бред постепенно стушевывается и исчезает.

    Критическое окончание психоза свойственно в основном мужчинам; у женщин чаще наблюдается литическое завершение делирия. Делирий во многих случаях сменяется промежуточными синдромами, в большинстве случаев это астенические состояния. Картина абортивного делирия определяется единичными зрительными иллюзиями, встречаются акоазмы и фонемы, преобладает однообразный аффект тревоги. Ориентировка во времени может быть нарушена. Продолжительность такого варианта делирия не превышает суток.

    Мусситирующий (бормочущий) делирий. Выделение этого вида делириозного помрачения сознания очень важно в практическом отношении. Мусситирующий делирий сменяет, как правило, типичный делирий при его утяжелении, нередко он возникает при энцефалопатии Гайе-Вернике. Происходит развитие глубокого помрачения сознания с особыми двигательными и речевыми нарушениями. Больные не реагируют на обращение, двигательное возбуждение ограничивается пределами постели. Это ощупывание, разглаживание, хватание, стягивание одеяла, «обирание», или карпология (от греч. ????o? — плод). При этом часто определяются неврологические стигмы возбуждения — миоклонические подергивания различных мышечных групп, хореиформные гиперкинезы. Речевое возбуждение также носит отпечаток «органического характера» — наблюдается повторение одних и тех же слогов, звуков, междометий, коротких слов, которые больные произносят едва слышно. Могут появляться также и симптомы орального автоматизма, глазодвигательные нарушения, гипертермия. При утяжелении «бормочущего» делирия развивается оглушение. В случае выздоровления полностью амнезируется весь период болезни, в то время как при классическом делириозном помрачении сознания отдельные проявления галлюцинаторных расстройств могут вспоминаться после купирования психоза (лакунарная амнезия).

    Профессиональный делирий. Здесь картина психоза начинается как типичный вариант делириозного помрачения сознания, затем возбуждение становится молчаливым, оно принимает характер автоматически повторяемых действий, связанных с привычной профессиональной деятельностью (больные «стирают белье», «шьют иголкой», «гладят белье», «печатают» и др.). Речевой контакт с такими больными труден, хотя иногда они дают односложные ответы. В некоторых случаях при профессиональном делирии у больных возникают ложные узнавания окружающих, отмечается изменчивость ложной ориентировки в окружающем мире. Ориентировка в собственной личности сохранена. Профессиональный делирий чаще всего характеризуется полной амнезией. При утяжелении он может переходить в мусситирующий делирий, а затем — в оглушение. При всех вариантах развития делириозного помрачения сознания выражены соматовегетативные компоненты синдрома: тахикардия, лабильность артериального давления, потливость, субфебрилитет, гиперемия лица. В некоторых случаях можно видеть в структуре делирия явления вербального галлюциноза, которые иногда становятся массивными, а затем имеют тенденцию к ослаблению.

    Онейроидное (сновидное) помрачение сознания. В. Куллен (1769) в своей нозологической методической систематике выделял ониродинию, правда, без подробного специального описания этой формы патологии, отмечая особое расстройство сна с яркими сновидениями тягостного содержания. Первое описание онейроида и сам термин были даны В. Майер-Гроссом (1924). Он описал онейроидный синдром, онейроидное состояние как психоз, характеризующийся калейдоскопичностью переживаний, в которых сливаются в единое целое реальное, галлюцинаторное и иллюзорное, что создает картину сновидности. А. Н. Молохов стал впервые использовать понятие «онейроидная кататония» (1936) применительно к случаям кататонических психозов со сновидным помрачением сознания. Л. Медуна (1950) выделил из группы шизофрений типы, характеризующиеся острым началом заболевания с недостаточно ясным сознанием, расстройствами восприятия, дереализацией, нарушением «схемы тела», отмечая хороший прогноз с полной обратимостью всех симптомов. Эти случаи он отнес к «онейрофрении», понимая ее как самостоятельную болезнь.

    Однако в отечественной литературе еще С. С. Корсаков выделил сноподобное, или сновидное, состояние сознания (1901), отметив его некоторые отличительные особенности.

    Онейроидное помрачение сознания сопровождается полной отрешенностью больного от внешнего мира при наличии ярких фантастических, грезоподобных переживаний сновидного характера. В сознании больных возникает самая причудливая смесь, с одной стороны, фрагментов реальности, а с другой — необычайных, калейдоскопически сменяющихся, изменчивых по своей фабуле представлений и образов. Симптоматика онейроида в целом очень напоминает сновидение по содержанию своей внутренней картины, но формируется как психоз, имеющий определенные стадии развития и особую динамику. Онейроидное помрачение сознания всегда сопровождается развитием либо депрессивного, либо маниакального аффекта, проявлениями кататонического ступора или возбуждения с последующей, различной по степени выраженности амнезией в отношении пережитого. Особенностью является то, что многие больные впоследствии могут дать сведения о том, что они «видели» и «слышали» во время болезни. При онейроидном помрачении сознания наблюдаются также изменение самосознания с перевоплощением «я» и диссоциация между стремительно развивающимися динамичными, как в сновидениях, фантастическими событиями и внешней неподвижностью (ступор) или бессмысленным растерянно-патетическим кататоническим возбуждением.

    Развитию онейроидного помрачения сознания с кататоническими расстройствами предшествуют аффективные нарушения в виде депрессии или мании, сменяющиеся острым чувственным бредом интерметаморфозы, антагонистическим (манихейским) бредом. Клиническая картина онейроида развивается вследствие усиления непроизвольного фантазирования с наличием очень ярких представлений о различных необычайных, часто почти сказочных событиях: путешествиях, божественных превращениях, всемирных катаклизмах, войнах, космических полетах, межгалактических катастрофах, нашествиях представителей внеземных цивилизаций, суперроботов. Это может осознаваться и переживаться одновременно с реальными событиями, происходящими с больными на самом деле, и сопровождаться правильной ориентировкой в окружающем. В таких случаях говорят о начальном этапе онейроида — ориентированном онейроиде. Затем по мере углубления расстройства развивается онейроидное, или сновидное, помрачение сознания. Внешне у таких больных обращает на себя внимание полная отрешенность от окружающего фантастическим содержанием их переживаний, видоизменением своего «я», а затем его перевоплощением. Больные как будто бы загружены, окружающее проходит «мимо» них, не привлекает их внимания. Выражение лица соответствует характеру переживаний — это или радостное удивление, изумление, или ужас, оцепенение, или крайняя тревога. В зависимости от преобладания тех или иных переживаний, связанных с наличием либо иллюзорно-фантастических, либо грезоподобных явлений, можно условно говорить об иллюзорно-фантастическом или о грезоподобном онейроиде. Во многих случаях эти компоненты соединяются, и картина становится полиморфной. Совершенно очевидным является соответствие чувственных оттенков переживаний основному аффекту — радостные, сказочные и интересные перевоплощения сопровождаются экзальтацией, возбуждением; ужасы и катастрофы — депрессией с субступором или ступором (кататонической природы).

    После разрешения психоза некоторые больные достаточно подробно рассказывают о картине пережитого онейроида, правда, не всегда помнят реальную обстановку. У других больных обнаруживается полная амнезия, но в дальнейшем появляются воспоминания о том, что с ними происходило.

    С. Т. Стоянов вторым после В. Майер-Гросса в монографии «Онейроидный синдром в течении периодической шизофрении» (1968) подробно изучил и описал этот вид патологии, показав, что онейроидный синдром — итог предшествующих метаморфоз клинического расстройства со сменой стадий от бреда значения и интерметаморфозы до фантастического бреда и так называемого ориентированного онейроида, после чего развивается типичный онейроид. Приводим авторское наблюдение.

    «Больная Т-на З. И., 1927г. р. Находилась в больнице им. П. Б. Ганнушкина с 8 ноября 1960 года по 3 апреля 1961 года.

    Анамнез. Отец спокойный, общительный, чуткий человек. Мать раздражительная, вспыльчивая, злопамятная. Старшая сестра в связи с изменой мужа покончила жизнь самоубийством. Ранее была уравновешенной. Родилась пятой по счету. Вскармливалась искусственно, болела рахитом. Ходить начала в четырехлетнем возрасте, тогда же говорить. С того времени была бойкой, подвижной, общительной. В 6 лет перенесла коклюш. Училась с 8 лет, плохо: несмотря на усидчивость, с трудом запоминала. Окончила три класса польской школы. Затем, учитывая трудности учебы по иной программе в русской школе (местечко присоединилось к СССР в 1939 году), пошла в школу рабочей молодежи, но вскоре ее оставила. Работала гладильщицей белья в прачечной. В 1944 году была изнасилована, после чего заболела сифилисом. Лечилась в венерическом диспансере полтора месяца, затем четыре месяца получала амбулаторное лечение, после чего была принята на работу помощницей повара столовой. Всего до 1952 года прошла 12 курсов лечения (в последующем, во время беременности, — еще два курса).

    Менструации с 19 лет, регулярные, болезненные. С 1947 по 1949 год дважды пыталась устроить личную жизнь, но неудачно. Все время работала поваром, получала премии. Была живой, веселой, общительной, чуткой. Ходила на танцы, посещала кино и театры. В 1953 году поехала в геологическую экспедицию на Дальний Восток. В 1953 году перенесла атаку суставного ревматизма. В 1956 году вышла замуж. Жизнь сложилась хорошо. Имела четыре беременности, из них три окончились криминальными абортами, одна — нормальными родами. Родила здорового мальчика. Домой из роддома вернулась в хорошем состоянии, ухаживала за ребенком, вела хозяйство, недосыпала. Через полтора месяца после родов больной стало казаться, что за ней идет слежка. В это время заболела фурункулезом, затем гриппом. С середины февраля 1959 года появился безотчетный страх, снились кошки и собаки, сидящие в углу комнаты. Проснувшись от страха, старалась не смотреть в угол комнаты.

    17марта стала растерянной, металась с ребенком по городу, брызгала его водой "от страха". Поехала к священнику отслужить службу, чтобы снять "порчу". Пересаживалась на трамваи, идущие в противоположных направлениях. Кричала: "Спасите ребенка!" Прощалась с городом: "Прощай, меня увозят на кладбище" Ждала, что ее будут распинать на кресте. Считала, что всех мужчин и женщин положили на аборт. Была госпитализирована в Хабаровскую психиатрическую больницу. Там была дезорганизована, возбуждена, галлюцинировала. Отмечался фебрилитет. Лечилась антибиотиками, аминазином. Об этом периоде помнит смутно. Думала, что находится в тюрьме, как будто привязана к кровати. Считала, что на нее действуют электрическим током. Затем пережила состояние, в котором ощущала себя летящей в самолете. Слышала гул мотора: лежала там на электрической кровати и была предупреждена, если двинется — умрет. Разговаривала с сопровождающими ее врачами. Затем видела себя лежащей в больнице в Индии, где ей предоставляли исключительно хорошие условия. Отсюда вновь летела на самолете в Советский Союз в сопровождении тех же врачей.

    Получала аминазин. Постепенно разобралась в окружающем. После периода с колебаниями настроения выздоровела, но продолжала ощущать слабость. Поехала в дом отдыха. Узнала, что муж оставил ее в связи с болезнью. Там появилась тоска, не хотелось жить. Затем настроение выровнялось. Устроилась на работу поваром, но из-за неприятностей по работе в марте 1960 года оставила ее. Затем пыталась устроиться жить у родителей в деревне, у сестры в совхозе, но нигде не преуспела, не могла устроиться на работу. Уехала в Гродно.

    С мая 1960 года больной стало казаться, что соседи к ней плохо относятся, опасалась быть зарезанной. Стала тоскливой, в поисках работы подходила к дверям учреждений, но войти не решалась. Плохо спала. С 3 ноября настроение резко повысилось. Считала себя "большой головой". Перестала разговаривать с сестрой: сочла это ниже своего достоинства. Вместе с детьми 6 ноября поехала в Москву, в Совет Министров. Хотела просить отправить ее в космос, устроить на работу в Москве. Была вместе с детьми в Кремле, на Красной площади. Ночевала в гостинице. Но платить за нее впредь было нечем — отправилась на Белорусский вокзал в милицию с целью получить помощь, изложила смысл своего приезда. Оттуда была отправлена в больницу им. П. Б. Ганнушкина.

    Психическое состояние: растеряна. Внешне опрятна, упорядочена. В часы трудотерапии работает, но часто отвлекается, встает. Врачу отвечает с благодушной улыбкой. Правильно называет дату. Довольна пребыванием в больнице: ей здесь нравится. Охотно, монотонным голосом рассказывает о цели приезда: хотела рассказать главе правительства, как живут люди на периферии, и предложить отменить деньги, так как "людей из-за денег убивают и купить без денег ничего нельзя". Намеревалась благодарить "за мир от матерей". Хотела просить отправить ее в космос. Сообщает все анамнестические сведения.

    С 11 ноября начато лечение аминазином. С 27 ноября тосклива, лежит в постели. Заявляет, что хочет лететь на Луну. Об этом ей говорили "в правительстве". Не объясняет сказанного. 3 декабря рассказала, что ей часто снятся сны. Недавно видела, что бросилась под колеса, чтобы чем-нибудь острым проткнуть шину — вывести машину из строя. Сокрушенно говорит, что не придется летать в космос, так как ракету только что отправили. Говорит, что теперь умрет, так как у нее болит поясница, ее "парализовало". Иногда спокойна, благодушна. Написала родителям письмо: "Любите нашу столицу Москву. В ней так тепло и уютно всем народам многонациональной страны". 31 декабря спокойна, упорядочена. Рассказала, что за месяц до поездки в Москву ей стало казаться, что соседки хотят "околдовать" ее, чтобы не было мужа. Испытывала страх. Плохо спала. Снились устрашающие сновидения. Собиралась застрелить мужа, если он войдет к ней в спальню. Приехав в Москву, замечала, что за нею следили какие-то женщины и милиция, предполагала, что ее считают шпионкой.

    В первые дни пребывания в больнице не понимала, где она. Казалось, что в общежитии. Чувствовала, что готовится нападение на Москву. Немцы уже под Москвой. Временами "как во сне" видела, что уже идет война. В окно лезли немцы, рядом — зеленое поле с множеством людей, а недалеко от них рвутся снаряды, земля перепахана взрывами. Она ведет наблюдение, чтобы люди не шли по другой стороне дороги, разделяющей эти два участка. Считает, что заболела еще в мае 1960 года (стала тоскливой, боялась, что муж ее зарежет). В Москву приехала по болезни. По дороге в больницу казалось, что летчики везут в самолете. В больнице видела, как о ней и ее жизни показывают по телевизору. Глаза окружающих казались большими и выпуклыми. Цветы, стоявшие в шкафу, принимала за своих детей, каждый день поливала их. Никому не говорила, так как боялась, что их выбросят. Через неделю поняла, что находится в больнице. Не рассказывала о своих переживаниях, потому что все пережитое вспоминалось постепенно. Рассказывает, что в течение всего времени, начиная с мая 1960 года, отмечались колебания настроения. Сейчас считает себя здоровой. Утверждает, что стала спокойнее, чем до болезни, меньше раздражается. В отделении несколько неряшлива, много лежит. Малоподвижна, безынициативна. В беседе монотонна и однообразна.

    Соматическое состояние: избыточного питания, нарушение жирового обмена. Неврологическое состояние: левый зрачок чуть больше, чем правый. Реакция на свет средней живости; конвергенция удовлетворительная; коленные рефлексы слева больше, чем справа; ахилловы — слева меньше, чем справа; патологических рефлексов нет. Симптом Ромберга (-); скороговорки — удовлетворительно. Заключение: данных о нейролюэсе нет. Лабораторные данные в норме. Выписана 3 апреля 1961 года».

    У описанной больной первый приступ заболевания развился после периода, характеризовавшегося аффективными нарушениями в виде безотчетного страха, расстройствами сна, устрашающими сновидениями. Начало заболевания проявилось состоянием бреда интерметаморфозы, затем быстро развился острый фантастический бред, перешедший в онейроид. По окончании приступа наступила нестойкая ремиссия с отдельными параноидными явлениями. В течение второго приступа обращали на себя внимание преобладание ориентированного онейроида по сравнению с истинным и мало выраженные кататонические явления в онейроидном периоде. Если первый приступ пси- юза вызывал сомнение в смысле отнесения его к шизофрении (его можно было диагностировать и как послеродовой психоз), то последующее течение заболевания уже не оставляло сомнений в его шизофренической природе.

    У некоторых больных с первых дней развития острого психотического состояния, трансформирующегося в онейроид, повышается температура. В утренние часы она, как правило, бывает нормальной или субфебрильной, в вечерние часы не превышает 38 °С. В отдельные дни отмечается так называемая температурная инверсия, так как в утренние часы температура оказывается более высокой, чем в вечерние. Температурная кривая вследствие этого носит неправильный характер, в ней невозможно найти какие-нибудь закономерности: продолжительность периода повышенной температуры составляет от двух недель до двух месяцев. Общий вид таких людей достаточно характерен: гиперемия кожных покровов, лихорадочный блеск глаз, запекшиеся губы, темно-коричневый налет на языке, отдельные кровоподтеки, чаще в местах инъекций лекарств или ушибов, признаков похудания при этом не отмечается. Все же, несмотря на повышенную температуру и достаточно тяжелое соматическое состояние, у подобных больных либо совершенно отсутствуют признаки астении, либо она нерезко выражена. После исчезновения возбуждения, купирования онейроидных расстройств и появления ориентировки в окружающем возникает следующий период болезни со сниженным настроением, малой доступностью. Иногда, чаще в вечерние часы и ночное время, у больных вновь возникают онейроидные проявления эпизодического характера, сопровождающиеся или возбуждением, или ступорозными состояниями. В этот период возникают нестойкие, фрагментарные идеи отношения и воздействия бредового характера. Некоторые больные жалуются на пустоту в голове или наплывы мыслей, навязчивое повторение какой-либо фразы, мелодии. Все эти явления, нестойкие и непродолжительные, спустя одну-две недели исчезают и нередко на фоне вялости и раздражительности возникают сенестопатические явления. Пациенты жалуются на боли в пояснице, в голове, в конечностях, других частях тела, общее недомогание, неприятное ощущение в сердце, желудке, горле. Подобные явления наблюдаются примерно в течение двух недель, после чего вялость, раздражительность и сенестопатии уменьшаются, больные рассказывают о содержании онейроида. Б. Д. Цыганков (1997), описавший подробно подобные расстройства, приводит достаточно показательный клинический пример.

    «Больная Б-ва, 1955 года рождения, история болезни № 1553/1736. Поступила 5 июля 1983 года. Выписана 16 августа 1983 года.

    Наследственность: дед по линии отца состоит на учете у психиатра с диагнозом "органическое поражение ЦНС". Во время ВОВ перенес тяжелую черепномозговую травму. С1970 года весной и осенью возникают психотические состояния с преобладанием идей преследования, воздействия. Отец был по характеру добродушным, покладистым, заботливым семьянином. Страдал ишемической болезнью сердца, умер от инфаркта миокарда. Мать малообщительная, замкнутая. По отношению к дочери с детства проявляла гиперопеку, ограничивала ее свободу, круг общения, постоянно требовала, чтобы дочь вела образ жизни, отвечающий ее требованиям. У матери несколько раз при приеме амидопирина развивался аллергический дерматит; однажды после введения новокаина развилась тяжелая реакция типа анафилактического шока с потерей сознания, бронхоспазмом, коллапсом, потребовавшая неотложных мероприятий. Больная была единственным ребенком в семье. Беременность матери протекала с токсикозом первой половины. Родилась в асфиксии. В возрасте 1 года было диагностировано увеличение аденоидов, в двухлетнем возрасте произведена аденомэктомия. С раннего детства была очень привязана к матери, трудно сходилась со сверстниками в силу стеснительности, легкой ранимости, часто подвергалась насмешкам, после чего плакала, замыкалась в себе, причем обиды легко прощала, не старалась ответить тем же, отомстить. В школу пошла с 7 лет, училась средне, была прилежной, часто ставилась в пример другим. Ровно успевала по всем предметам, не отдавая каким-либо предпочтения. Дома также была послушной, аккуратной, охотно помогала в домашних делах, была привязана к родителям, время проводила в домашнем кругу, иногда встречалась с двумя близкими подругами. Среди сверстников считалась тихоней, контактировала с ними формально, откровенной была в основном с матерью. Особых интересов, увлечений не имела, нравилось быть в одиночестве, на природе, гуляла в лесу, импонировали тишина, возможность уйти в себя, помечтать, пофантазировать. В физическом развитии от сверстников не отставала, менструации с 12 лет, регулярные, безболезненные.

    В 1971 году, закончив 8 классов, поступила в лесной техникум. Выбрала его потому, что он находился близко от дома и нравилась будущая профессия. Окончив в 1974 году техникум, работала по специальности. С работой справлялась хорошо, отличалась обязательным, добросовестным отношением к своим обязанностям. В июле 1977 года (в возрасте 22 лет) без видимых причин стала подавленной, рассеянной, с трудом работала. Усилились свойственная ей ранимость и обидчивость, часто плакала, говорила, что сотрудники относятся к ней с пренебрежением, обсуждают ее в коридоре, говорят, что она никчемный работник. Данную ей в пансионат путевку расценила как насмешку и намек на то, чтобы она познакомилась там с каким-нибудь мужчиной. Сама себя также обвиняла в различных проступках пессимистично оценивала прошлое и будущее, не хотела жить. Испытывала чувство неопределенной тревоги, физической тоски за грудиной, преимущественно ночью и утром. В таком состоянии в сентябре того же года была госпитализирована в ПД № 20 г. Долгопрудного. В приемном покое после приема аминазина развился коллапс с потерей сознания. Через несколько минут АД повысилось до 170/100 мм рт. ст., отмечались выраженная тахикардия, потливость, тремор кистей рук. Через час данная симптоматика исчезла, однако в течение трех дней у больной отмечался субфебрилитет, расцененный врачами как ОРВИ В первые дни в отделении была возбужденной, то неадекватно смеялась со слезами на глазах, то рыдала, называла себя проституткой. Инъекции воспринимала как смертельные уколы, называла себя преступницей, требовала ее уничтожить, а имущество конфисковать, так как она опозорила семью. Через 20 дней настроение улучшилось, рассказала, что перед ней разыгрывались сцены ее вины, греховности, окружающую обстановку воспринимала как место для наказания, тюрьму для особо опасных преступников. Находилась на лечении в течение месяца, получала аминазин (50 мг), трифтазин (10 мг), циклодол (4 мг). Выписалась с критикой к острому периоду психоза, однако продолжала считать, что на работе ей не доверяют, хотят от нее избавиться. Перешла на новое место работы — в архив. Со своими обязанностями справлялась хорошо, старалась делом доказать, что она не хуже других. При этом сохранялось опасение, что сослуживцы могут узнать о ее болезни и все повторится. Несколько раз на улицах ловила ироничные, "понимающие" взгляды, предполагала, что эти люди знают о ее пребывании в психиатрической больнице. В ПНД не обращалась, самостоятельно принимала элениум, тазепам, микстуру с бромом. Спустя два месяца настроение полностью выровнялось, исчезли прежние опасения. Через год, в июле 1978 года, настроение ухудшилось. Из некоторых разговоров сотрудников поняла, что они о ней все знают, считают неполноценной, специально дают легкие задания, проверяют. 12 сентября стала растерянной, тревожной, не спала ночью, жаловалась, что путаются мысли. 14 сентября поступила в ПД № 20. При поступлении подавлена, взгляд устремлен в одну точку, большинство вопросов оставляет без внимания. Затем спонтанно начинает ругать себя, просит, чтобы ее лишили жизни. В отделении держится в стороне от других больных, так как считает, что о ней перешептываются, бросают угрожающие, презрительные взгляды, разыгрывают унизительные эпизоды, намекая на то, что ее ожидает. На фоне проводимой терапии — амитриптилин (100 мг), стелазин (30 мг), аминазин (175 мг), галоперидол (14,5 мг), циклодол (6 мг) — настроение улучшилось, появилась критика к острому периоду. В данном приступе отмечалась склонность к затяжным коллапсам при внутримышечном введении аминазина. Спустя два месяца была выписана домой. Как и после первого приступа, в течение нескольких недель избегала контактов с окружающими, вновь сменила место работы. Субъективно считала настроение ровным, хорошо работала, но оставалась подозрительной, недоверчивой, опасалась "особого" к ней отношения. В последующие пять лет каждый год, в июле-августе, возникали спады настроения на несколько недель, плакала, говорила, что она неполноценная, над ней смеются, издеваются, так как она душевнобольная. Обвиняла себя в том, что неправильно жила, высказывала мысли о смерти. В эти периоды обращалась в ПНД, амбулаторно принимала амитриптилин, седуксен, аминазин. В остальное время чувствовала себя хорошо, работала, считала, что отношение сотрудников к ней обычное. В личной жизни оставалась одинокой, не имела подруг, друзей. Интереса к противоположному полу не испытывала, половой жизнью не жила. Не пыталась расширить круг знакомых, после работы стремилась домой, любила почитать, посмотреть телевизор, по-прежнему была привязана к матери, с которой сохранялись теплые, откровенные отношения. Регулярно, один раз в два-три месяца, обращалась в ПНД, амбулаторно принимала реланиум, тазепем, галоперидол в небольших дозах. С 1981 года стала плохо переносить жару, транспорт — возникали головокружение и головная боль. Часто болела ОРВИ, протекающими бурно и скоротечно, с высокой температурой, интоксикацией. С этого же времени стала дискомфортно чувствовать себя при смене погоды — становилась вялой, сонливой, снижалась активность. Несколько раз отмечалось повышение АД до 170/110 мм рт. ст., сопровождающееся головокружением, сердцебиением, гипергидрозом, тремором, а также тревогой и страхом смерти. Вызывала скорую помощь, данная симптоматика купировалась введением седуксена и гипотензивных средств.

    В конце мая 1983 года стала подавленной, сказала матери, что на работе к ней изменили отношение, наверное, узнали о ее болезни. Стала вялой, рассеянной, часто плакала. Решила поменять работу, 26 июня устроилась на новое место. После конфликта с начальством (из-за опоздания) настроение еще больше ухудшилось, говорила матери, что будет мучиться всю жизнь, не хотела никого видеть. 28 июня стала растерянной, тревожной, не находила себе места. В течение нескольких часов развилось выраженное возбуждение — не отвечала на вопросы, что-то бессвязно кричала, рыдала, металась по квартире. 29 июня была госпитализирована в ПД № 20. При поступлении была возбуждена, растеряна, оказывала сопротивление персоналу, выплевывала пищу и препараты, иногда громко кричала, внезапно падала на пол, билась об него телом, пыталась вскочить на подоконник, выбить стекло.

    Характер переживаний не выявлялся, речь была отрывочной, бессвязной, оглядывалась вокруг. Был назначен тизерцин (50 мг), трифлуперазин (15 мг), мепробомат (1, 5 мг). На следующий день неподвижно лежала на скамье, на вопросы не отвечала, оказывала сопротивление процедурам, тонус мышц был повышен по пластическому типу. С этого же дня ухудшилось соматическое состояние, температура тела повысилась до 38°С с неправильным характером лихорадочной кривой, тахикардия до 140 в минуту. Во внешнем облике обращали на себя внимание сухость, бледность кожных покровов, гиперемия и сальность лица. С этого же времени АД поднялось до 160/100мм рт. ст. с тенденцией к периодическим снижениям и подъемам. С 30 июня наряду с нейролептической назначена инфузионная терапия, включающая 5%-ные растворы глюкозы, полиглюкина, гемодеза, физизиологический раствор в суточном объеме до 2,5 л, пирацетам (до 4 г/сут). Со 2 июля нейролептики отменены. В последующие 4 дня состояние неуклонно ухудшалось: нарастали признаки интоксикации, появились землистый оттенок лица, кровоподтеки. В контакт с больной вступить не удавалось, большую часть времени находилась в постели с отрешенным, зачарованным взглядом, не обращая внимания на окружающую обстановку, сопротивлялась процедурам. Периодически наступало возбуждение, двигательное возбуждение ограничивалось пределами постели и было стереотипным. Что-то бессвязно кричала, по отдельным фразам можно было понять, что находится в космосе, видит то картины войны, то образы фашистов. Несколько раз в течение непродолжительного периода времени становилась относительно доступной, говорила, что слышит "внутри головы" голоса неприятного содержания. Температура тела держалась на уровнях фебрильных и гиперпиретических показателей.

    По жизненным показаниям 5 июля переведена в отделение почечно-печеночной патологии НИИ скорой помощи им. Н. В. Склифосовского для проведения лимфореи, где наблюдалась совместно с сотрудниками Московского НИИ психиатрии. При поступлении возникало периодическое возбуждение, выкрикивала слова "немцы", "пожар". Контакту была недоступна. Отмечалась тенденция к повторению слов

    и действий окружающих. Сохранялись симптомы выраженной интоксикации: землистые, бледные, сухие кожные покровы, сальное лицо, артериальная гипотензия, тахикардия, гипертермия центрального характера, "воспалительный" характер изменений в лабораторных показателях крови, повышение уровня средних молекул в крови до 520 (норма 300). Назначены инфузионная терапия в объеме до 3 л в сутки, седуксен (до 30 мг/сут). Проведена операция дренирования грудного лимфатического протока. Операция протекала без осложнений: лимфа выделялась медленными каплями, была светлой с желтоватым оттенком. На протяжении операции и в последующие часы больная оставалась спокойной.

    На следующий день состояние улучшилось, оживилась мимика, стала отвечать на вопросы. В речи сохранялись тенденции к эхолалии, персеверациям. Уменьшилась выраженность симптомов интоксикации, температура тела снизилась до субфебрильного уровня. В течение пяти дней психическое состояние было изменчивым: временами была относительно доступной, отвечала на вопросы, выполняла инструкции, рассказывала, что видела внутренним полем зрения картины войны, своего деда, горящего в танке, испытывала ощущение полета в космосе, видела вдалеке другие планеты, звезды, летящего ей навстречу отца. Большую часть времени лежала в однообразной позе с застывшим, зачарованным взглядом, отрешенная от окружающей обстановки. Периодически становилась возбужденной, причем если днем возбуждение носило преимущественно речевой характер с элементами эхолалии, то к вечеру становилась двигательно возбужденной в пределах постели, кричала, что ей страшно, кругом все горит, идет война, пыталась бежать.

    Лимфорея проводилась в течение пяти дней, до 11 июля 1983 года. Всего было выделено 3 600 мл лимфы. Динамика показателей средних молекул была следующей: 5 июля (перед проведением лимфореи) — 520 в крови; 7 июля — 490 в крови, 530 в лимфе; 8 июля — 465 в крови, 360 в лимфе. Снижение показателей средних молекул коррелировало с улучшением соматического и психического состояния, уменьшением симптомов интоксикации и нормализацией лабораторных показателей.

    12 июля переведена в психосоматическое отделение, где была продолжена инфузионная терапия в объеме 1 л в сутки. Через неделю с момента проведения дренирования грудного лимфатического протока у больной полностью исчез синдром интоксикации, стабилизировался уровень АД, температура тела эпизодически повышалась до субфебрильных цифр. В дальнейшем психическое состояние значительно улучшилось, вступала в контакт, отвечала на вопросы, отрицала наличие голосов, выполняла инструкции, самостоятельно себя обслуживала. Была правильно ориентирована в своей личности, месте, но не точна во времени. Вечером или ночью возникали кратковременные периоды преимущественно речевого возбуждения. По обрывкам фраз, выражению страха на лице можно было понять, что продолжает видеть картины войны.

    19 июля переведена для продолжения лечения в ПД № 20, где были назначены лепонекс (75 мг) и ноотропил (1600 мг/сут). Соматическое состояние оставалось благополучным, однако отмечалась артериальная гипотензия (АД 80/40мм рт. ст.), в связи с чем был назначен преднизолон (30 мг/сут). 26 июля (через 20 дней с момента начала проведения лимфореи) периодов возбуждения не отмечалось, появилась формальная критика к психотическим переживаниям, обманов восприятия не

    выявлялось. Настроение было сниженным, считала себя хуже других, обвиняла себя в различных проступках, отмечались быстрые физическая и психическая утомляемость, раздражительность и слезливость.

    16 августа 1983 года была выписана. На протяжении месяца находилась дома, не работала. Мать отмечала ее повышенную утомляемость, раздражительность. Больная практически никуда не выходила, залеживалась в постели, много спала. Амбулаторно продолжала принимать лепонекс (20 мг/сут) и ноотропил: (1600 мг/сут). С начала октября вышла на работу, постепенно стала более активной, деятельной. В периоды работы постоянно сохранялись опасения, что ее могут посчитать хуже других, к работе относилась внимательно, добросовестно. Дома часто волновалась, что что-то не успела доделать, не так выполнила, мать отмечала, что дочь оставалось вялой, много спала, быстро утомлялась.

    16 октября больная была на амбулаторном приеме в МНИИ психиатрии. Психический статус: в первый момент беседы держится скованно, волнуется краснеет, отвечает на вопросы короткими формальными фразами, речь быстрая, торопливая, часто меняет позу, перебирает пальцами. Через несколько минут беседы раскрепостилась, вела себя более непосредственно, на вопросы отвечала развернутыми фразами, мимика была живая, в речи много простых бытовых слов, на лице часто появлялась натянутая улыбка. Свое состояние определяла как относительно хорошее. Сообщила, что настроение в течение дня остается субъективно ровным, с работой справляется, при этом считает, что многие сотрудники обращают на нее повышенное внимание, знают о ее болезни, за глаза называют сумасшедшей. Старается наилучшим образом выполнять свои обязанности на работе, доказать, что она не хуже других. Объясняет, что многие относятся к ней хорошо, например соседи, но и люди бывают разные, в том числе и плохие, и злые. К перенесенному острому периоду психоза полностью критична. Воспоминания о переживаниях фебрильного периода практически отсутствуют, вспоминает лишь, что казалось, что идет война, кругом полыхает пожар, идут немецкие танки, чувствовала ощущение полета в космосе. Дать развернутую картину или сопоставить эти переживания по времени не может. Речь, мимика эмоциональны, при этом не высказывает адекватной обеспокоенности состоянием, не расспрашивает, чем могло быть вызвано столь тяжелое обострение. Сохраняет положительные социально-трудовые установки. В конце беседы устает, сосредотачивается с видимым усилием, часто не улавливает точный смысл вопросов, отвечает после паузы. Был назначен пиразидол (250мг/сут). Катамнез: на протяжении года продолжала работать, перестала высказывать идеи неполноценности, настроение было ровным».

    Клинической особенностью данного случая является развитие онейроидного помрачения сознания в динамике заболевания при формировании третьего приступа болезни, который протекал с выраженным повышением температуры и поэтому определяется как фебрильный. При этом наблюдались характерные клинические проявления. Больная на высоте приступа почти все время проводила в постели, ее вид был отрешенный, выражение лица — зачарованное, она не обращала ни малейшего внимания на окружающее. Затем состояние сменилось возбуждением, она что-то бессвязно кричала, по отдельным ее фразам можно было понять, что она находится в космосе, затем видит картины войны, фашистов. На этом фоне проводилась активная терапия (повторная лимфорея), после чего больная сама рассказала, что видела во внутреннем поле зрения картины военных действий, видела своего деда, который горел в танке, затем испытывала ощущение полета в космическом пространстве, видела вдалеке другие планеты, звезды, летящего ей навстречу отца. Потом стала испытывать страх, состояние ее стало возбужденным, она видела происходящую панораму войны, вокруг все горело, было объято пламенем. Поэтому она пыталась бежать, хотела спастись. Впоследствии, по миновании приступа, отношение к острому периоду болезни было критическим. Воспоминания о пережитом сохранились фрагментарно, рассказывала о виденных ею картинах военных действий, пожарах, немецких танках, космических просторах с летящими по орбитам разными планетами. Особенности переживаний больной на данном этапе течения болезни укладываются в картину иллюзорно-фантастического онейроида с кататоническими расстройствами (кататонический ступор, затем кататоническое возбуждение). Такие приступы расцениваются как онейроидная кататония, или фебрильная кататония, с учетом резкой гиперпирексии, не имеющей определенных закономерностей развития лихорадки, характерных для какого-либо соматического заболевания. Таким образом, данный случай иллюстрирует наличие онейроидного помрачения сознания при фебрильной шизофрении.

    В отличие от делирия, при котором галлюцинаторные сцены возникают и разворачиваются в реальном пространстве, при онейроиде грезоподобные фантастические события разыгрываются так, как это происходит в сновидениях, т. е. как сновидения и псевдогаллюцинации в субъективных переживаниях пациентов. Если при делирии, как уже отмечалось, больной противопоставляет себя галлюцинаторным образам, самосознание и сознание личности не нарушается, то при онейроиде как раз наблюдается нарушение самосознания, развиваются аффективно-бредовая иллюзорно-фантастическая деперсонализация и дереализация (Т. Пападопулос, 1983). Действительно, клинические наблюдения показывают, что при онейроиде наплыв бредовых фантастических представлений приводит к изменению самосознания. Формирование образных ассоциаций и соответствующих переживаний более последовательное, чем таковое при развитии делирия. При делирии возникающие образно-чувственные представления сменяются совершенно другими по фабуле, в то время как при онейроиде одно фантастически-призрачное событие вытекает из другого, развивая соответствующую фабулу (война, космические полеты и др.).

    Если при делирии поведение соответствует содержанию галлюцинаций (истинных!) и галлюцинаторного бреда, то при онейроидном помрачении сознания больные часто остаются неподвижными, малоподвижными или однообразно возбужденными (кататонический аккомпанемент), несмотря на то что в разыгрывающихся в их воображении событиях они совершают ряд последовательных экспрессивных действий, поступков. То есть при онейроиде имеется известная диссоциация между переживаниями больных и их внешним поведением. Выражение лица у больных, находящихся в состоянии онейроидного помрачения сознания, остается однообразным, часто застывшим или зачарованным, тогда как при делирии оно постоянно меняется, отражая эмоциональные реакции больных, адекватные переживаемым событиям галлюцинаторного характера. Важным отличием является и то, что при онейроиде преобладают псевдогаллюцинации, сопровождающие бурное бредовое фантазирование. Это прекрасно описал В. Х. Кандинский (1890) как «галлюцинаторный параноид».

    «Больной Д-н в одном из приступов психоза считал, что производит государственный переворот в Китае. В людях, движущихся по улице, он видел представителей разных общественных фракций, которые вместе с ним участвовали в этом Он отдавал им распоряжения при помощи сложного аппарата, чтобы избегнуть подслушивания шпионов. Видел, как заседают мандарины в здании совета, окруженного войсками и народом, и столкновения вооруженных отрядов различных партий, слышал звон оружия, команду и ружейные залпы. После победы его сторонников для него как героя играл военный оркестр, расположившийся недалеко от его дома и т. д., причем в эти моменты больной не замечал окружающих его предметов.

    Больной Л-ов, бывший в первые месяцы болезни медлительным, почти не реагировавшим на вопросы, пытавшийся покончить с собой, убежать из больницы, в дальнейшем стал высказывать отдельные бредовые идеи преследования, был агрессивным, полностью перестал отвечать на вопросы. Однажды с выражением ужаса на лице двигался по отделению на коленях, не реагируя на окружающее. При выходе из болезненного состояния он утверждал, что был участником фантастических событий. Ему казалось, что он не в больнице, а в тюрьме и что в канале, находящемся за оградой, живет крокодил, пожирающий тех, кто пытается бежать. Собираясь бежать, больной вдруг почувствовал, что попадает в чрево крокодила. Он вырывается оттуда и, разрывая внутренности крокодила, начинает двигаться вперед. Одновременно больной видел стены коридора, но не понимал, что перед ним, был уверен, что находится в чреве крокодила».

    В трудах С. С. Корсакова (1891, 1901) уже имеется клинико-психологическое изложение и описание сноподобного, или сновидного, состояния сознания, которое развивается, по его мнению, при заболевании, названном им дизнойя (то, что впоследствии Э. Блейлер обозначил термином «шизофрения»). Он задолго до В. Майер-Гросса утверждал, что «подобно тому, как во сне значительно уменьшается доступ к сознанию внешних восприятий, а внутри продолжается иногда деятельная, хотя и неправильная работа репродукций (воспоминаний) в форме очень причудливых сновидений, так и у душевнобольных может существовать иногда только крайне смутное восприятие окружающего, и вся душевная деятельность сводится на малосвязанное сочетание репродукций частью между собою, частью со смутными изолированными восприятиями внешнего мира».

    С. С. Корсаков привел историю болезни пациента, интеллигентного человека, еще не вышедшего из такого состояния, но начавшего уже поправляться, который так говорил о том, что он испытывает:

    «Конечно, чрезвычайно неприятное положение... и видишь, и не видишь... видишь так, а выходит иначе... Лежишь как будто в постели... а выходит, что нет... что в каком-то люке корабля... да и корабль-то воздушный, с приспособлениями... То поднимаешься, то опускаешься, и говорят — от тебя спасение мира... Вот эта комната — как будто это и клиника... а в сущности здесь есть проход в Задонск... в одно время и Задонск и Москва... Москва, да не та, а искусственная... Настоящая- то, может быть, давно уже провалилась, потому что и города, и столицы, и все проваливалось постоянно... А стоило только повернуться и шевельнуть ногой, чтобы провалы прекратились... Ну, и стараешься, встаешь, бежишь, а эти — их называют служители — удерживают, происходит, очевидно, борьба... потому что они, впрочем, "так называемые" служители... Они тоже искусственные... искусственных людей много сделалось... настоящие-то провалились, так нужно же мир населить... вот искусственные... вроде говорящих кукол. У меня ведь тоже горло совсем не мое, а искусственное... вроде машины, заряженной электричеством, которая все должна двигать... ужасную чувствуешь силу... и вот при этом-то внушают: пляши... и пляшешь — против желания пляшешь. Священник входит — ну, мне таких, говорит, не надо... здесь мне дела нет... Все какие-то франкмасоны соберутся... тут у них все и знаки, и говорят: "Мы боги" Иеговы... и начинается итальянское путешествие... а чувствуешь, у самого вместо глаза — репей, как в сказке про сатану: дал понюхать дроби, а вместо глаза репей и вырос... Превращения ужасные. Представьте, я отец кошки... сажусь на трон славы, испускаю дух и двух котов».

    Часто среди такого рода беспорядочных сочетаний, как наблюдал С. С. Корсаков, «являются какие-нибудь суждения, чрезвычайно волнующие больного, как при кошмаре. Иногда они вызывают в больном дикие побуждения. Пришедши в себя, больной подчас решительно не помнит, что было»:

    Сумеречные состояния (помрачения) сознания. Особенностью данного типа помрачения сознания можно считать внезапность его возникновения и такую же внезапность разрешения, что характеризует сумеречное расстройство как пароксизмальное проявление «выключения» сознания. В отличие от делириозного помрачения сознания, здесь наблюдается глубокая дезориентировка, длительность которой чаще всего от нескольких минут до нескольких часов. Возбуждение при сумеречном расстройстве сознания выражено гораздо резче, чем при делириозном, при этом может отмечаться внешне упорядоченное поведение. Могут наблюдаться массивные галлюцинаторные расстройства различных видов (зрительные, слуховые), очень часто отмечаются аффекты тоски или страха, злобы. У больных эпилепсией в ряде случаев продолжительность сумеречных расстройств сознания может быть весьма значительной (до нескольких суток).

    После разрешения психоза с сумеречным помрачением сознания у больных отмечается тотальная амнезия, лишь очень редко возникают проявления описанной ниже ретардированной амнезии, когда после разрешения психоза на протяжении небольшого промежутка времени (минуты, часы) воспоминания о психотической симптоматике сохраняются, а затем исчезают.

    В клинике известно несколько типов сумеречного помрачения сознания: простой, галлюцинаторный, бредовый.

    Типичный, или простой, вариант характеризуется тем, что внешне поведение больных выглядит упорядоченным и в общем правильным. Однако при этом объективно наблюдается отрешенность или отрешенная угрюмость со злобным выражением лица. У многих больных отмечается полная утрата речи: они молчаливы, напряжены или стереотипно высказываются. При этом могут проявляться отдельные признаки настороженности, подозрительности, а также эпизодические и кратковременные галлюцинаторные расстройства, признаки бредового настроения. Разрешение психоза критическое, с полной амнезией, часто с глубоким сном.

    Галлюцинаторный вариант представляет собой другой тип сумеречного помрачения сознания. Он чаще всего встречается в практике у больных эпилепсией. Психоз в таких случаях начинается с появления иллюзий, затем присоединяются галлюцинации: зрительные, слуховые, а также общего чувства. Больные видят искры, красный цвет, кровь, часто переживания принимают устрашающий характер, больных охватывает ужас, заставляющий пускать в ход все средства защиты и нападения. Может появиться галлюцинаторная спутанность с буйством, стремлением убивать, рвать на части, терзать. В таком состоянии совершаются самые жестокие преступления, больные наносят удары сокрушительной силы, их не могут удержать несколько крепких, здоровых людей (В. А. Гиляровский, 1935). Глубина сумеречного помрачения сознания может значительно варьировать. В более тяжелых случаях возникают спутанность, бессвязность, больные с трудом выговаривают слова, что-то мычат.

    В других случаях элементарная ориентировка сохраняется, больные могут узнавать некоторых близких им людей, у них сохраняются фрагменты самосознания. Галлюцинации мимолетны, незначительны, преобладает аффект злобы и страха. Такой тип помрачения сознания иногда обозначают как ориентированное (дисфорическое) сумеречное (A. B. Снежневский, 1983).

    У ряда больных возникают изменения в переживаниях ощущений собственного тела: они перестают различать правое и левое, не могут ответить на самые элементарные вопросы. Нередки феномены видения или ощущения двойника, что может быть связано с расстройством оптической и тактильной «схем тела». Может исчезать мера времени: длительный промежуток времени кажется кратким мигом. Наряду с сексуальными взрывами в подобного рода сумеречных состояниях переживается ощущение гибели и нового рождения, шок соматического «я» или, по выражению К. Вернике (1900), «мутация соматопсихической сферы». Слуховые галлюцинации могут быть довольно яркими: голоса, пение, угрозы, шипение, писк, завывания страшных чудовищ, готовых уничтожить больного, может появляться запах серы, паленого мяса и т. д. Подобный тип сумеречного помрачения сознания также развивается очень быстро и неукротимо нарастает до степени буйства, неуправляемого поведения, бывают попытки самоубийства.

    Бредовый вариант сумеречного помрачения сознания, который выделяется некоторыми психиатрами, характеризуется внешне как будто бы упорядоченным поведением, однако при этом обращают на себя внимание отсутствующий взгляд больных, какая-то особая сосредоточенность и молчаливость, что придает поведению пациентов оттенок «осознанности» и «целенаправленности». При прояснении сознания, которое, как и возникновение его расстройства, наступает, как правило, внезапно, больные относятся к своим поступкам (часто антисоциальным) как к совершенно чуждым им. У многих из них в дальнейшем при расспросе можно получить сведения о бредовых переживаниях в периоде расстроенного сознания. Это дает повод судебным психиатрам описывать сумеречные расстройства сознания с отсутствием амнезии.

    Сумеречные состояния без бреда, галлюцинаций и злобно-тоскливого аффекта рассматриваются как амбулаторный автоматизм. У таких больных развиваются автоматизированные движения и действия. Они могут, например, выйти из дома с определенной целью, а затем неожиданно и непонятно для самих себя оказываются в совершенно незнакомом месте, часто очень далеко от дома, а иногда и просто в другом городе (известно так называемое путешествие из Бомбея в Калькутту, совершенное больным в состоянии психического автоматизма). Во время подобных необъяснимых «путешествий» пациенты производят впечатление несколько отрешенно-растерянных, погруженных в свои мысли людей, которые затем внезапно «приходят в себя» и ничего не помнят о случившемся.

    Фуги — очень кратковременное состояние амбулаторного автоматизма (от лат. fuga — выбегание, убегание). Больной внезапно для окружающих, не понимая, что с ним происходит, без всякой причины бросается бежать, или останавливается и начинает снимать с себя одежду, или вертится волчком. Все это «действие» длится одну-две минуты и прекращается так же внезапно, как началось. Придя в себя, больной не понимает, что с ним было, выглядит недоуменным. У одного и того же больного, страдающего, например, эпилепсией, могут возникать различные типы сумеречных помрачений сознания.

    Пример сумеречного помрачения сознания, вызванного интоксикацией индометацином, приводит в своей работе В. Г. Соцков (1991).

    «Больной Т., 55лет, рабочий, поступил на стационарную судебно-психиатрическую экспертизу в 1987 году. В детстве ничем не болел, окончил 11 классов вечерней школы. Служил в армии три года, служба протекала нормально. Впоследствии был дважды осужден за хулиганство, травмы головы отрицает. В 44 года перенес гломерулонефрит, через три года оперирована паховая грыжа, вскоре в ДТП получил перелом восьми ребер слева, левой лопатки и ключицы. Характеризует себя как спокойного и уравновешенного. С 30-летнего возраста злоупотребляет алкоголем, запои до трех дней, похмельно-абстинентный синдром в виде тошноты, рвоты и головных болей сформировался быстро, отмечались алкогольные палимпсесты. По поводу алкоголизма не лечился. Последние два года пьет 2-Зраза в месяц от 1л пива до 0, 7 л красного вина. С женой состоит в разводе, проживает с сожительницей, имеет пятимесячного ребенка.

    13 ноября 1987 года у Т. появились сильные боли в области коленного и тазобедренного суставов. По поводу люмбоишалгии лечился амбулаторно (электротерапия), однако появились боли в области тыла левой стопы, а затем связанная с ними бессонница. 27 ноября вновь обратился к невропатологу, был назначен индометацин по 0,025 г 3 раза в сутки. Однако лекарств не принимал, а 30 ноября выпил 250мл вина и 0,5 л пива. 2 декабря отпросился с работы и поехал в поликлинику. Как следует из показания свидетелей, в 13 ч 30 мин Т. стоял в коридоре поликлиники на коленях и тянул к себе лежащую на стуле женскую шубу. На вопрос медсестры: "Зачем вы это делаете?", Т. ответил: "Я ехал с этой женщиной". На вопрос о цели пребывания в поликлинике сказал, что пришел на прием к врачу, а в поликлинике бардак. Затем Т. пошел по коридору, выронил какой-то предмет, нагнувшись, стал его искать. На вопрос о том, что он здесь ищет, Т. ответил: "Сигареты". Увидев проходившую мимо уборщицу поликлиники, которая несла шарф, Т. заявил: "Это мой шарф! Что, я вор вам?", — и взял шарф. На вопрос медсестры, знает ли он, куда пришел, Т. ответил, что ему "надо анализы". Около 14 ч Т. зашел в рентгеновский кабинет с ведром в руке, дошел до середины кабинета и спросил у медсестры: "Где у вас тут штукатурят?" Т. назвал ее Женей, поставил ведро на пол и взялся руками за кассету рентгеновского аппарата. Медсестре Т. показался "психически ненормальным", по ее словам, говорил он "невнятным голосом". Как показала врач поликлиники С., к ней в кабинет днем 2 декабря зашел Т., одетый в пальто и шапку, и попросил попить. Выпив воды, стал закрывать дверь со стороны кабинета. С. сказала ему, чтобы он уходил. Т. вышел, через 5 мин снова вошел в кабинет и стал что-то искать. На вопрос, что он ищет, Т. ответил: "Ищу кирпич. Хочу положить его к двери, чтобы не закрывалась". Внешний вид Т. показался врачу странным, однако по внешнему виду нельзя было сказать, что он пьян. Затем Т. взял у сестры-хозяйки стулья и понес их к двери. На вопрос, зачем он это делает, Т. ответил: "Чтобы не украли". В16 ч 20 мин медсестра М. заявила, что к автобусной остановке возле больницы шел Т. Он нес старый чайник, был одет в пиджак и шапку врача поликлиники. М. сказала ему, что он украл у врача вещи и что ему надо прийти в поликлинику, где его ждет милиция. Т. спросил: "А что, мою шубу нашли?", и пошел вместе с М. в поликлинику, но затем убежал от медсестры.

    Как следует из материалов уголовного дела, 2 декабря 1987 года в период с 9 до 14 ч у врача поликлиники П. были похищены из врачебного кабинета пальто, пиджак и шапка. Пальто П. оказалось на вешалке в гардеробе поликлиники, в кармане этого пальто были обнаружены часы, принадлежащие Т. Когда Т. вернулся в поликлинику, на нем были два пиджака и шапка. Верхний пиджак и шапка принадлежали врачу П. Экспертизы алкогольного опьянения после задержания Т. проведено не было. Как показал на предварительном следствии Т., приехав в поликлинику 2 декабря 1987 года, он разделся в гардеробе, прошел физиотерапевтические процедуры, затем оделся в свою одежду и около 13 ч вновь приехал на свою работу, где пробыл до 15 ч. После этого в подъезде своего дома выпил около 0,7л портвейна, сильно опьянел и поехал в поликлинику к врачу, так как у него болела нога. Разделся в гардеробе поликлиники, получил номерок, зашел в кабинет к невропатологу, потом искал хирургов, хотел объяснить им, что процедуры не помогают. Хирургов не нашел, пришел в гардероб, отдал номерок, гардеробщица отдала пальто и шапку. "Дальше помню, — продолжал Т., — что пошел к дому, попал в какое-то здание, женщины в белых халатах мыли полы. Подумал, что попал на хлебокомбинат. Спросил об этом у женщин, но те сказали, что не туда попал. Я сказал им: "Что, я свой завод не знаю?". Потом подошел какой-то мужчина, я спросил у него, где раздевалка, он ответил: "Давай одежду мне". Я испугался, одежду не отдал. Потом помню, что стоял на остановке раздетый и кричал, что меня ограбили. Женщина на остановке сказала мне: "Пойдемте в милицию, разберемся". Я испугался, сначала убежал, а потом решил пойти и разобраться. Как меня взяли, не помню. Только в милиции увидел, что пиджак на мне чужой. Кражи из кабинета не совершал". В связи с сомнением, возникшим у следствия по поводу психического состояния Т., был направлен на судебно-психиатрическую экспертизу.

    При клиническом обследовании в больнице Т. предъявлял жалобы на сильные боли тянущего характера в левой ноге. В области левой голени было обнаружено варикозное расширение вен. Тоны сердца приглушены, ритмичные, артериальное давление 130/80 мм рт. ст. Живот мягкий, безболезненный. Симптом Пастернацкого отрицателен. Фотореакции живые. Реакции на конвергенцию и аккомодацию сохранены. Сухожильные рефлексы в норме. Положителен симптом Ласега слева, гиперестезия слева по корешковому типу. Диагностирован хронический вертеброгенный радикулит. Анализы крови и мочи, а также флюорограмма в пределах нормы. Реакция Вассермана отрицательная. ЭЭГ не выявляет фокуса патологической активности.

    Психическое состояние при поступлении: ориентирован полностью, бредово-галлюцинаторные переживания не выявляются. Больной подтвердил показания, данные на предварительном следствии. Относительно своей вины в совершенном правонарушении говорит: "С одной стороны, кому же еще? Я, конечно, больше некому. А с другой стороны, ничего не помню... Как теперь семья без меня будет?". В начале беседы спокойным голосом давал ответы на вопросы, при попытке более детально познакомиться с алкогольным анамнезом данные сообщал неохотно, затем громко закричал: "Что вы все время об одном и том же? Алкоголиком меня считаете? Меня боли измучили, спать не могу, врачи не помогают". Однако быстро успокоившись, продолжил беседу. Грубых нарушений памяти не обнаруживается. Конкретно пояснил переносный смысл пословиц и метафор, тесты на выделение существенного от второстепенного и на обобщение выполнил. Просил назначить лекарство для снятия болей. 8 декабря 1987 года отказался от показаний, данных на предварительном следствии. Сообщил, что в день правонарушения принял в общей сложности девять болеутоляющих таблеток. Оказалось, что речь идет о приеме в течение небольшого времени (6-8 ч) дозы в 0,225 г индометацина, тогда как максимальная суточная доза составляет 0,200 г этого препарата. Накануне вечером и днем принял в общей сложности шесть таблеток, т. е. 0,150 г индометацина. О происшедших с ним событиях 2 декабря 1987 года помнит смутно: "Заходил в кабинет к врачу... потом помню, что стою в черной шубе на хлебозаводе... мужик показывает свое удостоверение, говорит: Давай, отпуская одежду... ". Потом смотрю — в руке чайник, думал, что на работе взял. Шубу отнес в раздевалку в поликлинику, моей одежды на вешалке не оказалось. Кинулся на остановку, думал, может, там найду вора. Потом женщина сказала, что надо идти в поликлинику, там милиция. Испугался и убежал. А про бутылку сказал потому, что думал, дураком посчитают". За время пребывания в отделении испытуемый постоянно предъявлял жалобы на боли в области левой стопы. В поведении был упорядочен, общался с больными, интересовался исходом экспертизы, сроками пребывания в стационаре. Галлюцинаторно-бредовая симптоматика отсутствовала. Судебно-психиатрическая экспертная комиссия пришла к заключению, что Т. в момент совершения правонарушения находился в состоянии временного болезненного расстройства психической сферы в виде сумеречного помрачения сознания и что в отношении инкриминируемого ему деяния его следует: признать невменяемым. В принудительном лечении Т. не нуждается и может быть выписан под наблюдение районного психоневролога».

    В данном случае сумеречное помрачение сознания развилось в результате приема испытуемым Т. высоких доз индометацина на фоне астенизации. истощающего влияния предшествующей бессонницы вследствие развившегося болевого синдрома, эпизодического приема спиртных напитков. Об этом свидетельствуют данные анамнеза (объективного) о внезапном острое начале (вскоре после приема значительных доз индометацина) расстройства психической деятельности с глубокой дезориентировкой в окружающем, но сохранностью сложной автоматизированной деятельности. Болезненное искажение восприятия окружающего и патологическая переработка реальных событий обусловливали их неадекватность. В последующем наступила амнезия этого периода. Это подтверждается также сведениями об отсутствии у Т. до возникновения психотического состояния каких-либо признаков психического заболевания, кратковременностью перенесенного психоза, наличием последующих астенических проявлений. По особенностям клинической картины этот случай может быть отнесен к «простому» варианту сумеречного помрачения сознания.

    Описываются сумеречные помрачения сознания как проявления острых психогенных (истерических) психозов, развивающихся по типу аффективно-шоковых реакций. Э. Кречмер приводит в своей классической монографии «Об истерии» (1924) подобный случай, взятый из наблюдений Штейнау-Штейнрука над острым психозом страха:

    «... Совсем рядом с Гумлихом, стоящим в окопе, взорвалась граната самого большого калибра. Вскоре после этого военный фельдшер X., находившийся рядом с Гумлихом, увидел, как тот воспроизводил движения игры на рояле. Вместе с тем он пел песни. В промежутках постоянно восклицал: "Теперь я пойду к отцу! Вы слышите, как играет музыка?" Когда Гумлих попытался выскочить из окопа, его схватили и удержали. Только с трудом удалось его осилить и вернуть назад (донесение командира части).

    Вскоре после этого мне (Штейнау-Штейнруку) привезли в окоп, расположенный в сильно обстреливаемом районе, солдата Гумлиха; его сочли сумасшедшим, так как он спрашивал у каждого встреченного санитара, где бы он мог купить картофель. У него было боязливое и беспокойное выражение лица, бегающий взгляд, он был очень бледен и ломал себе руки. В окопе он сперва огляделся, как будто искал кого-то, затем решительно обратился ко мне с вопросом: "Ты Густав?". Затем тотчас же: "Ты не Густав, где же он?" Он рассказывал оживленно, но однотонным жалобным голосом, что его послала мать вместе с младшим братом достать картофель. И вот на улице Густав куда-то исчез. Следующее записано стенографически: "Здесь фейерверк? Здесь лежат на улице кабели, ничего не видно, постоянно падаешь. Мы должны были достать картофель, а вот Густав не пришел, он верно на музыке". — "Где музыка?" — "Да там, снаружи, они производят такой шум, такой ужасный шум! Густава долго нет, хоть бы он поскорей пришел, чтобы нам пойти за картофелем. А то будет ругаться отец. Отец голоден, у нас ведь больше нет хлебных талонов!" Он продолжает непрерывно озираться вокруг окопа. Я указываю на больничную карточку, на которой врач передового перевязочного пункта пометил "нервный шок", и спрашиваю, что это такое. Ответ довольно живо: "Это членская карточка продовольственного кооператива, я должен получить картофель" и т. д. — "Как Вас зовут?" — "Это обозначено на карточке". — "Вы из Лейпцига?" (он говорил на типичном лейпцигском наречии) — "Да". Из следующих вопросов выясняется, что он принимал район за Лейпциг, Дорфштрассе за Петерсштрассе, ямы от гранат за ямы для кабелей, пальбу за музыку и фейерверк. На мое внезапное и настойчивое замечание: "Но ведь у нас теперь война (Криг)?" он отвечал: "Ах, Криг ведь это на Петерсштрассе, там есть магазин, который зовется Кригом". — "А что у Вас за костюм?" Быстрый ответ: "Так это ведь мой новый летний серый костюм". — "Но ведь он с пуговицами и нашивками на рукавах?" В высшей степени удивленный он рассматривает пуговицы: "Пуговицы! Как же попали сюда пуговицы? Я должен был достать картофель" и т. д. Предоставленный самому себе, он, не обращая внимания на оживленную сутолоку переполненного окопа, стоит неподвижно у стены, держит голову и руки в странном положении, его широко раскрытые глаза неподвижно уставились в одну точку: он представляет полную картину ступора. Если с ним заговаривают, он начинает снова монотонным голосом горевать о картофеле. Он не реагирует на смех, от которого не могут иногда удержаться стоящие вокруг него гольштинцы; он также не обращает внимания на раненых.

    Через полчаса я велел санитару доставить его на главный перевязочный пункт. После своего возвращения этот человек сообщил мне, что за время трудного пути, изборожденного воронками от ядер, который к тому лежал под обстрелом, Гумлих оказывался скорее проводником, чем провожаемым; он каждый раз усердно вытаскивал санитара из ям, в которые тот неоднократно попадал. Когда они дошли до цели, он указал Гумлиху на санитарную повозку и сказал, что в ней находится его Густав. С видимым облегчением Гумлих подбежал к повозке и тотчас вскочил в нее».

    Анализируя этот случай, Э. Кречмер отмечает, что вслед за взрывом гранаты немедленно переключается психическая ситуация. Это происходит спонтанно, внезапно, быстро, моментально и рефлекторно. На место действительности и причинности являются, как во сне, желания и воспоминания. На место бомбардировки становится музыка, на место военного начальства — отец. Из этих двух тотчас включенных лейтмотивов с легкостью и естественностью развивается весь дальнейший ход развития сумеречного состояния. Вместо угрожающей действительности выдвигается недавно прошедшая сцена юности, которая по ходу переживания построена схожим образом, но каждая черта в ней изменяется в нечто безобидное и безопасное. Также и в сцене юности мы видим внушающее боязнь положение, там тоже раздражающий шум, авторитетная власть, которая держит у себя в подчинении мальчика. Подробности и возражения, которые могут вырвать его из утешительной иллюзии, каждый раз при посредстве быстро импровизируемых вспомогательных конструкций, успешно отражаются. Больничный листок превращается с полной естественностью в членскую карточку кооперации, солдатская форма — в новый серый летний костюм и т. д.

    Аменция — особый тип помрачения сознания, характеризующийся растерянностью, бессвязностью мышления (инкогеренция), невозможностью понимания и осмысления окружающего мира в целостной форме, что создает картину спутанности и полного распада самосознания.

    Т. Мейнерт (1890), который впервые ввел этот термин в клиническую психиатрию, вначале говорил об остром бредовом состоянии, а затем об аменции как особом заболевании с выступающей на первый план спутанностью сознания вследствие бессвязанности идей, всего процесса мышления, а также в связи с наличием обильных галлюцинаций и иллюзий, бредовых идей при выраженном расстройстве ориентировки и двигательном возбуждении. Впоследствии границы аменции сделались более узкими, что позволило отделить этот симптомокомплекс от делирия и сумеречного помрачения сознания.

    При аменции речь больных бессвязна, непоследовательна, утрачивает грамматическую завершенность, что отражает соответствующие нарушения мышления. Бессмысленный набор слов произносится больными монотонна утрачивается изменение интонационных оттенков и эмоциональная окраска, временами это однообразный малопонятный шепот, который может сменяться словами, произносимыми неадекватно громко и однообразно монотонно или нараспев. Э. Крепелин (1900), характеризуя аменцию, писал: «Больные в состоянии, пожалуй, иметь отдельные восприятия, но совершено не в состоянии привести их в связь друг с другом и с результатом прежнего опыта, не в состоянии комбинировать представления и рассуждения. При этом они внимательны, всячески стараются осмыслить окружающие впечатления и явления, но вместе с тем они крайне отвлекаемы, не способны к планомерному наблюдению. Их восприятия состоят, таким образом, из смеси бессвязных обрывков, из которых не может сформироваться ни картина настоящего, не цепь воспоминаний о том, что было. Таким путем у больных развивается чувство непонимания, неуверенности и беспомощности. Они не разбираются не в чем, не понимают, что с ними случилось и что происходит вокруг них».

    В типичных случаях аменции возбуждение отличается от того, что наблюдается, например, при делирии тем, что оно чаще всего ограничено пределами постели (возбуждение в пределах постели), при этом характерно беспорядочное метание или топтание на одном месте, беспрерывные вздрагивания, подергивания, что в некоторых случаях напоминает хореические подергивания. Галлюцинации истинные, немногочисленные, в отличие от делириозных, бред отрывочен и бессвязен. Зимерлинг приписывает аменции также смену мыслей в смысле противоположений: «В одно и то же время больные говорят о покупке домов и лишении себя жизни, постройке виллы и утоплении, о собравшихся врагах и их дикой брани, тут же они слышат звон бокалов, наполняемых шампанским, и веселое пение; жалуются, что шея просверлена и туда засунуты кишки, кричат патетически: "Ура! Императрица!". Другой больной ругается, что в кровати воняет, и тут же говорит о себе, как о боге». Интенсивность возбуждения при аменции меняется, при успокоении («светлые окна») могут наблюдаться истощаемость, слезливость или даже некоторая депримированность. При наличии аментивной речевой бессвязности характерны конкретность ее, повторение отдельных глаголов или существительных, иногда отмечается персеверация, повторение одних и тех же слов.

    В старых руководствах по психиатрии — как отечественных, так и зарубежных — аментивные расстройства сознания описывались как сложные, имеющие делириозные, или онейроидные, включения, так что предпочтительными были следующие формулировки: «делириозно-аментивный синдром», «аментивно-делириозный симптомокомплекс». Действительно, в клинической практике состояния аментивной спутанности сознания часто сочетаются с включением делириозных компонентов или к онейроидно-кататоническому симптомокомплексу присоединяются явления аментивного помрачения сознания, так что эти расстройства имеют переходные фазы, смешанные состояния помраченного сознания на высоте их проявления могут принимать характер «чисто» аментивной спутанности и бессвязности. Некоторые современные исследователи считают аменцию лишь разновидностью делирия, однако, несомненно, наблюдаются и ее классические проявления.

    Синдромы выключения сознания. Выключение сознания — оглушение — может иметь различную глубину, в зависимости от которой используются термины: «обнубиляция» — затуманивание, помрачение, «облачность сознания»; «оглушение», «сомнолентность» — сонливость. Далее следует сопор — беспамятство, бесчувственность, патологическая спячка, глубокое оглушение; завершает этот круг синдромов кома — наиболее глубокая степень церебральной недостаточности. Как правило, вместо первых трех вариантов ставится диагноз «прекома». На современном этапе рассмотрения синдромов выключения сознания большое внимание уделяется систематизации и квантификации конкретных состояний, что делает актуальным их дифференциацию.

    Оглушение определяется по наличию двух основных признаков: повышения порога возбуждения по отношению ко всем раздражителям и обеднения психической деятельности в целом. При этом отчетливо выступают замедление и затруднение всех психических процессов, скудость представлений, неполнота или отсутствие ориентировки в окружающем. Больные, находящиеся в состоянии оглушения, оглушенности, могут отвечать на вопросы, но только в том случае, если вопросы задаются громким голосом и повторяются неоднократно, настойчиво. Ответы, как правило, односложны, но правильны. Повышен порог и по отношению к другим раздражителям: больных не беспокоит шум, они не чувствуют обжигающего действия горячей грелки, не жалуются на неудобную или мокрую постель, безразличны ко всяким другим неудобствам, не реагируют на них. При легкой степени оглушенности больные в состоянии отвечать на вопросы, но, как уже было отмечено, не сразу, иногда даже сами могут задавать вопросы, но речь их медленная, негромкая, ориентировка неполная. Поведение не нарушено, в основном адекватное. Можно наблюдать легко возникающую сонливость (сомнолентность), при этом до сознания доходят лишь резкие, достаточно сильные раздражители. К легкой степени оглушения иногда относят и просоночные состояния при пробуждении ото сна, а также обнубиляцию сознания с колебаниями ясности сознания: легкие затемнения, помрачения сменяются прояснением. Средняя степень выраженности оглушения проявляется тем, что больной может давать словесные ответы на простые вопросы, но он не ориентирован в месте, времени и окружающем. Поведение таких больных может быть неадекватным. Тяжелая степень оглушения проявляется резким усилением всех ранее наблюдавшихся признаков. Больные не отвечают на вопросы, не могут выполнить простых требований: показать, где рука, нос, губы и пр. После выхода из состояния оглушения у больного в сознании сохраняются отдельные фрагменты того, что происходило вокруг.

    Сопор (от лат. sopor — беспамятство), или сопорозное состояние, субкома, характеризуется полным угасанием произвольной деятельности сознания. В этом состоянии уже отсутствует откликаемость на внешние раздражители, она может проявляться лишь в виде попытки повторить громко и настойчиво задаваемый вопрос. Преобладающие реакции имеют пассивно- оборонительный характер. Больные оказывают сопротивление при попытке разогнуть руку, переменить им белье, сделать инъекцию. Такого рода пассивно-оборонительные реакции нельзя путать с негативизмом (сопротивлением всякой просьбе и воздействию) при кататоническом субступоре или ступоре, так как при кататонии наблюдаются другие весьма характерные признаки: повышение тонуса мышц, маскообразность лица, неудобные, подчас вычурные позы и др. A. A. Портнов (2004) различает гиперкинетический и акинетический сопор. Для гиперкинетического сопора характерно наличие умеренного речевого возбуждения в виде бессмысленного, бессвязного, неотчетливого бормотания, а также хореоподобных или атетоидно-подобных движений. Акинетический сопор сопровождается обездвиженностью с полным расслаблением мышц, неспособностью произвольно изменить положение тела, даже если оно неудобно. При сопорозном состоянии у больных сохраняются реакция зрачков на свет, реакция на болевое раздражение, а также корнеальный и конъюнктивальный рефлексы.

    Кома (от греч. ???? — глубокий сон), или коматозное состояние, коматозный синдром — состояние глубокого угнетения функций центральной нервной системы, характеризующееся полной потерей сознания, утратой реакции на внешние раздражители и расстройством регуляции жизненно важных функций организма.

    По данным Национального научно-практического общества скорой медицинской помощи, частота ком на догоспитальном этапе составляет 5,8 на 1000 вызовов, и летальность при них достигает 4,4%. Наиболее частыми причинами коматозных состояний являются инсульт (57,2%) и передозировка наркотиков (14,5%). Далее следуют гипогликемическая кома — 5,7% случаев, черепно-мозговая травма — 3,1%, диабетическая кома и отравления лекарствами — по 2,5%, алкогольная кома — 1,3%; реже диагностируется кома вследствие отравлений различными ядами — 0,6% наблюдений. Достаточно часто (11,9% случаев) причина комы на догоспитальном этапе оставалась не только не выясненной, но даже не заподозренной.

    Все причины ком можно свести к четырем основным:

    внутричерепные процессы (сосудистые, воспалительные, объемные и др.);

    гипоксические состояния в результате соматической патологии (респираторная гипоксия — при поражении системы дыхания, циркуляторная — при нарушениях кровообращения, гемическая — при патологии гемоглобина), нарушение тканевого дыхания (тканевая гипоксия), падение напряжения кислорода во вдыхаемом воздухе (гипоксическая гипоксия);

    нарушения обмена веществ (в первую очередь эндокринного генеза);

    интоксикации (как экзо-, так и эндогенные).

    Коматозные состояния относятся к ургентной патологии, требуют применения реанимационных мероприятий, так как от длительности комы зависит тяжесть развивающегося впоследствии психоорганического синдрома. Ведущим в клинической картине любой комы является выключение сознания с утратой восприятия окружающего и самого себя. Если в сопорозном состоянии реакции носят пассивно-оборонительный характер, то при развитии комы больной не отвечает ни на какие внешние раздражители (укол, похлопывание, изменение положения отдельных частей тела, поворот головы, обращенная к больному речь и т. п.). Реакция зрачков на свет при коме, в отличие от сопора, отсутствует (табл. 3).

    Таблица 3. Шкала глубины коматозных состояний (Глазго—Питсбург)


    Как пример коматозного состояния клиницисты часто приводят развитие большого судорожного припадка при эпилепсии. Он начинается с полного выключения сознания с одновременным возникновением тонических судорог, которые почти мгновенно сменяются клоническими судорогами.

    Вне зависимости от степени утраты сознания допустимо применение термина «коматозное состояние», глубину которого можно оценить по простой, но информативной клинической шкале.

    Угнетение сознания и ослабление рефлексов (сухожильных, периостальных, кожных и черепно-мозговых нервов) прогрессируют до полного угасания по мере углубления комы. Первыми угасают наиболее молодые, последними — наиболее старые рефлексы. При отсутствии очаговых поражений головного мозга углубление комы сопровождается появлением, а в дальнейшем — утратой двусторонних патологических знаков (рефлекс Бабинского), для очаговых поражений характерна их односторонность. Менингеальные знаки — ригидность затылочных мышц, симптомы Кернига и Брудзинского, характерные для поражения мозговых оболочек (менингита, менингоэнцефалита), появляются также при отеке мозга и раздражении мозговых оболочек. Прогрессирование церебральной недостаточности с угасанием функций приводит к нарушениям дыхания с гипо- или гипервентиляцией и соответствующими респираторными сдвигами кислотно-щелочного состояния. Грубые нарушения гемодинамики обычно присоединяются в терминальном состоянии. Другие клинические проявления, темп развития комы, данные анамнеза обычно достаточно специфичны при разных вариантах ком. После выхода из коматозного состояния воспоминания о происходящих событиях (с больным и вокруг него) отсутствуют, наблюдаются проявления гиперестетической эмоциональной слабости, может развиться амнестический синдром Корсакова.

    У пациентов, находящихся в коматозном состоянии неизвестного генеза, всегда необходимо исследовать гликемию. Если достоверно известно, что у пациента сахарный диабет и в то же время трудно дифференцировать гипо- или гипергликемический генез коматозного состояния, рекомендуется внутривенно струйное введение глюкозы в дозе 20-60 мл 40%-ного раствора в целях дифференциальной диагностики и оказания экстренной помощи при гипогликемической коме. В случае гипогликемии это значительно улучшит симптоматику и таким образом позволит дифференцировать эти два состояния, а при гипергликемической коме такое количество глюкозы на состоянии пациента практически не скажется. Во всех случаях, когда невозможно измерение гликемии немедленно, эмпирически надо ввести высококонцентрированную глюкозу. Экстренно некупированная гипогликемия может быть смертельна. Базисными препаратами для пациентов в коме при отсутствии возможности уточнения диагноза и скорой госпитализации считаются тиамин (100 мг внутривенно), 40%-ный раствор глюкозы (60 мл) и налоксон (0,4-2 мг внутривенно). Эта комбинация наиболее эффективна и безопасна во многих случаях.

    Глава 16

    ПАТОЛОГИЯ СФЕРЫ САМОСОЗНАНИЯ. ДЕПЕРСОНАЛИЗАЦИЯ

    Сознание, как уже отмечалось ранее, является универсальным инструментом приспособления к окружающей среде. Сознание как система непрерывной, рефлекторно обусловленной связи, круговой трансформации, взаимоперехода реального в идеальное, по мнению A. A. Меграбяна, позволяет преобразовать среду человека, располагать пространственные представления предметов друг возле друга (1972). Таким образом, формируется субъективное содержание сознания личности, самосознание. Оно включает в себя чувство противопоставления «Я» и всего окружающего мира (существует «Я» и «не-Я»), чувство уникальности и активности «Я». Мозг человека, управляющий его поведением и интегрирующий процесс самосознания, обладает колоссальными возможностями. Если представить ряд из 24 млрд. клеток коры, они образуют путь длиной 5000 км. Огромное количество нейронов и синапсов дает возможность устанавливать бесчисленные ассоциативные связи, а с учетом особых свойств синапсов подобные связи принимают динамический характер. Известно, что количество возможных комбинаций связей при наличии, например, 10 млрд. клеток равно почти 50 трлн возможных соединений. Если же иметь в виду, что в настоящее время количество нейронов в мозгу оценивается в 100 млрд, а связи между отдельными нейронами могут быть не только прямыми, но и опосредованными, то возможное число сочетаний достигает таких порядков, которые трудно представить.

    И. М. Сеченов в «Рефлексах головного мозга» (1866) описывает неисчерпаемое богатство психики и приводит данные о количестве ассоциаций, ассоциативных связей, возникающих в сознании человека в течение дня: «Каждая из них (т. е. связей, возникающих в сознании человека, каждая ассоциация) начинается ежедневно при пробуждении и кончается после засыпания. В день, считая его за 12 ч и положив средним числом на каждую новую фазу нового зрительного ощущения по 5 с, через глаз войдет более 8000. ощущений, через ухо никак не меньше, а через движение мышц несравненно больше». По И. М. Сеченову, в сознании человека любое предметное ощущение сопровождается «валовым» чувством, которое отражает чувственное состояние всего тела, самоощущение. Кроме того, мощная сфера ассоциативных связей организует не только чувственную, но и познавательную форму самосознания. Самосознание, таким образом, формирует сознание, оценку человеком самого себя, своего знания, нравственного облика, идеалов и мотивов поведения, всего того, что составляет целостное «Я». В самосознании человек выделяет себя как «Я» из всего окружающего мира, определяет свое место в социуме, в трансформации природных и общественных событий. Нарушение сферы самосознания приводит к изменению осознания своего «Я», к феномену деперсонализации как особому психопатологическому состоянию, в котором присутствует компонент отчуждения.

    Еще А. Фовиль (1844), ученик Ж. Эскироля, писал об одном солдате, который считал себя мертвым со времени битвы под Аустерлицем, где он был тяжело ранен. Когда его спрашивали о здоровье, он говорил: «Вы спрашиваете, каково здоровье дяди Ламберта? Но дяди Ламберта нет уже на свете, его унесло пушечное ядро. То, что вы здесь видите — это совсем не он, а плохая машина, подделанная под него». Говоря о себе, он никогда не говорил «я», а всегда «это». В. Гризингер (1845) описывал больных, отказывающихся от своей прежней личности, так как им казалось, что тело их мертвое или чужое, неодушевленное, из дерева, стекла, воска и т. д. Он описал подобные состояния у меланхоликов, эпилептиков, при лихорадочных состояниях.

    Уже позже Р. Крисгабер (1873) опубликовал работу, в которой было дано клинико-психологическое описание явлений деперсонализации у невротиков. Р. Крисгабер, по словам А. Пика, был талантливым клиницистом, любимым учеником Клода Бернара. В работе «Церебро-кардиальная невропатия» на основании ряда клинических наблюдений, которые блестяще характеризовали деперсонализационные нарушения чувственных восприятий, Р. Крисгабер отмечал, что у некоторых больных чувственные восприятия настолько глубоко искажены, так отличаются от нормальной жизни, что они сомневаются в реальности существования как своей собственной личности, так и окружающих предметов. Автор указывал, что, несмотря на хорошую память, здравость суждения и вытекающего из этого представления об изменении «Я», ощущения больных уже не те, которыми они были раньше. Далее он указывает, что состояние раздвоения и удвоения личности может возникнуть на основе расстройства сознания «Я». По его мнению, расстройства сознания личности возникают из нарушения чувственных восприятий. Эти больные вследствие нехватки чувственных впечатлений получают недостаточное впечатление от внешнего мира и самого себя. В основе феноменов отчуждения, по Р. Крисгаберу, лежат вазоневротические расстройства. Описанные случаи он рассматривал как особое заболевание, которое назвал цереброкардиальной невропатией. В дальнейшем французские психиатры стали применять понятие «болезнь Крисгабера».

    Термин «деперсонализация» ввели в обращение Л. Дюга и К. Мутье (1898, 1910). Само слово «деперсонализация» означает обезличивание, исчезновение «Я». Однако Л. Дюга понимал деперсонализацию как ощущение потери «Я», а не утрату «Я».

    Деперсонализация в настоящее время определяется как психопатологический феномен расстройства самосознания с субъективным чувством отчуждения собственной личности, своего «Я», осознаваемое и болезненно переживаемое самим больным. Деперсонализация сопровождается обостренной рефлексией, самоанализом, особенно на ранних стадиях возникновения и развития. Больные с подобными расстройствами жалуются на трудность описания своего состояния. Деперсонализация часто сочетается с дереализацией.

    То общее, что в целом характеризует деперсонализацию, позволяет отнести это расстройство к группе психического отчуждения в широком понимании этого явления, что можно расшифровать следующим образом. При некоторых заболеваниях психики различной этиологии (часто это эндогенный процесс) обнаруживается патологическая продукция психики больного, которая приобретает своеобразную автономность и выходит из-под контроля «Я», из-под контроля личности. Эта продукция проецируется во вне «Я» и во внешний мир. Она выражает противоположные тенденции и принимает чуждый характер. Обычно в повседневной жизни все то, что окружает нормального здорового человека, рассматривается им как понятное, знакомое, объяснимое. Окружающая среда является при этом естественным фактором, знакомым человеку, «своим», «доброжелательным», так как ее всегда можно использовать в своих целях, для удовлетворения биологических и духовных потребностей. При патологии возникает «отчуждение» окружающей среды и своей личности. Деперсонализация является ядром психического отчуждения.

    Пауль Шильдер (1918) интенсивно изучал проблему деперсонализации и считал, что в подобных случаях речь идет не об изменении «Я» в собственном смысле слова: изменяется «самость», личность уже вторично воспринимает это изменение «самости». Изменение «самости» не является следствием изменения какой-нибудь группы психических элементов, ощущений, воспоминаний, мышления, но оно таково, что центральное «Я» больше не направлено по прежнему пути. Индивид чувствует себя по отношению к прежнему состоянию резко измененным. Наблюдается усиление самоанализа что вызывает усиление рефликсии. При этом в клиническом отношении наблюдается усиление рефлексии. Больные начинают обостренно анализировать свойства собственного «Я», сравнивать себя в этом отношении с другими людьми. У них формируется представление, что собственное «Я» утратило свою особенную индивидуальность, а главное — они не испытывают прежней естественности выражения собственного «Я». В связи с обостренным самонаблюдением и постоянным сопоставлением своего «нового» состояния с тем, которое было раньше, появляются недовольство собой, жалобы на утрату «эмоциональной наполненности», «чувственного тона». У них по результатам самонаблюдения исчезают прежние яркость и четкость восприятия окружающего, реальная действительность вызывает меньший интерес, собственные поступки кажутся неестественными, как бы автоматическими, у них нет прежней гибкости ума, остроты и яркости представлений, богатства воображения (В. Ю. Воробьев, 1971). Наряду с этим, как отмечал еще Й. Берце (1929), возникает ощущение обособленности, изоляции от окружающего.

    По мнению А. Кронфельда (1921), деперсонализация есть особого рода качественное изменение переживания активности сознания. У больных изменяется переживание «Я» в его отношении к интенциональным актам. Имеется нарушение внутреннего самонаблюдения, которое проявляется в двух противоречивых тенденциях — тенденции наблюдения самого переживания и просто тенденции наблюдения. Е. Штерринг (1939) старался выделить различные виды деперсонализации как по клиническим проявлениям, так и по механизму возникновения. По Е. Штеррингу, первый вид возникает благодаря напряженному самонаблюдению, при котором сознание приобретает патологическое состояние внутреннего напряжения; при этом нормальное «Я-сознание» вытесняется и словно возникает новое, чуждое «Я». Второй вид возникает на основе нарушения чувства активности. Пациенты жалуются, что они не чувствуют себя самими собой, а похожи на автоматы, у них отсутствует чувство активности поступков, воли и мышления. Третий вид деперсонализационного состояния обусловлен возникновением сноподобной оглушенности. Это также способствует формированию состояния отчуждения собственного «Я». В основе четвертого вида деперсонализации, по мнению Е. Штерринга, лежат патологические изменения чувств телесных ощущений. При этом возникают переживания чуждости своего собственного «Я». Г. Штерринг полагал, что в основе сознания личности лежит чувство активности, которое состоит в особенно тесной связи с «Я-сознанием». Чувство активности, содержащее ощущение «напряженности», способствует репродукции сознания собственного тела и репродукции душевных компонентов «Я-сознания». Расстройство чувства активности обусловливает явления отчуждения и автоматизма. Такая позиция Е. и Г. Штеррингов примыкает к феноменологическому толкованию природы деперсонализации.

    По справедливому выражению Г. Груле (1931), тот психопатологический феномен, который французские психиатры называют психическим автоматизмом, есть не что иное, как расстройство «Я-сознания».

    К. Хауг (1939) в своей монографии о деперсонализации пишет, что заболевание «деперсонализационный невроз» в своем развитии разделило судьбу корсаковского полиневритического психоза: оно стало впоследствии также синдромом. К. Хауг имел в виду универсальность синдрома отчуждения, он писал, что раньше деперсонализацию считали редким явлением; однако это мнение относится только к полной деперсонализации, но не к абортивным и деперсонализационно-подобным состояниям, которые отличаются лишь объемом, интенсивностью и динамикой (1939). Как обратимые, преходящие состояния К. Хауг различает функциональную деперсонализацию у здоровых и больных и органическую, или «дефектную», деперсонализацию, когда чувство отчуждения выступает в форме реакции на дефект или процесс, который ведет к этому дефекту (имеется в виду эндогенный шизофренический процесс).

    В норме у человека имеется разграничение, противопоставление «Я» и всего окружающего мира как «не-Я», чувство уникальности и активности «Я», чувство единства «Я», неделимости, слитности отдельных психических процессов, составляющих психическое «Я», идентичности «Я». В связи с этим К. Ясперс сформулировал тезис: «Я» — это тот же самый «Я», который был день, год, двадцать лет назад. В то же время каждый человек способен как будто бы со стороны смотреть на самого себя, наблюдать за собой, думать о том, как он думает, как он говорит, как он смеется, разговаривает, как он поступает в том или другом случае. Подобного рода рефлективные свойства, или рефлексия, в норме специально не фиксируются, это естественный автоматизированный процесс, реализующийся в автоматическом режиме, как и все остальные процессы синтетической мозговой деятельности.

    При деперсонализации (на начальных ее этапах или при неразвернутой форме проявления подобной патологии) происходит резкая гипертрофия этой рефлексивной компоненты сознания. Отдельные психические процессы, осознание своего физического «Я», своего тела, окружающего мира теряют естественность, живость, непосредственность; развивается гипертрофированный самоанализ. При этом больные испытывают известный психический дискомфорт, нарушаются плавность и естественность всех проявлений психической жизни. Больные постоянно анализируют свои поступки, обдумывая то, что они сказали по тому или иному поводу, подвергая скрупулезному анализу то, как они себя вели в тот или иной момент.

    В дальнейшем при углублении расстройства самосознания появляется аутопсихическая деперсонализация. Такие больные не ощущают своего психического «Я», не чувствуют, что они думают, что у них есть чувства, которыми можно реагировать на окружающее. Больные теряют ощущение естественности всех проявлений своего психического «Я», они говорят, что думают, действуют так или иначе просто потому, что в такой ситуации другие действуют таким же образом, они называют себя «безжизненными», «автоматами» (однако без чувства воздействия извне), реагирующими на все окружающее лишь механически, формально. При этом может развиваться и болезненная психическая анестезия — мучительное чувство бесчувствия, утрата чувства сострадания, сопереживания окружающим, особенно родным и близким людям. Иногда развивается просто явление анестезии без мучительных субъективных переживаний утраты чувств как части собственного «Я». Но чаще все же явления аутопсихической деперсонализации сопровождаются общим душевным дискомфортом, хотя одновременно подобные больные все же знают, что «они» — это все же «они», в определенной степени им удается адаптироваться к подобному состоянию «разлаженности» собственного «Я». У некоторых больных при обострении ощущения измененности собственного «Я» могут возникать состояния возбуждения с усилением тревожности, панического смятения: «что-то происходит с моим сознанием», «сейчас сойду с ума» (панические атаки, «катастрофальные» реакции, по Г. А. Ротштейну, 1961). У других пациентов углубление нарушения самосознания и аутопсихической деперсонализации развивается как бы «на ходу», без резкого обострения эмоциональных реакций. Такие больные могут говорить, что полностью потеряли ориентировку в самих себе, от их собственного «Я» уже ничего не осталось, все то, что они делают, — это только «копии» поведения, их психическое «Я» полностью исчезло, навсегда угасло, ничто ни в настоящем, ни в прошлом уже не связано с собственным «Я», поэтому их полностью не касается. Особые переживания, нюансировка отдельных элементов самоощущения «Я» дают основание ряду психиатров экзистенциального направления трактовать подобные переживания и психопатологические расстройства с позиции философии экзистенциализма. Например, известный швейцарский психопатолог-экзистенциалист Ш. Шарфеттер именно особым способом существования «Я» объясняет ряд психопатологических феноменов нарушенного самосознания — таких, например, как утрата осознания своей деятельности, активности собственного «Я». К. Шнайдер (1926) указывает, что если больные шизофренией высказывают жалобу, что они больше не существуют (признак наличия деперсонализации, аутопсихической деперсонализации), то нельзя буквально понимать их состояние. Этот феномен показывает наличие у них «глухого переживания существования». Клинически больные испытывают резкое затруднение контактов с окружающими, усиливается ощущение полного непонимания поведения людей, больные перестают точно понимать обращенную к ним речь. Они воспринимают мир как будто чужими глазами и сами себя наблюдают со стороны. У многих подобных больных имеется субъективное ощущение того, что они лишь «разыгрывают роли», только «входят в чуждые для себя образы». В дальнейшем по мере развития болезни (чаще всего речь идет о шизофрении) явления деперсонализации теряют свою остроту, тонкую нюансировку, лишаются четкости, все в большей степени проявляется ощущение «неполноты» (П. Жане, 1911) всей эмоциональной жизни. Такие больные говорят об исчезновении спонтанности и естественности эмоциональных реакций, о том, что их эмоции «сделались искусственными», «лишенными живости и яркости», что «они руководствуются лишь разумом», у них «рассудочные эмоции», они «не захватывают их за живое», «не увлекают так, как раньше», «не дают безоблачной радости и наслаждения», «утрачена искренность чувств и привязанностей».

    На этом фоне особенно отчетливо выступает ощущение неполноты своего «Я» (П. Жане). Больные осознают себя измененными, они «лишились прежней душевной тонкости», «стали примитивными», «неотесанными». Им трудно войти в общение с незнакомыми людьми, улавливать тонкие оттенки изменения ситуации в связи с необходимостью, например, адаптации в новом коллективе, приходится «неуклюже подстраиваться под других». Подобные особенности нарушения самосознания К. Хауг (1939) обозначил термином «дефектная деперсонализация».

    При полной утрате ощущения собственного «Я», потере «Я», «исчезновении» своего «Я» говорят о развитии тотальной деперсонализации. В этом отношении, как уже отмечалось, К. Хауг различает «функциональную» деперсонализацию как обратимое проявление и органическую, или дефектную, деперсонализацию, при которой чувство отчуждения наступает в форме реакции на дефект или процесс, приводящий к этому дефекту. К. Хауг наблюдал в обыденной жизни моменты, которые у ряда лиц вызывают кратковременные состояния ирреальности. Например, при длительном рассматривании своей фотографии, наблюдении себя в зеркале, прослушивании своего голоса или наблюдении за собой в кинофильме. П. Шильдер (1918) описал случай с самим собой, когда, будучи в театре, испытал состояние дереализации, это возникло у него после вспышки гнева. Р. Киплинг в романе «Ким» описал состояние отчуждения, которое переносит герой после длительного утомления.

    Соматопсихическая деперсонализация проявляется в том, что больные высказывают своеобразные жалобы: они не ощущают своего тела, не чувствуют, что оно состоит из различных частей (головы, рук, ног), не ощущают того, что на них имеется какая-то одежда. Но при этом нет никаких расстройств тактильной, проприоцептивной, висцеральной чувствительности, отсутствуют также расстройства «схемы тела». Все органы, все части тела на месте, все они имеют обычные размеры и пропорции, но само чувство, что они есть, что они существуют, то чувство, которое раньше было естественным, у таких больных отсутствует. Подобные пациенты могут не испытывать ни голода, ни чувства насыщения, поэтому прием пищи для них становится нежелательной «процедурой», иногда даже мучительной. У них не возникает обычного, свойственного им ранее удовлетворения от выполнения естественных потребностей физиологического порядка. Больные могут говорить, что, например, при утреннем умывании не ощущают того, что вода холодная, освежающая, «мокрая», что прогретый воздух в жаркий день «сухой», «теплый», что приправа к пище «острая», «приятная» и т. д.

    Аллопсихическая деперсонализация, или дереализация, характеризуется «неполнотой» восприятия окружающей реальной обстановки. Прежде всего утрачиваются ее яркость, красочность, выразительность, живость, естественность, полнота. Яркий солнечный день не воспринимается таз: радостно, как раньше, все окружающие краски теряют свою былую прелесть, все представляется «более тусклым». Голубое небо уже не кажется неповторимым и лучезарным, деревья словно теряют свои очертания. Но при этом нет обычной гипостезии в строгом смысле слова с повышением порога восприятия раздражителей. На передний план выступает общее личностное переживание, идущее от самого «Я». Больные говорят, что окружающий мир воспринимается как бы отделенным от них, «он неестественно посторонний», виден как будто «через пленку», «покрыт дымкой», «легкой вуалью», он «не доходит» до них. Трудно воспринимать время по часам, время не осознается. Подобные больные зачастую обращаются к окулистам, неврологам с жалобами на ухудшение зрения. При обследовании в таких случаях никакой специальной патологии определить не удается. В процессе более целенаправленного расспроса легко установить, что больной имеет в виду не снижение остроты зрения, а какую-то своеобразную «нечеткость» изображения предметов, их «безликость», «безжизненность» лиц окружающих. В некоторых случаях одновременно больные высказывают жалобы на «давление» в глазах, «сжатие» в переносице, что отражает наличие существующих одновременно с дереализацией и деперсонализацией различных сенестопатий.

    Деперсонализационно-дереализационные переживания тяжело переносятся большинством больных, один из наших пациентов в периоды обострений, когда ощущение утраты собственного «Я» достигло крайних степеней, просил у отца пистолет, чтобы «навсегда с этим покончить». Впоследствии он действительно совершил тяжелую суицидальную попытку, приведшую к летальному исходу.

    Резко выраженные проявления аутопсихической деперсонализации или преобладание именно этого компонента в структуре более сложного деперсонализационно-дереализационного симптомокомплекса чаще всего бывают в клинике шизофрении при различных типах ее течения, но встречаются и при других заболеваниях, например при органических поражениях головного мозга.

    При органической патологии, а также при эпилепсии отмечается пароксизмальное возникновение состояния «уже виденного» или «никогда не виденного». «Уже виденное» (deja vu) — явление, когда незнакомая обстановка воспринимается как известная, где-то ранее виденная. При наличии «никогда не виденного» (jamais vu) — привычная обстановка ощущается как совершенно новая, неизвестная («я здесь никогда не был»). Сюда же относятся явления «уже слышанного» и «никогда не слышанного». Характерно, что развернутые расстройства самосознания с преобладанием аутопсихической деперсонализации преимущественно развиваются в молодом и среднем возрастах, в позднем же возрасте встречаются очень редко. Приведем историю болезни пациентки, описанную A. A. Портновым (2004), где отчетливо выражены деперсонализационные расстройства.

    «Больная X.,22лет. Родилась от нормальной беременности у здоровых родителей. Характерологические особенности отца и матери не привлекали внимания какой-либо патологией. Развивалась и росла в условиях достатка и спокойствия. Была слабым ребенком, быстро уставала, всегда обладала пониженным аппетитом. До 4-летнего возраста пугалась незнакомых людей, особенно мужчин. В дошкольные годы высказывала неудовлетворение своим именем и фамилией, просила родителей сменить их. Приблизительно до 8-го класса школы время от времени страдала головными болями особого характера. Боли в обычном смысле этого слова не испытывала, однако голову словно распирало, хотелось приподнять за волосы кожу головы, как бы освобождая место для "выпирающего" и "раздающегося" черепа. В возрасте 17 лет было два случая эпизодического подъема артериального давления до 150/90 мм рт. ст., которые прекращались без лечения в течение одного-двух дней.

    Очень рано поняла, что не хочет взрослеть, мир взрослых представлялся ей холодным и мрачным. Не хотела расти, были горестные мысли о том, что во взрослой жизни ее ждут трудности и беды. Испытывала ощущение, что время уходит как-то зря, что каждый день похож на другой. Это чувство сохранялось и постоянно усиливалось, вплоть до настоящего времени. Все школьные годы отмечала отсутствие "врабатываемости" в какую-то общую игру. Когда детям, например, игра уже надоедала и они меняли ее на другую, наша больная только входила во вкус и настаивала на продолжении игры. На этом основании возникали конфликты, достигавшие размеров потасовки. В 10-м классе поняла, что хотела бы быть мужчиной. Вспоминала, что в течение всей жизни предпочитала обществу девочек общение с мальчиками. В играх с ними была на равных, залезала на забор и крыши, была "своим парнем". Отношения со сверстниками складывались неровно. То настойчиво добивалась общения с ними, иногда домогалась чьей-нибудь дружбы, то была жестокой, могла оскорбить или ударить. На самом пике хороших отношений с кем-нибудь из новых друзей вдруг обнаруживала, что это не то, что друг скучен, неприятен, омерзителен.

    В те же годы появилось особое ощущение, что когда находится дома одна, кто-то в этот момент ее все же видит. Ощущение стороннего взгляда вызывало настороженность, побуждало прислушиваться к шумам на лестничной клетке. Постоянно упрекала родителей в том, что растет без сестер и братьев. Подсчитала, сколько одноклассников имеют братьев и сестер. Сказав об этом, разрыдалась. Нарастало отчуждение от отца. Хотя с матерью поддерживала отношения, но и по отношению к ней появилась двойственность. С одной стороны, стремилась помочь ей по хозяйству, в разговорах поддерживала ее точку зрения. Но тут же могла грубо обидеть, надерзить. Стала склонна к рассуждательству и мудрствованию. Однажды остро почувствовала, что смотрит на себя как бы со стороны. Начала относить в свой адрес нейтральные замечания окружающих, боялась чужого взгляда, считая, что люди могут прочесть по глазам ее мысли, узнают что-нибудь "убогое" о ней Поняла, что каждый пристальный взгляд — это насилие над человеком. Сама избегала смотреть людям в глаза, боясь причинить насилие. Перед окончанием школы стала жаловаться матери, что ей плохо, что она "устала без усталости" что у нее нет своего "Я", что она все время притворяется и фальшивит, что он человек без стержня и индивидуальности. С раннего детства и по настоящее врет любит животных. В доме всегда живут ежи, кошки, собаки, рыбки и даже белая крыса. Убеждена, что животные лучше людей. Узнавая о том, что где-то погибли из-за загрязнения окружающей среды какие-либо животные, плакала, испытывая слабость, тошноту, головокружение. Любое известие о гибели животных могло вызвать приступы астазии-абазии, оглушительных рыданий, длительного понижения настроения.

    По окончании школы поступила на биофак педагогического института, чтобы быть ближе к животным и посвятить им свою жизнь. Очень живописно и картинно рассказывает о том, как живет с чувством обиды на людей, страдает из-за их невнимательности, нечуткости, аморальности, рассказывает, сколь болезненно переносит малейшее проявление эгоизма у людей. При этом впадает, по ее словам в состояние внутреннего бешенства, которое не всегда удается скрыть, и тогда она "истошно кричит" на окружающих, обзывает их эгоистами, сволочами, гадинами Эти вспышки "внешнего бешенства" обычно заканчиваются слезами, чувством раскаяния и досады. Одновременно с этим охотно рассказывает о том, что пользуется успехом у сверстников, что ее ценят за мягкий юмор, нестандартность и оригинальность мышления. Не без рисовки говорит о том, что в ней уживаются восторженность художника и пошлость циника.

    Незадолго до поступления в клинику познакомилась с молодым человеком и почувствовала к нему симпатию. Несколько оживилась, настроение стало лучше, мысли "работали игривее и находчивее". Появились планы завести семью, родить ребенка. Однако тут же возникали доводы против этих планов: кругом отравленные реки, погибают целые виды животных. Если ребенок узнает обо всем этом, то он вырастет безнравственным человеком. По этим соображениям прервала знакомство со своим ухажером.

    По словам матери, последние два года нельзя было войти в ее комнату из-за сваленной на полу одежды. Больная жаловалась на трудно объяснимое чувство, будто глаза у нее выходят чуть-чуть из орбит и обнаруживают тенденцию смотреть в разные стороны. Одновременно испытывала ощущение разности давления наружного воздуха и чего-то, что ему сопротивляется изнутри. Пыталась усовершенствоваться, преодолеть неприятные ощущения измененности с помощью физических истощающих нагрузок, но успеха они не принесли. Тогда поняла, что только острые ощущения в ситуации, угрожающей жизни, могут ее излечить. Занялась спелеологией. Однажды при спуске в пещеру запуталась страховочная веревке и создалась аварийная ситуация. Понимая это, с полным хладнокровием руководила своим подъемом наверх, как бы наблюдая себя со стороны. Все были поражены ее "храбростью", поздравляли ее, она же была удивлена такой реакцией окружающих. Поняла, что никакой встряски не получилось и не получится.

    В стационаре постоянно находится в подавленном настроении, говорит тихим, маловыразительным голосом. При упоминании неприятных для нее тем появляется выражение страдания на лице, которое, впрочем, быстро проходит. Но внезапно, увлекшись своими "диковинными" переживаниями, начинает говорить оживленно, сопровождая речь выразительной жестикуляцией. В такие минуты даже откликается на шутки, улыбается, смеется.

    Ответы на вопросы всегда адекватны, по существу, всегда точны и конкретны. Утверждает, что испытывает мучительное ощущение того, что у нее нет никаких чувств, что она как мертвая, что она находится как бы под колпаком, который отгораживает ее от окружающего мира. Все, что она делает, неестественно, неискренне, фальшиво. У нее нет своего "Я", способного принимать даже простые решения. Ненавидит людей и одновременно страдает от нехватки общения. При общении же испытывает ощущение, близкое к тому, что наблюдается при переутомлении. Одновременно считает, что оскверняет своим общением людей, что в ее присутствии люди становятся хуже, хотя этого сами и не замечают. Говорит, что тоскует по своему детству, по возрасту 12 лет, что на том уровне остановилось ее развитие. Причинами, приведшими к ее настоящему состоянию, называет то, что она от природы меланхолик, обладает слабой нервной системой (головокружение, тошнота, утомляемость, нерегулярные месячные), и то, что в семье родителей неблагоприятная атмосфера».

    Анализ наблюдения. Больная уже в старших классах школы стала ощущать, что у нее нет своего «Я», что она все время «притворяется» и «фальшивит». В дальнейшем постепенно нарастали явления аутопсихической и соматопсихической деперсонализации — у нее нет «своего Я», способного принимать решения, у нее нет никаких чувств, все, что она делает, — неестественно, неискренне, фальшиво. Попытки преодолеть неприятные ощущения измененности не принесли ей успеха.

    Наибольшее количество наблюдений за больными с явлениями деперсонализации в мировой литературе (195 случаев) обобщил в своей работе A. A. Меграбян (1962). Материал, который он собирал в течение 25 лет, был систематизирован и тщательно обработан, поэтому заслуживает самого пристального внимания. В приводимых случаях преобладают больные шизофренией, но встречаются также случаи психогении, циклофрении, эпилепсия, органическая патология головного мозга. Приведем ряд наиболее демонстративных случаев подобного рода.

    «Больной Г., 34 лет, военнослужащий. Находился в клинике с 13 февраля по 14 апреля 1939 года.

    Анамнез: происходит из крестьянской семьи, старший брат — душевнобольной, хроник; дед и отец — алкоголики. Развивался в детстве нормально. По характеру был живым, подвижным, сообразительным ребенком. В школе учился хорошо, в 16 лет поступил на завод. В 1922 году учился в пехотной школе РККА, учился прекрасно, хорошо справлялся с общественными заданиями, неоднократно был награжден за отличную работу; работой увлекался, быстро продвигался по служебной линии в рядах РККА. В 1930 году стал политруком в полковой школе. В 1932 году у больного была большая психотравма (судебного характера), тяжело ее переживал. В апреле 1932 года был командирован в Москву, в Военно-воздушную академию, где учился и одновременно преподавал военную тактику. Работал очень много, по 14-16 ч. в сутки, хорошо справлялся с работой, несколько раз был премирован за хорошую работу. В октябре 1932 года появились бессонница, головная боль, ощущение толчков в голове, стремление к уединению от окружающих. Однажды во время работы внезапно почувствовал, как в голове что-то "лопнуло", и сразу все изменилось, все стало чуждым, окружающие предметы как бы перегородкой отделились от больного он словно потерял самого себя: "У меня появилось ощущение, точно я один остался во всем мире". Это состояние волновало больного, он взял лыжи и вышел на улицу, надеясь в физическом движении и усталости ощутить себя. В эту ночь прошел 60 км, вернулся домой к утру, усталый, однако не вернул себе ни прежних ощущений, ни "самого себя". С тех пор признаки отчуждения все усиливались, потерял всякий интерес к жизни и работе. Был поглощен всецело одной лишь мыслью: "Это я или не я?". Часто плакал, были суицидальные попытки. Лечился неоднократно в стационарах. Был отчислен из академии и направлен в Новочеркасск. Лечился у многих врачей, вплоть до "бабок", специально ездил в Томск к одной знахарке; никаких улучшений до настоящего времени не отмечалось. Больной указывает, что только в 1932 и 1933 годах у него на короткий срок (7-8 мин) восстановились прежние восприятие 2-3 раза. Себя чувствует "автоматом", без души, живущим только за счет запасов прошлого. Постоянное угнетенное настроение и состояние полной безнадежности. Работал вплоть до поступления в клинику, с работой справлялся.

    Объективно: атлетической конституции, хорошего питания, со стороны внутренних органов: тоны сердца слегка приглушенные, органических изменений нет. Имеется повышенная возбудимость вегетативных функций: красная сливающаяся дермография, стойкая эритема лица, шеи, груди Повышенная потливость. Люмбальная пункция: давление повышено, частые капли, жидкость прозрачна, бесцветна. Белковые реакции отрицательны, плеоцитоз нулевой. Реакция Вассермана в крови и люмбальной жидкости — отрицательная.

    В клинике: доступен, легко вступает в контакт с больными, с которыми, однако, поверхностно общителен. Относительно себя говорит, что с начала болезни вынужденно выполняет свою роль в жизни, как плохой актер, не имея никакого интереса к ней. Он только "безжизненный автомат", заученно "выполняющий свои функции" Постоянно чувствует какую-то "затянутость и сжатость мозговой системы". Как будто он отгородился от внешнего мира. Предметы стали чужеродными: "Я все воспринимаю не так, как раньше, как будто между мною и миром стоит какая-то преграда и я не могу слиться с ним, все вижу и все понимаю, но чувствовать так, как раньше чувствовал и переживал, не могу, точно утерял какое-то тонкое чувство, каждый предмет я как бы фетишизирую, он как-то замкнулся от меня. Вот я смотрю на эту лампу, и кажется в ней какая-то сверхъестественная сила, которая отгораживает эту лампу от меня". Больной ощущает полную потерю образных представлений. Нет ощущений собственного тела, каждая часть кажется чужой, не своей. Потеря ощущения акта дефекации и мочеиспускания. Чувствует лёгкость своего тела. Нет глубоких эмоциональных переживаний ни к близким, ни к событиям большой политической важности. Разумом все понимает, понимает, как должен реагировать, переживать, но чувствовать не может. Свое болезненное состояние переносит с большим трудом. Говоря о своих страданиях, каждый раз плачет, считает себя безнадежно больным, балластом для общества. "Если не будет сдвигов, хотя бы на несколько процентов, я покончу с собой", — говорит больной. В клинике после люмбальной пункции значительно уменьшилось чувство сжатия и напряженности "мозговой системы", улучшилось настроение. Больному проведена шоковая инсулинотерапия. Сделано 20 шоков. По выходе из шока от нескольких минут до одного часа чувствовал, что отчуждение сходит на нет, в это время больной живет полнокровной жизнью, но затем наступает возврат к прежнему состоянию. К концу пребывания в клинике почувствовал улучшение: предметы стали доступнее, эмоции переживались ярче. Вместе с тем усиливались возбудимость, злобность, напряженность. Выписан с улучшением, но через полтора месяца состояние больного вновь ухудшилось. Заболевание длится уже восемь лет без изменения основного синдрома психического отчуждения. Стал равнодушен к своим состояниям, как бы приспособился к ним. В последние годы, по словам жены, личность его значительно изменилась: стал более равнодушен к окружающему, круг его интересов значительно сузился, стал мелочен, придирчив, груб, постоянно ругается с отцом, замкнут, жалоб на свои переживания высказывает меньше, выполняет только домашнюю работу».

    Возникновению данного заболевания предшествовали переутомление и значительная психическая травма. Больной входит в патологическое состояние отчуждения внезапно и в интенсивной форме. С тех пор этот синдром без особого прогрессирования и перехода в другое состояние существует у него восемь лет. У больного преобладают явления отчуждения своей личности, своего «Я». Феномен чуждости и исчезновения своего «Я» приводит к переживанию себя как «безжизненного автомата», без души выполняющего свой функции и живущего только за счет «запасов» прошлого. Больной тонко анализирует состояние дереализации восприятий внешнего мира, который отделен от него какой-то преградой: «Все вижу и все понимаю, но чувствовать так, как раньше чувствовал и переживал, не могу».

    «Больной Л., 20 лет, студент. Поступил в клинику 1 апреля 1939 года с жалобами: не чувствует своей личности, только логически понимает, что существует; не чувствует своего тела, охладел к близким.

    Анамнез: с 15 лет потерял интерес к жизни, утратил чувство любви к родным, считал себя "ненормальным", приписывал это мастурбации. Много думал, что такое "Я", но конкретно своего "Я" не чувствовал. Окружающие предметы воспринимал неясно, как будто через едва уловимую пелену, не чувствовал, откуда идут звуки. Отмечал угасание жизни: "Какая-то тупость и безразличие охватывали меня — говорил больной. Из года в год медленно это состояние нарастало. Продолжал учебу, поступил во ВТУЗ. Учебный материал усваивал с трудом, особенно с 1937 года. С 1937 года почувствовал какую-то пустоту в сознании, т. е. взгляд его вынужденно останавливался на предметах, он оглядывал новые предметы, не мог перевести взгляда, взгляд "приковывался" и невольно анализировал их. Однажды с целью почувствовать свою голову ударился ей о стену, "голову ощутил, но не как свою". Мысли стали застревать вокруг одной темы. Личность свою не чувствовал, только логически понимал, что существует.

    В клинике аутичен, вял, безразличен при относительной сохранности интеллекта и правильного поведения. Нарастающее эмоциональное побледнение: "Мой кругозор суживается, мир все меньше и меньше входит в круг моих интересов. Все больше и больше я отхожу от людей, превращаюсь в чурбан, тупею", — говорит, больной. Отмечает недостаточную яркость образных представлений, просит врач восстановить образность мыслей и реальность восприятия, чтобы он мог окончить институт. Жалуется на нарушение смыслового значения произносимых им слов. "Вот я произношу или мысленно подумаю один, два, три раза слово "стул", и он: вдруг становится каким-то чужим, пустым и бессодержательным звуком". То же самое происходит, когда произносит фразу. Потерял способность управлять ходом своих мыслей: "Они текут автоматически, хаотичны, нелепы и разрознены друг с другом".

    В клинике в 1940 году лечился кардиозолом. После десятого припадка состояние больного значительно улучшилось. В настоящее время находится в состоянии ремиссии. Успешно работает».

    В этом случае синдром отчуждения сопровождал весь ход заболевания в течение трех лет. При наличии относительной сохранности своего сознания больной, наблюдая за собой, замечал, как постепенно круг его интересов все более и более сужался: он становился вялым, безразличным, замыкался в себе, отгораживаясь от мира и людей. Больной жалуется на возникновение чуждости и как бы исчезновение смыслового значения слова при его повторении. Отмечаются явления ментизма: теряет способность управлять ходом своих мыслей, которые, деавтоматизируясь, автономно и разрозненно текут в сознании. Характерное «чувство угасания жизни и эмоций» значительными страданиями не сопровождалось. Переживание пустоты в сознании сопровождалось тенденцией к чрезмерному и бессмысленному анализу явлений и предметов, случайно бросавшихся ему в глаза.

    "Больной В., 17 лет, школьник, поступил в клинику 21 сентября 1939 года с галлюцинаторно-бредовыми явлениями. Респираторного телосложения, со стороны соматики и нервной системы патологических явлений нет. В роду ничего патологического. Развивался в детстве слабым, болезненным. Учился хорошо до шестого класса. Затем перестал справляться с учебой — появилась странная застенчивость: "как-то было стыдно смотреть педагогу и товарищам в глаза, начиналось при этом слезотечение". С большим трудом перешел, в седьмой класс. В этом классе остался на второй год и затем оставил учебу. Стал замыкаться в себе, целыми днями бесцельно бродил по улицам. Еще в школе у больного появились странные изменения в восприятии своего тела. Во время урока казалось, что шея вытягивается, как у змеи, что голова начинает шарить по разным партам, вдруг ему показалось, что его голову, которая заглядывала в одну парту, вытянув шею на несколько метров, придавила одна ученица. Иногда казалось, что разлетается на отдельные куски, но рассудком понимал, что этого нет. "Прислонюсь к стене, и кажется, что пальцы и части тела моего остались на стене". Появились страхи за свое существование. "Простою около стенки, затем отойду, и странно: кажется, что я остался около стенки, а отошел какой-то пустой, неодушевленный предмет. Однажды мне показалось, что я забыл свое тело в школе на парте. Я неоднократно возвращался за собой, туловище, возьму, пойду, смотрю — у меня нет головы, тогда возвращаюсь за головой; голову возьму, еще что-нибудь там останется".

    Через год эти явления исчезли. Недостаточно реально воспринимает мир. Ему кажется, что существует другой, потусторонний мир. Утверждает, что с 9-летнего возраста слышит в голове какие-то неясные, временами отчетливые голоса. Считает, что ему мешает вступить в нормальную трудовую жизнь то, что его волей руководят какие-то призраки: иногда одна партия призраков ему помогает мыслить, а другая мешает. Затем призраки стали запрещать ему есть, запретили ему делать то, что он хотел.

    В клинике: в палате спокоен, подчиняем и дисциплинирован. Большую часть дня проводит в постели, часто улыбается, по-видимому в ответ на слышимые "голоса ". Инициативы не проявляет, так как нет приказаний со стороны матери. "Когда-то во сне явилась женщина в черном и сказала, чтобы я слушал свою мать, вот я и слушаю ее". Вообще — заявляет больной — им руководят призраки. Однако в начале заболевания больной относился полукритически к своим болезненным переживаниям, к своим высказываниям добавлял: "возможно" и "по всей вероятности". Но тут же присоединял: "Может быть, это что-то сверхъестественное, ведь мир еще не изучен, и мы не можем отрицать существования потустороннего мира". Высказывает мысли о том, что его в клинике должны отравить каким-то ядом, что он направлен сюда определенными лицами для того, чтобы следить за ним. Отмечает псевдогаллюцинации и галлюцинации слухового порядка. Эмоциональный резонанс больного сужен. Отсутствует интерес к окружающему. К больному применялась судорожная терапия и инсулинотерапия. Через три месяца галлюцинаторно-бредовые явления сменились кататоническим ступором, негативизмом (сопротивлением всякой просьбе и воздействию), саливацией и неопрятностью. Временами выходит из ступора, заявляет, что его волей управляют другие, что его хотят отравить инсулином. Был переведен в психиатрическую больницу в состоянии ступора 21 июня 1940 года».

    Еще один клинический пример.

    «Больной Д., 22 лет, журналист, находился под наблюдением клиники 4 года.

    Анамнез: с начала декабря 1936 года стал резко раздражителен, замкнулся от окружающих. 15 декабря, собрав материал для газеты, не смог его оформить. Почувствовал, что окружающий мир и сам он как-то изменились, стал иным, странным. Все видел неясно, как бы сквозь туман, поблекшим, порой наоборот, нестерпимо ярким; свое тело также ощущал измененным: "Рука точно моя и не моя", — говорил больной. Появились навязчивые мысли и страх сойти с ума. Был растерян, тревожен. Не спал по ночам. В этом состоянии поступил в клинику 2 января 1937года.

    В клинике: ориентирован полностью. Тревожен, растерян, испытывает страх перед надвигающимся психозом. Просит врача спасти его. Наряду с изменением яркости восприятии отмечалась потеря образов представлений. Представить что-либо привычное, хорошо знакомое, например лицо матери, не мог, вырисовывались только отдельные черты и детали, но общий портрет не появлялся. Позднее наблюдались изменения "схемы тела": казалось, что тело больного принимало форму тела отца, что тело больного как бы футляром окружено телом отца, или одна половина тела напоминает Маяковского, другая — Есенина, а посредине он сам. Отмечались явления метаморфопсии: предметы менялись по форме и величине, изменялись их пространственные соотношения, предметы то удлинялись, то приближались. На почве психосенсорных расстройств у больного возникают нестойкие бредоподобные идеи воздействия, отношения и значения. Больному кажется, что врач внушает ему чувство отца и матери взамен сыновних чувств и т. п. Периодически у больного появлялись навязчивые мысли весьма разнообразного содержания. От мысли, что он сходит с ума, до мысли о перевоплощении в Маяковского, Достоевского и др. Зачастую навязчивая мысль своим содержанием повторяла недавнюю действительность. Со временем грубые психосенсорные расстройства стали отступать на задний план, а взамен им выдвигались более выраженные явления деперсонализации и раздвоения: больному казалось, что его "Я" изменилось, стало иным, что его "Я" перешло в "Я" отца и он из "Николая" превратился в "Петра" со всеми его чувствами, желаниями и переживаниями».

    У больного уже образуются стойкие бредовые идеи воздействия и отношения. Интересно отметить, что в клинике он перенес дифтерию, и при высокой температуре все эти феномены исчезли, а после снижения температуры вновь вступили в свои права. В дальнейшем возникают стойкие явления психического автоматизма. «Я не управляю своим телом, оно вышло из-под моего подчинения, выражение лица не мое, а моего товарища», — говорит больной. Параноидные идеи внешнего воздействия, преследования. Эмоциональная сфера больного блекнет, затухает. Больной аутизируется, отгораживается от внешнего мира. Логическое мышление нарушается, нарастает диссоциация, а затем развивается резко выраженные кататонический синдром с явлениями ступора и кататонического возбуждения. Под влиянием инсулинотерапии состояние больного временно улучшилось; был выписан, но затем вновь возвратилось галлюцинаторно-бредовое состояние, в дальнейшем перешедшее в кататонию.

    Характерная особенность этого случая — в многообразной, пестрой симптоматике психосенсорных расстройств и переходе синдрома отчуждения в другие состояния. Заболевание возникает в форме навязчивых состояний, переживаний безотчетного страха и тревожного ожидания. Затем наступают своеобразные изменения «схемы тела» с кажущимся перевоплощением в Маяковского, Достоевского и других, трансформацией своих чувств в чувства отца. Ряд разнообразных метаморфопсий. Изменение своего «Я»: как будто «Я» переходит в «Я» отца. В дальнейшем развиваются явления психического автоматизма и стойкие параноидные идеи внешнего воздействия, преследования. Постепенно эмоциональная сфера больного затухает. Развивается стойкий кататонический ступор.

    «Больной И. 22 лет, педагог. Поступил 11 сентября 1940 года. Отец диабетик и алкоголик. Мать со странностями. С детства был впечатлительным, мечтательным, обидчивым, проявлял неуверенность в своих силах, очень внушаемый, легко попадает под влияние товарищей. В пубертатном периоде все эти черты характера обострились, постоянно испытывал чувство собственной неполноценности, особенно сексуальной, мастурбировал. В 15 и 17 лет возникали астенические реакции в связи с переутомлением: появлялась слабость, раздражительность, падала работоспособность. В мае 1937 года после операции грыжесечения потерял сон, аппетит, стал раздражителен, мнителен, постоянно прислушивался к себе, появились апатия, безразличие ко всему окружающему, угнетенное настроение, потеря интереса к работе, с которой перестал справляться. Находился в клинике с диагнозом: психастеническая реакция у астенопата. После двухмесячного пребывания был выписан со значительным улучшением. Приступил к работе. Постепенно состояние стало вновь ухудшаться, постоянно обращался к врачам. В начале учебного года не мог работать. 11 ноября 1940 года поступил в клинику. При поступлении: растерян, плохо разбирается в своем состоянии, сомневается в своем возрасте, семейном положении и т. п. Парамимичен и паратимичен, часто неадекватный смех, гримасничанье и застывание.

    В клинике: психический статус вначале крайне пестрый и полиморфный. Растерян, тревожен, напряжен, на лице жалкая, недоумевающая улыбка, как бы просящая о помощи. Чувствует, что с ним что-то происходит, чувствует себя изменившимся, иным, боится своего состояния, испытывает страх. Ищет поддержки и защиты у врачей. Окружающий мир, предметы, люди изменились, стали далекими, иными, чужими, непонятными. "Я знаю, что вы доктор М., но я не узнаю вас", — говорит больной. Кажется, что стены движутся, давят, окружающие предметы меняют свои пространственные соотношения. Пол искривлен, зигзагообразен, стены палаты удаляются, падают. Часто вид предмета не рождает представления об этом предмете. "Вот вижу чернильницу, но не знаю ее применения", — говорит больной. Порой наблюдаются явления, напоминающие амнестическую афазию, больной не может назвать предмета, но говорит, для чего он служит. Свое тело воспринимает измененным, слишком маленьким и слишком узким. Кажется, что оно разрезано продольно пополам, не слышит своего голоса и часто, чтобы проверить себя, громко кричит. Чувствует себя автоматом, оторванным от окружающего мира, как бы находящимся в пустоте. Кажется, что "Я" больного состоит из двух "Я": "несчастного, ненавистного Перова, которого я не хочу знать, — говорит больной, — и Феди Иванова". "Кто я, я себя не чувствую, я кричу, чтобы проверить, мой ли это голос". Отмечаются яркие слуховые иллюзии и галлюцинации и ощущения прохождения электрического тока. Бывают нестойкие бредовые идеи воздействия и отношения. Кратковременное возбуждение сменяется застыванием. В дальнейшем выступает диссоциация мышления, и больной переходит в резко выраженный кататонический синдром с явлением мутацизма, негативизма, восковидной гибкости, отказа от пищи и т. п. Переведен в психиатрическую больницу в состоянии глубокой кататониии».

    Данное заболевание начинается в форме астенической реакции: после непродолжительного улучшения через несколько месяцев больной вновь поступает в клинику в остром психотическом состоянии. Картина легкого помрачения сознания с переживанием беспомощности и растерянности сопровождалась дереализацией окружающего, раздвоением личности и различными психосенсорными нарушениями элементарного характера. Возникают нестойкие бредовые идеи воздействия и отношения. В дальнейшем развитии заболевания выступает диссоциация мышления, а затем больной переходит в стойкий кататонический ступор, длящийся несколько лет.

    «Больной А., слесарь, поступил в клинику 3 сентября 1937 года с галлюцинаторно-бредовыми явлениями: считает, что в нем три личности, из которых одна владеет его волей и языком, а две другие — только его языком. Слышит голоса. Говорит то шепотом, то громко, в зависимости от того, кто сейчас владеет его языком Правильного телосложения, со стороны внутренних органов и нервной системы отклонений нет. В роду ничего патологического. По характеру развивался мягким, сенситивным, учеба давалась с большим трудом. По окончании семилетки поступил на завод подручным слесаря. В течение двух-трех лет больного неоднократно направляли на курсы учиться, но каждый раз он бросал учебу из-за неуспеваемости. Сильно переживал, огорчался по этому поводу. В 1935году вследствие напряженной работы и учебы на курсах почувствовал повышенную утомляемость, подергивание мышц лица, напряженность и угнетенность настроения. Замкнулся от окружающих, стал раздражительным, грубым, перестал работать. Постепенно стали возникать мысли о преследовании и враждебном отношении к нему окружающих. В состоянии речевого возбуждения был помещен в больницу, где лечился более года. Затем после короткого пребывания в домашней обстановке был помещен в клинику.

    В клинике: большую часть времени проводит сидя в постели. Малоконтактен с окружающими. Выражение лица напряженное и сосредоточенное, точно к чему-то прислушивается. Мимика малоподвижна и маловыразительна, в разговоре своеобразно подтягивает правый угол рта. Движения угловатые: В беседе с врачом утверждает, что находится под гипнозом, что его "Я" и телом владеют три лица, что он, Миша, только оболочка, только футляр, частями которого управляют другие личности. Одно лицо — "отец"; он загипнотизировал его и управляет всем его существом, его "Я", мыслями, желаниями, движениями и языком. "Отец" заставляет его отказываться от пищи, бросаться в Дон, спать долгими часами. Эта личность приносит больному только вред. Его возраст — несколько миллионов лет. Постоянно чем-то занят, взял огромное количество "телефонных дел", считает, что силен, могуч, властен, жесток, он завладел всем его существом, оставив только оболочку. Две другие личности — женщины: "Вий", жена "отца", и Верочка, дочь "отца". Эти люди владеют только языком больного. Они не в силах снять гипноз "отца", но относятся дружелюбно к нему, всячески стараются уберечь и спасти его от вредных действий "отца". Во время беседы вдруг начинает говорить грубым мужским голосом "отца" либо шепотом "Верочки", в это время о себе говорит в третьем лице. Потом утверждает, что это с помощью его языка говорили "отец" и "Верочка". Речь богата неологизмами, которые выдает за различные иностранные языки Заявляет, что слышит голоса, приказывающие совершить то или иное действие, сам не имеет воли, скован и находится в полном подчинении "отца". Собственные слова, мысли, поступки переживаются, как чужие, принадлежащие не ему, внушенные извне. Утратил свое "Я", ощущает в себе три личности. Считает себя душевнобольным, "идиотом", никчемным человеком. Вял, бездеятелен, эмоционально равнодушен к родным и к окружающей жизни, не испытывает к ней никакого интереса. Негативистичен. Требует, чтобы отпустили домой, так как хочет работать, чтобы даром хлеб не есть. Временами оживляется, лицо принимает иное выражение, и грубым голосом говорит: "Я Мишу загипнотизировал еще в больнице через электролампочку. Я ему выдавлю правый глаз. Миша теперь мертвый, он ничего не знает". Затем тонким голосом больной начинает говорить от имени "Вия": "Отпустите Мишеньку домой, этот идиот все гоняет его под гипнозом". Временами агрессивен, бросается с кулаками на персонал. Больному применяется инсулинотерапия. Через три месяца больной впадает в состояние кататонического ступора. К концу пятого месяца больной переведен в психиатрическую больницу».

    Своеобразие синдрома психического автоматизма в данном случае в том, личность, «Я» больного перевоплощается в другие личности. Больной чувствует полную утрату своего «Я», всем его существом, мыслями, желаниями, движениями и языком владеет чужая воля, воля «отца»; мысли ему не принадлежат, а внушаются извне. Таким образом, больной переживает полную внутреннюю пустоту, исчезновение собственной личности и периодически повторяющиеся состояния перевоплощения в «Я» других личностей. Он абуличен, эмоционально вял, безразличен к родным, у него отсутствует интерес к окружающей жизни. Через несколько месяцев больной впадает в состояние стойкого кататонического ступора, который длится несколько лет.

    Деперсонализация, как показывает клинический анализ этого психопатологического феномена, в основном действительно отражает патологию самосознания во всей широкой ее гамме оттенков, начиная от утрированной рефлексии и заканчивая бредовыми формами. При этом многие исследователи, как это видно, говорят о синдроме деперсонализации, который приобретает существенное значение и для исследования кардинальных проблем психопатологии, и для клинической диагностики отдельных клинических психических заболеваний. Однако, если, например, Й. Берце (1929) полагал, что «гипотония сознания», одной из форм проявления которой может быть деперсонализация, является «основным» симптомом шизофрении, и с подобной оценкой поначалу соглашался В. Майер-Гросс (1935), то впоследствии прямолинейная диагностика исключительно эндогенного происхождения деперсонализации не подтвердилась и была отвергнута.

    К. Хауг в многотомном руководстве по психиатрии под редакцией О. Бумке (1932) писал, что синдром «отчуждения Я — деперсонализации» не может служить сам по себе дифференциально-диагностическим признаком какой-то одной психической болезни, в частности шизофрении; наоборот, его наличие как моносимптома затрудняет диагностику, особенно когда он стоит на переднем плане в клинической картине болезни. К. Хауг полагает, что этот синдром потерял свое былое диагностическое значение, потому что его стали наблюдать при различных заболеваниях. По его мнению, деперсонализация повторила судьбу корсакового психоза. Если проследить в историческом аспекте формирование взглядов на различие психопатологических синдромов в нозологической диагностике, то можно убедиться, что они стали оцениваться по совокупному сочетанию с другими синдромами, в особенности с теми дефицитарными стигмами, которые появляются в процессе развития болезни. По этому поводу можно сказать, что скрупулезное добросовестное наблюдение всего течения заболевания, сопровождающегося деперсонализацией, может помочь в установлении точного диагноза.

    Поскольку деперсонализация развивается как нарушение осознания целостного «Я», становится понятна ее связь с дереализацией, а также со сложной системой соматогностической сферы, что способствует выявлению экстеро- проприоцептивных оптико-вестибулярных феноменов особого характера. В. Х. Кандинский (1890) впервые отметил особого рода «внутреннее головокружение» с изменением чувства почвы, ощущением невесомости своего тела, изменения его положения в пространстве, что сопровождается остановкой мышлениия (шперрунгом), характерной для начальной шизофрении (идеофрении, по В. Х. Кандинскому, 1890). Он не только описал это расстройство, но и попытался его объяснить. Гораздо позже подобный феномен описал Г. Клоос (1935). Большая группа чувственно-гностических патологических отклонений включает в себя диаметрально противоположные явления, как бы два полюса феномена одного порядка, каждый из которых структурно связан с другим и все-таки имеет значительное своеобразие. На одном полюсе можно отметить сложные проявления психического отчуждения личности, а на другом — более элементарные соматогностические расстройства с признаками разной степени выраженности сенсорного распада. Проявления, связанные с психическим отчуждением, чаще (но не всегда) наблюдаются при эндогенном прогредиентном процессе, в то время как расстройства сенсорного синтеза (нарушения «схемы тела») обнаруживаются преимущественно при органической патологии, острых инфекциях и интоксикациях, характеризуя «осевой» синдром экзогенно-органической природы.

    Глава 17

    ПАТОЛОГИЯ ЭФФЕКТОРНЫХ ФУНКЦИЙ

    О необходимости изучения выразительных движений психически больных писал еще Ч. Дарвин (1859, 1907), по мнению которого филогенетически выразительные движения развивались по-разному. Одни из них были первоначально полезны для организма, но имели особый, иной смысл; другие сохранялись по принципу антитезы (например, готовность собаки к нападению при виде чужого и приниженное положение туловища, когда она узнавала в чужом хозяина). Особые движения зависят от конституции нервной системы (например, дрожь при испуге). Как считал В. М. Бехтерев (1918), наибольший филогенетический смысл имеет принцип полезности движения.

    Расстройства психомоторики. Под психомоторикой, по М. О. Гуревичу (19, 49), понимается совокупность сознательно управляемых двигательных действий, находящихся под волевым контролем. Симптомы психомоторных расстройств могут выражаться в затруднении, замедлении выполнения двигательных актов (гипокинезии), полной обездвиженности (акинезии), а также полярно противоположными проявлениями — двигательным возбуждением либо неадекватными движениями и действиями.

    Наиболее характерным примером патологии эффекторной волевой деятельности являются кататонические расстройства, разнообразные по форме. Кататонические нарушения движений отличаются по существу от феноменологически сходных органических двигательных расстройств, которые являются постоянными, имеют определенный патологический мозговой субстрат с поражением соответствующих двигательных зон мозга.

    К. -Л. Кальбаумом (1874) первым обобщил наблюдения за больными кататонией в ставшей классической работе «Кататония или психоз напряжения». Его описание болезни клинически достоверно и сохранило значение до настоящего времени: однообразие позы, стереотипные движения, негативизм (сопротивление всякой просьбе и воздействию), эпилептиформные приступы очерчены им так ярко и точно, что последующим наблюдателям почти ничего не пришлось добавлять.

    Кататонический ступор сопровождается неподвижностью, амимией, напряжением мышечного тонуса, молчанием (мутизмом), отказом от пищи, негативизмом. Неподвижность больных при кататоническом ступоре обнаруживает последовательное «оцепенение» мышц сверху вниз, так что вначале возникает напряжение мышц шеи, затем спины, верхних и нижних конечностей. Термин «кататония» в переводе с греческого обозначает «развитие напряжения, тонуса сверху вниз» (от греч. ката — сверху вниз). Кататонический ступор, обездвиженность отличается от органических поражений экстрапирамидной системы своей обратимостью, он легко отграничивается и от психогенного ступора, так как не поддается психотерапевтическому воздействию. При кататоническом ступоре проявляется симптом «воздушной подушки» (Е. Dupre, 1900), при этом голова в течение довольно продолжительного времени остается приподнятой над подушкой, когда больной лежит в постели. Может наблюдаться «симптом капюшона» у больных, которые стоят как истуканы, натягивая халат на голову наподобие капюшона. Если все эти явления выражены нерезко, состояние характеризуется как субступор. Варианты ступора с учетом выраженности отдельных его компонентов могут быть различными.

    Каталепсия — ступор с явлениями восковой гибкости. В этом состоянии любые изменения позы больного, которые можно вызвать даже извне, надолго сохраняются. Явления восковой гибкости возникают сначала в жевательных мышцах, затем в мышцах шеи, верхних и нижних конечностях. Их исчезновение происходит в обратном порядке.

    Негативистический ступор — полная обездвиженность больного, причем любая попытка изменить позу вызывает протест, резкое противодействие и напряжение мышц.

    Ступор с оцепенением характеризуется наличием резко выраженного мышечного напряжения, в котором больные постоянно пребывают, сохраняя одну и ту же позу, часто так называемую внутриутробную. При этом они лежат в кровати, согнув ноги и руки, сведя их вместе, наподобие эмбриона. У них нередко наблюдается симптом «хоботка» — вытянутые вперед губы при плотно сжатых челюстях.

    Кататоническое возбуждение — состояние, противоположное кататоническому ступору; можно различать несколько клинических вариантов кататонического возбуждения.

    Экстатическое растерянно-патетическое возбуждение — резко выраженное двигательное возбуждение, при котором больные мечутся, поют, заламывают руки, декламируют, принимают выразительные театральные позы. На лице больных преобладают выражения восторга с оттенком упоения или мистическая проникновенность, экстаз, пафос. Речь характеризуется высокопарными высказываниями, часто непоследовательными, утрачивает логическую завершенность. Возбуждение может прерываться эпизодами ступора или субступора.

    Импульсивное кататоническое возбуждение. При таком типе кататонического синдрома у больных возникают резкие неожиданные действия, поступки. Больные могут при этом обнаруживать агрессию, злобу, внезапно срываются с места, бегут, нападают на окружающих, стремятся нанести удар, впадают в состояние исступленной ярости, могут внезапно застыть на месте на непродолжительное время, затем вновь неожиданно срываются с места, становятся возбужденными, неудержимыми. Они не выполняют приказаний остановиться, прекратить свои неукротимые действия. В речи их преобладает стереотипное повторение одних и тех же слов, часто произносимых спонтанно и беспрерывно. Этот феномен К. -Л. Кальбаум обозначил термином «вербигерация». В других случаях больные могут повторять услышанные от кого-либо слова (эхолалия) или увиденные действия (эхопраксия).

    Немое (безмолвное) кататоническое возбуждение. При подобном типе кататонического состояния развивается хаотическое, бессмысленное, нецеленаправленное возбуждение, которое, как и импульсивное, может сопровождаться жесткой агрессией, яростным сопротивлением при попытке успокоить больных. Иногда отмечается проявление аутоагрессии с нанесением себе тяжелых повреждений. Подобные больные требуют строгого наблюдения в условиях психиатрической больницы, в отделении для острых форм заболевания.

    Гебефреническое возбуждение. Состояние, которое характеризуется дурашливостью, гримасничанием, ребячливыми выходками; у больных отмечаются бессмысленные действия, они хохочут, визжат, прыгают на кровати, кувыркаются, принимают вычурные позы, в которых на короткое время застывают, затем проявления возбуждения с дурашливостью нарастают с новой силой. Больные непрерывно гримасничают, совершают нелепые акробатические упражнения, садятся на шпагат, делают «мостик», при этом продолжают хохотать, часто бранятся, плюются, мажутся испражнениями.

    Кататонические расстройства в ряде случаев развиваются при ясном сознании (люцидная, светлая кататония), в других — сопровождаются сновидным помрачением сознания (онейроидная кататония). Э. Крепелин (1902) подробно и детально описал клинические проявления кататонических расстройств у ряда больных, сопроводив их своими комментариями. Приводим фрагмент его работы с описаниями больных кататонией:

    «24-летняя девушка, которую ввезли на постели, находится в полусидячем положении. Глаза у нее закрыты, руки приподняты до уровня головы, пальцы изогнуты, как когти, рот широко открыт. Больная ничем не обнаруживает, что замечает или понимает обращения к ней, приказания не исполняются. Если взять руку больной, то ощущается, как все мускулы руки крайне напряжены; каждая попытка как-нибудь изменить странное положение тела ведет за собой сильное сопротивление. При попытке поднять веки больная крепко их сжимает; глазное яблоко при этом уходит кверху. При отклонении верхней части туловища назад слегка вытянутые и перекрещенные ноги сохраняют свое положение, поднимаясь от своей прежней точки опоры. Уколы в лоб или в верхнее веко не вызывают ни общего вздрагивания, ни оборонительного движения; только глубокий укол булавкой в нос вызывает легкое моргание и покраснение лица, что доказывает, что больная не совсем потеряла чувствительность. Мы видим, как вслед за этим больная совершенно самостоятельно вытягивается и долгое время делает в такт туловищем движения покачивания, которые также внезапно прекращаются. К этому я хочу добавить, что больная большею частью неопрятна в постели, вот уже несколько недель не принимает пищи, и ее кормят через зонд. Что характеризует прежде всего данное состояние — это полная отчужденность от всякого внешнего воздействия, далее отсутствие всякого самостоятельного волевого стремления, за исключением упорного сопротивления. Так как больную ни угрозами, ни болевыми раздражениями нельзя вывести из принятого ею положения, мы должны признать, что ее поведение не обусловливается ни определенными соображениями, ни страхом; предположение, которое впоследствии при расспросах подобных больных обыкновенно подтверждается. Сопротивление, распространяющееся на все волевые проявления, является здесь импульсивным, неосмысленным, без понятного основания и благодаря этому называется негативистическим».

    Речь идет здесь о психической противоположности автоматической подчиняемости; там мы имеем дело с импульсивным подчинением внешним влияниям, а именно с импульсивным сопротивлением. Изучение негативизма потому особенно важно, что он является необычайно частым симптомом раннего слабоумия и редко встречается в таком виде при других заболеваниях. Его внешние проявления очень разнообразны. Он узнается только по известной недоступности больного при попытке проникнуть в его душевные переживания, или по скрытому, уклончивому поведению, или по неразговорчивости, по уклончивым, ничего не говорящим ответам, по настойчивому отворачиванию головы, по отклонению взгляда при разговоре, по отдергиванию руки при приветствии. Яснее негативизм проявляется при полном молчании, при мутизме (мутацизме), при отказе от пищи, при задержке испражнений, причем больные испражняются не в судно, а, сойдя с него, на пол или в постель. К разряду тех же явлений принадлежат залезание под одеяло, под кровать, закрывание лица, глаз, сопротивление всякому внешнему воздействию. Наконец, для понимания сущности негативизма следует обратить внимание на то, что больные делают совершенно противоположное тому, о чем их просят: стоят неподвижно или идут обратно, когда их зовут, поют, когда их уговаривают соблюдать тишину, сжимают рот, когда их принуждают есть. Вследствие этого кажется, что возникающее здесь волевое стремление уже при самом своем возникновении подавляется противоположным стремлением, которое и определяет поступок.

    Следующее особое расстройство, с которым мы встречаемся здесь, выражается в упорном сохранении одного и того же положения тела и в однообразном повторении одинаковых, бессмысленных движений. Мы творим при этом о «стереотипии» положения и движений, которая сопровождает разнообразные формы раннего слабоумия.

    Особую форму, которая приняла в нашем случае картина раннего слабоумия, мы вслед за К.-Л. Кальбаумом называем кататонией, или психозом напряжения. К.-Л. Кальбаум в 1874 году под этим названием описал болезнь, характеризующуюся оцепенением в мышцах, которое при внешнем воздействии только усиливается. Болезнь должна пройти через ряд состояний и окончиться или выздоровлением, или слабоумием. Описание К.-Л. Кальбаума, долго оспариваемое, оказалось в главных чертах верным, хотя дано для одной из форм раннего слабоумия. К особым «кататоническим» симптомам болезни относятся, кроме негативизма и автоматической подчиняемости, манерность, стереотипия, импульсивное возбуждение.

    При этом следует отметить, что наличие подобных расстройств не означает непременное существование кататонии; они встречаются в подобной, хотя не столь резко выраженной форме и при других заболеваниях; в случаях же, связанных с ранним слабоумием, они особенно часты и ясно выражены. В ступорозном состоянии, как оно представлено у описанной выше больной, отсутствие волевых проявлений обусловлено главным образом негативизмом, бессмысленным подавлением всякого стремления, в то время как при ранее нами рассмотренном «циркулярном» ступоре оно зависит от аффективного торможения. Это видно по беспомощному виду больного, попыткам двигаться, бесплодным усилиям исполнить наши приказания, часто также по исчезновении препятствия, при душевном возбуждении, угрозах, настойчивом понукании, посещении родственников. Если привлечь аналогию с тормозящей повозкой, которую, смотря по обстоятельствам, при большем напряжении силы хотя и медленно, но можно двигать вперед, то поведение негативистичных больных соответствует повозке совсем без лошади или запряженной задом наперед, так как возникающее волевое стремление уже при своем появлении просто подавляется или заменяется противоположным стремлением.

    «Из анамнеза больной, 6 месяцев тому назад принятой в нашу клинику, мы узнаем, что только в отдаленной, боковой линии имеется одно психическое заболевание. Она училась очень хорошо, любила читать и долгое время во Франции служила воспитательницей. Она не обнаруживала никакого стремления к мужскому обществу и вообще имела мало знакомств. 10 месяцев тому назад, 2 месяца спустя после сильного душевного потрясения, у нее началось тревожное настроение, постепенно усиливавшееся. Через несколько недель она совершенно перестала говорить и сделалась малоподвижной. Когда ее привезли к нам, она находилась уже в том состоянии, что и сейчас. Однако за это время картина несколько раз изменялась. Больная вдруг вскакивала с постели, напевая про себя что-то непонятное, бегала кругом или часами производила однообразные, бессмысленные движения и затем снова впадала в ступор. В то время как пищу больной удается с большим трудом вливать сквозь сжатые зубы или даже ее приходится кормить через нос зондом, иногда больная внезапно вырывает пищу у соседних больных и с жадностью пальцами запихивает ее в рот. Несколько раз на короткое время она была очень приветлива и давала ответы, затем снова без причины замолкала; иногда внезапно набрасывалась на окружающих. При посещении родственников была совершенно недоступной.

    Начало болезни с депрессивного состояния мы уже встречали при раннем слабоумии, как и аутическое поведение в юности. Мы видим здесь, как в кататонический ступор вклиниваются непонятные, стереотипные движения и импульсивные поступки — два очень обыкновенных явления, обнаружению которых благоприятствует также тяжелое расстройство целесообразности и последовательности волевых актов. Возможно, что дальнейшее течение случая, который может затянуться на годы, принесет нам или сохранение теперешнего состояния, или усиление возбуждения, до сих пор проявляющегося только временами, или же, наконец, постепенное либо внезапное исчезновение ступора без особенно бросающихся в глаза остатков болезни. В первом случае, по всему вероятию, концом заболевания будет тяжелое слабоумие. В общем, этот неблагоприятный исход болезни при кататонических формах раннего слабоумия бывает, пожалуй, менее частым, чем в других случаях, здесь чаще встречаются остановка болезни, улучшение и, может быть, даже выздоровление. Попытки лечения, которые делались исходя из различных точек зрения, особенно в связи с состоянием закрытых желез, оказались до сих пор безрезультатными. Они сулят очень мало надежды до тех пор, пока нам еще совершенно не известны причины и сущность столь частого и тяжелого заболевания, протекающего с тонкими разрушительными процессами в мозговой коре. Следующий больной... 26-летний купец. Его ведут под руки, он волочит ноги и идет с закрытыми глазами и повисшей головой; затем в изнеможении опускается на стул. Бледное лицо, лишенное выражения, не оживляется при разговоре. Больной не отвечает на вопросы, не исполняет приказаний. Если уколоть его иголкой в нос, лоб или прикоснуться к роговой оболочке, то в лучшем случае замечается легкое мигание или покраснение, но без попытки к оборонительному движению. Временами больной совершенно неожиданно начинает тихо смеяться. Если поднять руку больного вверх, то она падает вялой и остается в положении, которое случайно примет. Лишь после повторного, настойчивого требования больной открывает наконец глаза, подает руку, которую сует вперед толчкообразными, напряженными и угловатыми движениями, и оставляет ее в этом положении. Если больному откинуть назад голову, то он остается в этом неудобном положении и в то же время напряженно вытягивает вперед приподнятую мною ногу. Постепенно удается вызвать и другие признаки автоматической подчиняемости. Больной поднимает руки, когда кто- либо это проделывает перед ним, подражает с большой точностью и быстротой толчкообразным и вертящимся движениям, вращению кулаков. Зато он не говорит ни слова, сжимает губы, когда требуется показать язык, не соглашается писать, остается совершенно немым, если не считать повторный и неожиданный бессмысленный смех, повторяет, однако, "эхолалически" с закрытым ртом несколько громко произнесенных перед ним слов. Требование уйти больной выполняет тотчас же.

    У этого больного прежде всего бросается в глаза своеобразное расстройство воли. Совершенно непредвиденным образом он, с одной стороны, без участия собственной воли поддается постороннему влиянию, с другой — подавляет как естественные, так и обусловленные внешним импульсом волевые движения. Этот контраст лучше всего проявляется в повторении с закрытым ртом произнесенных перед больным слов. Больной уже в течение довольно продолжительного времени не открывает рта для разговора, но все же он не в состоянии вполне воспротивиться импульсу, требующему копирования того, что в его присутствии произнесено. Отсюда ясно, что негативизм и автоматическая подчиняемость составляют психологические, а не клинические противоположности. Оба эти расстройства не только одновременно наблюдаются у одного и того же больного, но и чрезвычайно легко переходят одно в другое, так что мы никогда не можем быть вполне уверены в том, встретим ли мы у больного в данный момент то или другое из этих расстройств. Временами удается непосредственно перевести одно из них в другое с помощью разного рода вспомогательных средств, действующих путем внушения.

    По-видимому, оба эти расстройства служат выражением того, что потеряно господство над волевыми импульсами со стороны сознающего цель рассудка, так что импульсы и противоимпульсы как внутреннего, так и внешнего происхождения беспорядочно определяют собою поступки больного. До некоторой степени можно бы это понимать так: хотя соображение у больного само по себе и не расстроено, но он без участия воли следует каждому воздействующему на него импульсу, или чрезвычайно упрямо отвечая на него длительным противоимпульсом, или повторяя бессмысленный волевой акт бесконечное число раз, притом всегда игнорируя собственные интересы.

    Настроение нашего больного не имеет определенной окраски Он отличается совершенной тупостью чувства: не обнаруживает никакого интереса к происходящему кругом него, даже к посещениям ближайших родных, во время которых выражение его лица нисколько не меняется и он не говорит ни слова. Больной не выражает никаких желаний и ни о чем не беспокоится. В то же время, как в этом можно случайно убедиться, больной имеет ясное представление о своем положении, узнает окружающих и понимает все, что ему говорят. Мы, следовательно, и в данном случае еще раз встречаемся с той же группировкой расстройств, какую мы имели возможность установить в разнообразных до сих пор случаях раннего слабоумия.

    Такому пониманию отвечает и анамнез. Отец больного перенес кратковременное душевное расстройство и не в состоянии был поэтому докончить своего образования. Больной наш учился с трудом, после того как перенес в юности тиф. Он легко возбуждался, был боязлив, был склонен к ипохондрическим страхам. Заболел он полгода тому назад. В связи с разногласиями относительно его женитьбы он стал боязлив, думал, что над ним везде смеются, опасался, что придется иметь дело с прокурором, и, наконец, считая, что его жизни грозит опасность, выпрыгнул ночью в одной рубахе из окна, причинив себе перелом пяточной кости. Уже при поступлении в клинику больной был в значительной степени тупым, охотно соглашался оставаться в клинике, хотя он не душевнобольной, а только страдает бредовыми идеями. Он думал, что его убьют: все ему представлялось измененным. Голоса беседуют с ним о всевозможных семейных делах. Каталепсия, эхолалия и эхопраксия были очень ясно выражены.

    В дальнейшем течении у больного все ярче выступали отсутствие критики и тупость чувства. Он думал, что мясо, которое ему предлагают, человеческое. В газетах пишут все о нем. Убийство императрицы австрийской и мирная конференция связаны с ним. Его мать намерена убить его. Он худший из людей. Врача он называл немецким кайзером, выкрасившим свою бороду, другого господина называл Христом. Все это он высказывал равнодушным тоном, без малейшего чувства. Временами он повторял бессмысленные рифмы: "hem, hem, kem, dem, schem, rem" или же многократно повторял одни и те же непонятные фразы: "один за всех и все за одного, и двое за всех и трое за всех, и здесь, и там, и везде, и всемогущество, и всемогущество, и всемогущество" и т. д. — явление, которое Кальбаум обозначает как "вербигерацию". Постепенно он становился все тише и тише, вовсе перестал говорить и есть, залезал под одеяло, принимал чрезвычайно неудобные позы, слюна текла у него изо рта. Лишь в последнее время он стал несколько живее.

    Здесь снова мы встречаем целый ряд уже знакомых нам расстройств: галлюцинации, чудовищные бредовые сочетания, эмоциональную тупость, автоматическую подчиняемость, негативизм, странные позы, вздорные речи с набором слов. К этому присоединяются однообразное повторение бессмысленных фраз и слюнотечение, черты которого еще в большей мере дополняют картину раннего слабоумия. О дальнейшем протекании данного случая можно сказать, что эти столь резко выраженные теперь симптомы, вероятно, постепенно побледнеют, зато останется более или менее значительное слабоумие... (После некоторого улучшения, оставаясь слабоумным и нелепым, прибавив в весе 24 килограмма, больной перешел в патронаж. Позднее он вновь поступил в больницу, где после пятилетнего продолжения болезни умер.)

    ... Третья больная, 29-летняя девушка, проявляет сильное беспокойство. Будучи введена в залу, она опускается на пол, катается по полу, стучит ногами, хлопает в ладоши, дергает и взъерошивает себе волосы, вырывает целый клок их, гримасничает, прячет лицо, плюет вокруг себя. На обращения или уколы булавкой она большей частью вовсе не реагирует, но сильно сопротивляется, когда хотят взять ее руку или влить ей в рот воды. Она не исполняет никаких требований, не показывает языка, закрывает глаза, как только их хотят исследовать. Из отдельных, быстро брошенных ею ответов и замечаний следует, однако, что она не только понимает вопросы, но и довольно ясно осознает окружающее. Она большей частью громко выкрикивает совершенно бессмысленные отрывочные слова, не имеющие никакого отношения к ее положению: "пупп-бупс-моль-Вы-знаете-температура- страховое-от-огня-вода-вода-креолин-накажи Вас Бог-20 марок-скажи, что вода креолин-не заглядывай сюда-20 марок-скажи, что такое, прочь это-благодарю-20 марок-скажи, чего хочешь-накажи ее Бог-милое дитя-так-оставайся дома с женой своей-сокровище-ау-свинья-скажи, чего хочешь-благодарю" и т. д. Говоря это, она каркает по-вороньи, поет петухом, начинает затем внезапно и выразительно петь хорал, переходит к уличной песенке, развязно смеется и тут же начинает громко всхлипывать. Состояние питания у пациентки нежного сложения весьма плохое: губы растрескались, покрыты корками; лицо красное, пульс сильно учащен. Во рту свежие сифилитические язвы, которые вследствие сильного сопротивления больной удается исследовать, впрочем, весьма не обстоятельно.

    Что при этом состоянии тяжелого возбуждения прежде всего бросается в глаза, так это — противоположность между полной спутанностью речи и незначительными нарушениями способности воспринимать впечатления и ориентироваться Больная обращается к врачу со словами: "господин доктор", делает верные замечания по поводу отдельных фактов, но в то же время не дает ответа на простейшие вопросы, а медленно, не торопясь, произносит бессвязные слова и восклицания. При этом весьма заметно частое повторение одних и тех же оборотов, а также иногда игра рифмами и созвучиями. Больная, по-видимому, нисколько не интересуется окружающим, несмотря на хорошее восприятие впечатлений; всему сопротивляется и все отталкивает. Настроение ее в общем равнодушное, скорее даже веселое и лишь временами бывает грустным. Ее беспокойство бесцельно, однообразно: то, что она делает, не есть поступки, а лишь движения. Ее поведение поэтому кажется здоровым людям непонятным и странным.

    Если с первого взгляда больную, пожалуй, можно счесть за маниакальную, то более тщательное наблюдение укажет нам много черт, отличающих ее от маниакальных больных. Сюда относятся малая доступность больной при сохранившейся способности воспринимать окружающее, полная бессвязность ее речи при сохранившейся сознательности, повторение тех же самых оборотов речи, недостаток эмоциональной окраски, бессмысленность и однообразие волевых проявлений. Эти расстройства противоположны повышенной отвлекаемости плохо воспринимающих маниакальных больных, их ассоциациям, связанным со скачкой идей, недостатку осмысления у них, постоянной смене представлений, яркости их чувственных переживаний, их стремлению к деятельности, ищущей все новых целей. Мы узнаем, напротив того, в негативистическом отказе от связи с окружающим, в разорванности хода мышления, в эмоциональной тупости, в стереотипии в речи и в поведении симптомы болезни, свойственные раннему слабоумию. С более слабым проявлением подобных расстройств, возникающих эпизодически, мы уже встречались при кататонических ступорозных состояниях; вследствие частоты такой связи мы называем это состояние кататоническим возбуждением.

    Отец нашей больной был пьяница. Сама она отличалась слабыми способностями. На 23-м году жизни после незначительного повреждения головы, осложнившегося, по-видимому, рожей, была замечена перемена в поведении больной. Она стала застенчивой, замкнутой, поразительно забывчивой и боязливой: ей казалось, что горит, и она поэтому лила воду к себе в постель, мочилась на свою подушку, ей являлись привидения, и она быстро пришла в состояние сильного возбуждения, по-видимому, очень похожего на теперешнее. Здесь, в клинике, куда больную доставши, она не отвечала на вопросы, монотонно выкрикивала отдельные, отрывочные слова, принимала странные позы и спустя короткое время перешла в состояние полного ступора, из которого вышла через несколько недель, не будучи в состоянии ближе описать свою болезнь. После выписки она стала, в противоположность прежнему своему поведению, вести неправильный, легкомысленный образ жизни Она заразилась сифилисом и родила трех детей вне брака, из которых последнего задушила в кровати вскоре после его рождения. Во внимание к ее ограниченности больная была приговорена за это к 2 годам 3 месяцам тюремного заключения. Этот факт поразительно мало подействовал на нее, она слабоумно улыбалась при разговоре об этом.

    После осуждения ей предстояло еще проделать лечение втираниями, но внезапно спустя восемь недель она заболела психически и потому снова была доставлена в клинику. Она находилась тогда в состоянии самого бессмысленного возбуждения, царапала и била себя, рвала на себе волосы, каталась по полу, бросалась с кровати на пол, в результате чего появилось много кровоподтеков на верхних и нижних конечностях. Из желудка выделялась при промывании вонючая густая жидкость, изо рта — гнойная слизь и кровянистые корки. Больная давала отдельные осмысленные ответы, но большей частью говорила непонятно, с криком требовала воды и разливала, как только ее приносили. Вся эта картина весьма походила, следовательно, на теперешнюю, будучи лишь гораздо тяжелее. С большим трудом удалось путем частых промываний желудка и кормления зондом, а также опорожнения переполненного кишечник, поднять сильно упавшее питание. Уже спустя несколько дней беспокойство улеглось и, по-видимому, совершенно пришедшая в себя больная снова стала много есть. Теперь, спустя четыре недели после ее поступления, вот уже несколько дней как наступил рецидив возбуждения. Мы постараемся бороться с ним, как и прежде, заботясь о питании и применяя длительные ванны вперемежку с двухчасовыми влажными обертываниями — мероприятиями, которые в подобных тяжелых случаях действуют обыкновенно великолепно. Вероятно, мы снова и быстро добьемся успокоения. Правда, весьма сомнительно, чтобы состояние нашей больной когда бы то ни было опять стало удовлетворительным. Прежде всего, она с детства была ограниченных способностей; сохраняет, однако, как это удалось установить, в светлые промежутки скудные школьные познания, помнит также прежнее свое пребывание в клинике и тогдашних врачей. Подобное развитие раннего слабоумия на почве врожденной или в раннем детстве приобретенной умственной слабости не очень редко, так что подозрение, что заболевание надо отнести еще к периоду юности, может быть, имеет под собой почву; в этих случаях говорят о «добавочной гебефрении» (Pfropfhebephrenie). С другой стороны, мы наблюдаем то же заболевание как раз и у особенно способных учеников. Дальнейшим моментом, ухудшающим прогноз, оказывается в данном случае то обстоятельство, что после первого приступа болезни, по-видимому, совершилось глубокое изменение всего существа больной. Уже раньше мы указывали на то, что улучшение в течении раннего слабоумия оказывается обыкновенно не настоящим выздоровлением. Всевозможные следы от прежних расстройств, как и наклонность к последующим рецидивам, доказывают нам, что болезнь создала известную степень психической инвалидности. Из числа этих оставшихся следов болезни особенно важны, как и в нашем случае, эмоциональное оскуднение, далее отсутствие сознания перенесенной болезни, несвободность в поступках и поведении, намеки на каталепсию, манерность, негативистическое упрямство, замкнутость и недоступность. Окружающие часто даже не догадываются о патологическом значении произошедших перемен. Оно становится ясным, когда впоследствии наступают рецидивы. В нашем случае, по-видимому, содействовала появлению рецидива совокупность послеродового периода, судебного процесса, осуждения и, наконец, лечение втираниями. Исход в лучшем случае сведется к слабоумию в значительной степени».

    Приведенные выше клинические случаи, которые рассмотрел и подверг глубокому анализу Э. Крепелин, являются хрестоматийными образцами двигательных (эффекторных) расстройств. Впоследствии немецкие психиатры обозначили их как двигательные (Motilitatpsychose) психозы (К. Kleist 1908, 1909; К. Leongard, 1957). Действительно, двигательные расстройства, нарушения моторики в таких случаях являются облигатными, постоянными. Подобные картины психозов, наблюдаемые со времен К. -Л. Кальбаума, регистрируются в том же самом виде и современными врачами-клиницистами, что свидетельствует об устойчивости подобной патологии в психиатрической клинике, определяя специфичность выделенного К. -Л. Кальбаумом симптомокомплекса (кататонического синдрома).

    ВОЛЕВЫЕ РАССТРОЙСТВА, КЛИНИЧЕСКИЕ ФОРМЫ

    Понижение волевой активности. Гипобулия, абулия (от греч. ??????? — слабость воли, безволие, нерешительность) — проявление упадка волевой активности. В клинической практике рассматривается как заторможение волевых функций, которые зависят в ряде случаев от тормозящего действия отрицательного аффекта, например, в виде витальной тоски (по К. Schneider, 1923). Мы ранее уже отмечали, что у больных эндогенной циркулярной депрессией имеется интенция, побуждение, но дальнейшее развитие волевого акта затормаживается, что проявляется, в частности, в гипобулии. Такие клинические эффекты могут наблюдаться и при органической мозговой патологии, например при эпидемическом энцефалите. При подобном типе поражения центральной нервной системы могут быть снижены все компоненты волевой активности, начиная с побуждения и заканчивая деятельностью.

    Ослабление волевых функций представляет собой облигатное проявление шизофрении, особенно на поздних стадиях ее развития. С. С. Корсаков (1891), описывая основные расстройства, свойственные дизнойе (острой шизофрении), отмечал «ослабление энергии психической жизни». Впоследствии К. Конрад (1959) ввел для таких случаев термин «падение энергетического потенциала». Ослабление волевых функций может также проявляться в подчиняемости чужой воле, во внушаемости («питиатизм», по Ж. Бабинский, 1909, 1917). Это свойственно также больным олигофренией, некоторым психопатическим личностям астенического круга, истерическим субъектам. Снижение волевого ресурса способствует формированию алкоголизма, наркомании.

    Усиление волевой активности (гипербулия) проявляется в повышенном стремлении к деятельности, двигательном оживлении, беспокойстве и сопровождается в ряде случаев повышением речевой продукции. Повышение (кажущееся) волевой активности иногда зависит от расторможения низших влечений, вследствие чего действия принимают характер импульсивных, немотивированных. Наблюдаются случаи парциальной волевой активности, например у части истериков, которые в целом, как правило, слабовольны и внушаемы.

    РАССТРОЙСТВО ВЛЕЧЕНИЙ

    Влечения представляют собой филогенетически старые функции, свойственные животным. Они имеют большое значение для жизнедеятельности, так как направлены на самосохранение и сохранение рода. Влечение к пище, действия, связанные с добыванием пищи, обеспечением безопасности, обеспечением водой для питья и убежищем от опасностей, направлены на сохранение жизни — как своей, так и своих детенышей. В последнем сказывается стремление к сохранению рода. Инстинкт продолжения рода определяется половым влечением. Такие инстинкты, влечения, имеющие биологическое значение, свойственны и человеку (см. раздел «Инстинкты»). Но у человека и предмет влечений, и их качества совершенно особые. Социально- трудовая деятельность человека привела к развитию новых потребностей, относящихся к жилищу, одежде, умственным и эстетическим запросам, к общению с другими людьми. В отличие от влечений, имеющих примитивно- инстинктивный характер, у человека развивается сознательная и целеустремленная волевая деятельность. Примитивные влечения имеют место и у человека (см. формулу инстинктов человека), но они получают подчиненное значение, регулируются высшими сознательными функциями — волей. Человеческая воля оказывает тормозящее влияние на влечения, руководит ими. Слабость воли растормаживает их, резко меняя поведение. В результате в клинике психиатрии мы наблюдаем различные варианты патологических влечений.

    Анорексия (от греч. ?? — отсутствие, ??????? аппетит) — утрата чувства голода, отсутствие аппетита при наличии физиологической потребности в питании. В пубертатном возрасте при нервной анорексии вначале отказ от еды возникает с целью похудания, затем чувство голода угасает, появляется отвращение к еде. Утрата чувства голода наблюдается при психических заболеваниях: депрессии, кататоническом ступоре, алкогольной абстиненции. Анорексия со значительным похуданием наблюдается при эндокринном психосиндроме, в случаях болезней Симмондса и Шихана.

    Полидипсия (от греч. ???? многие, ?????? жажда) — повышенное потребление жидкости, неукротимая жажда, встречается чаще всего при эндокринных заболеваниях, но наблюдаются случаи и психогенной полидипсии.

    Парорексия, пикацизм (от лат. pica сорока) — извращение аппетита, распространяющееся на несъедобные вещества (мел, глина, уголь и др.).

    Копрофагия (от греч. ?????? — кал, ????? — пожирание), или скатофилия, — стремление к пожиранию собственных экскрементов.

    Половое влечение также может быть измененным, либо резко повышенным (гиперсексуальность), либо пониженным (гипосексуальность, или асексуальность). Особое значение имеют извращения полового влечения. Приведем некоторые из них.

    Аутоэротизм (нарциссизм) — половое влечение, направленное на самого себя.

    Гомосексуализм (мужской, в том числе педерастия и мужеложество, и женский, или лесбийская любовь) — половое влечение направлено на лиц одноименного пола.

    Педофилия — половое влечение к малолетним.

    Геронтофилия — половое влечение к престарелым.

    Инцестофилия — половое влечение к кровным родственникам.

    Зоофилия (содомия), скотоложество — половое влечение к животным.

    Некрофилия — половое влечение к трупам.

    Пигмалионизм — половое влечение к статуям.

    Трансвестизм — влечение к ношению одежды противоположного пола.

    Вуайеризм — влечение к созерцанию полового акта или обнаженных половых органов.

    Эксгибиционизм — стремление обнажаться (обычно в присутствии лиц противоположного пола).

    Фетишизм — влечение к предметам, вызывающим половое возбуждение (косынка, туфли, белье и др.).

    Садизм — наступление полового удовлетворения только при условии жестокого обращения с партнером.

    Мазохизм — наступление полового удовлетворения только при условии физических страданий и морального унижения, доставляемых партнером.

    Импульсивные влечения — расстройства, характеризующиеся внезапно возникающими стремлениями к совершению какого-либо действия, овладевающие сознанием, рассудком, полностью подчиняющие себе все поведение больного. Они воспринимаются большинством больных как чуждые, болезненные состояния. Импульсивные поступки в типичных случаях реализуются без внутренней борьбы и внутреннего сопротивления. Но иногда их развитию предшествует борьба мотивов, которая может продолжаться от нескольких секунд до нескольких часов. В это время пациенты пытаются переключить внимание на что-либо другое, представляют последствия совершенного поступка, осуждают себя. Но, несмотря на попытки отвлечься от возникшего влечения, внутреннее напряжение, требующее разрядки, у больных нарастает, затем реализуется тот или иной вид влечения. Вслед за реализацией желания наступает кратковременное облегчение, затем, как правило, возникает депрессия с идеями самообвинения или апатия, реже — приподнятый фон настроения с экстатичностью, восторгом, сменяющийся депрессией с самообвинением. Среди видов импульсивных влечений наиболее распространены:

    Дромомания — непреодолимое стремление к перемене мест, бродяжничеству.

    Клептомания — стремление к воровству.

    Дипсомания — влечение к злоупотреблению спиртными напитками, нередко у абсолютных абстинентов.

    Пиромания — стремление к поджогу.

    Гомицидомания — влечение к убийству.

    «Симптом Плюшкина» — патологическое влечение к собиранию хлама.

    Отмечаются и различные другие виды импульсивных влечений, которые встречаются гораздо реже.

    Приведем клинические примеры патологии сексуальных влечений из классического труда Р. Крафт фон Эбинга «Половая психопатия» (1909).

    «Сержант Бертран — человек нежного телосложения, странного характера, с детства замкнутый, нелюдимый, любящий уединение. Состояние здоровья его родственников недостаточно точно известно, но достоверно установлены случаи душевных заболеваний в восходящем поколении. Еще ребенком он обнаруживал ничем не объяснимую наклонность к разрушению и ломал все, что попадалось под руку. Уже в раннем детстве он, без всякого постороннего внушения, стал заниматься онанизмом. На девятом году он начал испытывать склонность к лицам другого пола. В 13 лет в нем пробудилось сильное стремление к половому сношению с женщинами; в это время он предавался онанизму, причем воображение рисовало ему каждый раз комнату, наполненную женщинами, с которыми он имел сношение и затем мучил их. Вслед за сим он представлял себе их трупами, которые он подвергал осквернению. Иногда при этом в фантазиях его возникало представление о сношении с мужскими трупами, но картины эти вызывали в нем отвращение. С течением времени он стал испытывать стремление проделывать то же самое и с настоящими трупами.

    За отсутствием человеческих трупов он доставал трупы животных, распарывал им животы, вырывал внутренности и при этом мастурбировал, что доставляло ему чувство несказанного наслаждения. В 1846 году он перестал уже довольствоваться трупами и стал убивать собак, проделывая с ними вышеназванные манипуляции. К концу этого года в нем впервые пробудилось страстное желание воспользоваться для своих целей человеческими трупами. Вначале он, однако, боялся этого, но в 1847 году, когда он случайно заметил на кладбище только что засыпанную могилу, желание это, при явлениях головной боли и сердцебиения, овладело им с такою силою, что, несмотря на близость людей и опасность быть застигнутым врасплох, он вырыл труп. За неимением подходящего орудия, которым он мог бы рассечь труп, он схватил могильную лопату и с яростью стал наносить трупу удары.

    В 1847 и 1848 годах, примерно через каждые две недели, у него при явлениях сильной головной боли пробуждалось желание надругаться над трупом. Невзирая на большие опасности и преодолевая величайшие затруднения, он около 15 раз удовлетворил эти потребности. Он вырывал трупы руками и под влиянием испытываемого возбуждения не чувствовал даже получаемых при этом повреждений. Овладев трупом, он разрезал его саблею или карманным ножом, вынимал внутренности и при этих условиях мастурбировал. Пол трупа, по его словам, не играл для него никакой роли, хотя следствием было установлено, что этот современный вампир выкопал больше женских трупов, нежели мужских.

    Во время совершения этих актов он испытывал неизъяснимое половое возбуждение. Изрезав труп, он каждый раз снова закапывал его.

    В июле 1848 года он случайно добыл труп 16-летней девушки. Тут впервые его охватило страстное желание совершить coitus на трупе. "Я покрыл его поцелуями и бешено прижимал его к сердцу. Все, что можно испытать при сношении с живой женщиною, ничто в сравнении с полученным мною наслаждением. Через четверть часа после этого я по обыкновению рассек тело на куски, вынул внутренности, а затем опять закопал труп".

    Лишь после этого преступления Бертран, по его словам, почувствовал потребность перед тем, как рассечь труп, совершать с ним половое сношение. Так он поступил впоследствии с тремя женскими трупами. Но собственно мотивом выкапывания трупов было, как и прежде, рассечение их, которое доставляло ему несравненно большее наслаждение, чем совокупление с ними. Последнее являлось всегда только эпизодом главного акта и никогда не утоляло его страсти, вследствие чего он неизменно после совокупления с трупом рассекал его или какой-либо другой труп. Судебные врачи признали в этом случае "мономанию". Военный суд приговорил Бертрана к заключению в тюрьму на один год.

    ... Известный Ардиссон родился в 1832 году, происходит из семьи преступника и помешанных, учился сносно, не пил, не страдал эпилептическими припадками, никогда не болел, но умственно ограничен. Его приемный отец, с которым он жил, был безнравственный человек. А. в детстве занимался мастурбацией... бегал за девушками, не понимая, что над ним смеются. Ничего плохого в этом не видел. В селе он был известен как fellator. Вместе со своим отцом он пользовался нищенками, которые у них ночевали. Охотно занимался форникацией, женские груди являлись для него фетишем, и он любил mammas sugere. С течением времени он дошел до некрофилии. Он вырывал трупы женщин в возрасте от 3 до 60 лет и на трупах производил succio mammae, cunnilingus и только в виде исключения coitus и mutilatio. Один раз он взял с собой голову женщины, в другой раз — труп 3, 5-летней девочки После совершения своих ужасных дел он старательным образом опять приводил могилу в порядок. Жил он изолированно, для себя, временами был пасмурен, никогда не обнаруживал добрых чувств, но, в общем, был обыкновенно в хорошем расположении духа, которое не оставляло его и позднее в тюрьме, работал в качестве помощника каменщика. Стыд и раскаяние по поводу совершенного были ему чужды. В 1892 году он долгое время исполнял обязанности могильщика. Призванный на военную службу, он дезертировал и занимался нищенством. Любил употреблять в пищу кошек и лягушек. Когда его вернули на военную службу, он снова дезертировал. Его не наказали так как считали его не вполне нормальным. Наконец ему предоставили свободу. Он снова сделался могильщиком. Присутствие на погребении 17-летней девушки с пышной грудью пробудило в нем снова влечение выкапывать трупы. Таких осквернений могил он совершил много. Голову покойницы взял с собой, целовал ее часто и называл своей невестой. Он был захвачен в то время, когда, принесши домой труп 3-летнего ребенка и спрятав его в солому, ночью занимался удовлетворением своей страсти: даже гниение трупа не смущало его. Невозмутимо, с улыбкой сознался во всем. А. небольшого роста, принадлежит к типу прогнатов, с симметрическим черепом, общий tremor, ослабленное питание, половые органы нормальны, половое возбуждение отсутствует. Мало развит. Нравственные чувства совершенно отсутствуют. Пребывание в тюрьме ему нравилось.

    ... Ц. является на прием по поводу предполагаемой спинной сухотки, сестра отца — душевнобольная. Многие родственники отличаются крайней нервозностью и причудами. Ближайшее исследование больного позволяет констатировать половую спинномозговую и головно-мозговую астению. Ни анамнез, ни объективные симптомы не обнаруживают следа спинной сухотки. На вопрос о половых излишествах больной заявляет, что с детства предавался онанизму. Дальнейшие расспросы выяснили следующие интересные психополовые аномалии. Уже в возрасте пяти лет у Ц. пробудилась половая жизнь, проявляясь в сладострастном влечении как к самосечению, так и к сечению другими лицами. Определенных в смысле пола индивидов больной при этом в виду не имел. Faute de mieux он предавался самобичеванию и с течением времени добивался этим путем извержения семени. Уже задолго до этого он начал удовлетворять себя мастурбацией, причем каждый раз воображение его рисовало ему картины сечения. Когда он подрос, он посетил публичный дом для того, чтобы быть там высеченным проституткою. Он выбрал для этой цели самую красивую девушку, но, к удивлению своему, был совершенно разочарован, так как акт сечения не привел не только к семяизвержению, но даже к эрекции. Он узнал, что сечение представляет лишь вещь второстепенную, но что главное — это идея подчинения воле женщины. К этому выводу он пришел не в первое свое посещение публичного дома, но во второе, когда его попытка увенчалась полным успехом именно потому, что он всецело был поглощен мыслью о своем порабощении.

    С течением времени, настраивая свою фантазию в смысле мазохистических представлений, он мог даже совершать coitus также и без всякого сечения, но получал при этом лишь неполное удовлетворение, почему и предпочитал иметь половое общение мазохистическим путем. Подчиняясь власти прирожденного влечения к бичеванию, он находил в мазохистических сценах удовольствие лишь тогда, когда подвергался бичеванию ad podicem или, по крайней мере, воспроизводил воображением подобную ситуацию. В периоды сильно повышенной возбудимости ему достаточно было даже одного представления о том, что он описывает красивой девушке сцены этого рода. Это вызывало в нем оргазм, и дело по большей части оканчивалось извержением семени.

    Очень рано к этому присоединились в высшей степени действительные, в смысле конечного эффекта возбуждения, фетишистские представления. Он заметил, что его внимание приковывали и удовлетворяли такие женщины, которые носили высокие сапоги и короткую юбку (венгерская одежда). Каким путем дошел до этого фетишистского представления, он указать не может. И в мальчиках его возбуждала нога, обутая в высокий сапог, но возбуждение это, по его словам, чисто эстетическое, без примеси чувственной окраски, да и вообще, он не замечал в себе ни разу ощущений однополого характера. Свой фетишизм пациент объясняет пристрастием к икрам, прибавляя, однако, что возбуждают его только дамские икры, скрытые в изящном сапоге. Обнаженные икры, как и вообще обнаженные женские формы, не вызывают в нем ни малейшего полового возбуждения. Другим фетишистским представлением, но уже побочного, второстепенного значения является для больного человеческое ухо. Он испытывает сладострастное ощущение, поглаживая красивое ухо красивого человека. У мужчин это доставляло ему очень незначительное наслаждение, у женщин — огромное. Затем он питает слабость к кошкам.

    Он находит их красивыми, каждое их движение симпатично ему. Вид кошки в состоянии даже вывести его из самого подавленного состояния. Кошка представляется ему чем-то священным, больше того — он видит в ней даже божественное существо! В причинах этой странной идиосинкразии он не может дать отчета. В последнее время в его воображении стали возникать часто и садистские представления, содержанием которых являлось бичевание мальчика. В этих представлениях играют роль как мужчины, так и женщины (по преимуществу), однако последние наслаждения, испытываемые им, в этом случае несравненно больше.

    Больной утверждает, что наряду с ощущениями мазохистскими он имеет еще другие, которые он характеризует названием "пажизм" ("pagismus"). В то время как его мазохистские представления и действия носят, безусловно, грубо-чувственный характер и окраску, его "пажизм" состоит в идее, что он служит пажом красивой девушки. Девушку эту он представляет себе вполне целомудренною. хотя пикантною, и свои отношения к ней — отношениями раба, но отношениями совершенно невинными, чисто "платоническими". Идея служения пажом "чудному созданию" окрашена сладостным ощущением, отнюдь, однако, не полового характера. Он испытывает при этом исключительно нравственное удовлетворение в противоположность чувственно окрашенному мазохизму, потому должен видеть в своем "пажизме" нечто совершенно иное.

    Внешность пациента на первый, поверхностный взгляд не представляет никаких отклонений от нормы, но при ближайшем осмотре оказывается, что таз его чрезмерно широк, с плоскими подвздошными костями, с ненормальным наклоном, безусловно, женственного характера. Глаза невропатические. Ц. сообщает затем, что он часто испытывает чувство щекотания и сладострастного возбуждения в заднем проходе и что может доставлять себе удовлетворение ope digiti и с этой области (эрогенная зона). Пациент беспокоится за свое будущее и сомневается в своем выздоровлении. Полагает, что для него, возможно, было бы единственным спасением — заинтересоваться женщиной надлежащим образом, но считает для этого слишком слабыми и свою волю, и свое воображение.

    То, что пациент, историю болезни которого мы только что привели, называет "пажизмом", в сущности мало чем отличается от мазохизма, как это доказывают: 1) нижеследующие случаи "символического" мазохизма и другие аналогичные наблюдения, 2) то обстоятельство, что совокупление при этом виде полового извращения иногда отвергается больными как неадекватный акт, 3) тем фактом, что в подобных случаях нередко дело доходит до фантастической экзальтации извращенного идеала».

    ГИПЕРКИНЕТИЧЕСКИЕ (ГИПЕРДИНАМИЧЕСКИЕ) РАССТРОЙСТВА

    Изучение гиперкинетического синдрома начато в 50-х годах XX века. Эти расстройства представлены явлениями гиперактивности, нарушениями внимания и импульсивностью. Детям с гипердинамическими расстройствами свойственны следующие особенности поведения: они не могут спокойно сидеть, легко отвлекаются на посторонние стимулы; с трудом дожидаются своей очереди в различных ситуациях; часто отвечают, не задумываясь над вопросом, не выслушав его до конца; с трудом сохраняют внимание при выполнении заданий или во время игр; переходят от одного незавершенного действия к другому; болтливы; часто мешают другим, пристают к окружающим; часто теряют вещи в школе, дома; часто совершают опасные действия, не задумываясь о последствиях (например, перебегают улицу, не оглядываясь по сторонам); склонны к заниженной самооценке и т. п. Интеллектуальные способности у этих детей могут быть различными, но, как правило, указанные симптомы гиперактивности затрудняют интеллектуальную деятельность и замедляют развитие ребенка.

    Симптоматика данных расстройств достаточно специфична, независимо от того, развился ли данный синдром в рамках прогредиентных нервно-психических заболеваний (эпилепсия, энцефалиты и другие текущие органические процессы и состояния, психоорганический синдром) или имеется резидуально-органическая симптоматика, нередко отождествляемая с минимальной мозговой дисфункцией. Эти расстройства изучают не только психиатры, но и детские неврологи, педагоги и другие специалисты. Об интересе к такого рода расстройствам свидетельствует разнообразие терминов, которые встречаются в литературе: «гипердинамический», «хронический мозговой синдром», «минимальное повреждение мозга», «легкая детская энцефалопатия», «легкая дисфункция мозга» и пр. При этом все авторы единодушны в том, что гиперкинетические нарушения следует вовремя квалифицировать, лечить и корректировать.

    Распознавание подобных нарушений у детей, несмотря на очевидные признаки, представляет большие трудности. Во-первых, следует учесть возможность временного сочетания проявлений гиперактивности и неспособности длительное время удерживать внимание, которое наблюдается у ребенка при утомлении (например, длительный переезд) или после перенесенного заболевания. Каждый из этих случаев необходимо подвергнуть специальному анализу. Во-вторых, трудности распознавания гиперкинетических расстройств связаны с наличием у ребенка в первые пять лет жизни физиологической подвижности, являющейся возрастной нормой. Особенно это относится к возрасту до трех лет.

    Однако в отличие от физиологической подвижности, имеющей место на соответствующем эмоциональном фоне, у ребенка с гиперкинетическими расстройствами двигательная активность не адекватна ни ведущему эмоциональному состоянию, ни окружающей обстановке. Вместе с тем состояние повышенной отвлекаемости, свойственное таким детям, следует отличать от явлений так называемого гиперметаморфоза (сверхотвлекаемости), от тревожных эпизодов и пр., которые по сути являются выражением остро развивающихся психотических нарушений.

    С другой стороны, гиперактивность необходимо дифференцировать от таких неврологических проявлений, как гиперкинезы. В отличие от гиперкинезов, сопровождающихся также повышенной двигательной активностью, у детей с гиперкинетическими нарушениями отсутствуют разнообразные движения, отличающиеся вычурностью, связанные с сокращением отдельных групп мышц и т. п. Кроме того, требуют специального дифференцирования такие типичные для гиперкинетических расстройств признаки, как импульсивность и дефицит внимания (А. Н. Голик, 2005). Импульсивность, свойственная детям с гиперкинетическими расстройствами, проявляется в любой ситуации, не определяется какими-нибудь конкретными внешними влияниями и, как правило, не контролируется запретами. Однако в отличие от импульсивности в рамках, например, кататонических расстройств, у детей с гиперкинетическими расстройствами не обнаруживается системность нарушения мышечного тонуса.

    Наконец, при дефиците внимания у ребенка не сформировано активное внимание; из-за чего ему трудно поддерживать беседу. Подобные явления необходимо отличать от утомляемости и истощаемости, которые также могут сопровождаться повышенной двигательной активностью. От состояния дефицита внимания в данном случае утомляемость отличается тем, что она затрагивает, как правило, все психические процессы, больные при этом могут испытывать головные боли и т. п. Кроме того, у детей с такими нарушениями часто встречается явное запаздывание развития речи.

    Своевременное распознавание у детей гиперактивности и дефицита внимания позволяет прогнозировать их обучаемость. Так как гиперактивность возникает до семилетнего возраста и, в отличие от здоровых детей, дети с гиперкинетическими расстройствами не могут тормозить свою локомоторную активность, когда этого требуют социальные ограничения, можно ожидать наличия у них эмоциональной незрелости и в целом некоторое замедление психического созревания к началу обучения в школе. Кроме того, у таких детей обычно возникают проблемы при установлении контакта со сверстниками. Таким образом, у гиперактивных детей эмоциональная и социальная составляющие школьной зрелости к началу обучения зачастую оказываются не сформированными.

    Поведение детей с умеренно выраженной гиперактивностью с возрастом компенсируется. Дети, которые в младшем возрасте отличались резко повышенной гиперактивностью, и в дальнейшем имеют отклонения поведения, что требует коррекции при выполнении игровых и школьных заданий. Приводим краткую клиническую иллюстрацию гиперкинетических расстройств (Г. Каплан, Б. Сэдок, 1994).

    «Восьмилетнего Фреда отправили к школьному врачу в связи с тем, что он "не может держать себя в руках" и контролировать свое поведение. Мальчик невнимателен, часто не слушает, о чем говорят, и легко отвлекается. Он слишком активен во время урока, но не в плане участия, а в двигательном отношении: часто вертится, встает починить карандаш или идет в туалет. Учителя жалуются, что он часто выкрикивает ответ, не дослушав вопроса до конца. Его трудно заставить сосредоточиться и организовать себя в классе. Дома за ним также нужно постоянно следить, чтобы он выполнил домашнее задание».

    Глава 18

    ПАТОЛОГИЯ ПАМЯТИ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СФЕРЫ

    Память — интегративный нейробиологический процесс организации и сохранения прошлого опыта, дающий возможность его воспроизведения, повторного использования в психической деятельности или возвращения в сферу сознания и поведения. Память связывает прошлое субъекта с его настоящим и будущим, это важнейшая познавательная функция, которая определяет возможности онтогенетического развития, обучения и является предпосылкой формирования интеллекта.

    Интеллект, по Д. Векслеру (D. Wechsler, 1958), определяется как обобщенная глобальная способность индивидуума к целесообразному поведению, рациональному мышлению и эффективному взаимодействию с внешним миром.

    В настоящее время принято различать кратковременную (оперативную) и долговременную память. В соответствии с концепцией Дж. Папеца (J. Papez, 1937) нейроморфологической и эмоциональной основой формирования запасов памяти служат ассоциативные волокна гипоталамических структур, свода, мамиллярные тела, переднее ядро гипоталамуса, поясная извилина, пресубикулярная область («круг Папеца»), что теперь находит подтверждение при изучении компьютерных томограмм в случаях различных нарушений памяти, развивающихся на начальных этапах органических деструктивных заболеваний различного генеза. Нейроны корковых структур — базальных отделов коры височных долей, теменных отделов коры угловой извилины, лобных отделов коры, зоны Брока, зоны Вернике — обеспечивают и регулируют функционирование всех видов памяти и функцию речи. Утрата более 20% нейронов корковых структур (например, при атрофии) приводит к стойкому снижению памяти и интеллекта.

    В психиатрии память понимают как способность сохранять впечатления (запоминание) и воспроизводить из запаса имеющихся энграмм образовавшиеся представления и понятия. Способность более или менее точного удерживания в памяти приобретений, обогащающих содержание сознания, называют ретенцией. У совершенно здоровых в психическом отношении людей вариации в степени развития способности запоминания и воспроизведения могут быть весьма различными. Некоторые люди обладают очень хорошей памятью в отношении одних каких-то категорий, явлений, представлений, другие имеют отличную от первых направленность памяти. Различают память ассоциативную (элементы запоминаемого связаны между собой ассоциациями), двигательную (на координацию и последовательность движений), зрительную, слуховую, логическую (элементы запоминаемого связаны логической последовательностью), механическую, образную (на определенные образы — как зрительные, так и слуховые, тактильные), словесную (легче всего запоминаются слова), эмоциональную (на чувства, эмоции, переживания определенного содержания). Существуют лица, обнаруживающие феноменальную память со способностью запоминать и длительно хранить очень большие объемы информации. На особенностях памяти подробно останавливался С. С. Корсаков (1913), когда приводил выводы, касающиеся памяти у нормальных людей, сообщенные Деланеем в Парижском биологическом обществе: «Память была очень развита у народов древнего мира — книги Веды, имеющие объем не меньше Библии, сохранялись в течение восьми веков только в памяти, так как письменности в Индии тогда не было... Провинциалы имеют больше памяти, чем горожане, адвокаты более, чем врачи, музыканты более, чем другие артисты... Память лучше перед едой, чем после еды: прилив крови к животу ослабляет память... Память лучше утром, чем вечером, летом лучше, чем зимой, на Юге лучше, чем на Севере»75. Очевидным является то, что память укрепляется после ее тренировки, это используется и при лечении таких серьезных заболеваний, как, например, болезнь Альцгеймера (на этапе «мягкой деменции»).

    В психиатрической клинике расстройства памяти выражаются либо в форме ее заметного усиления (гипермнезия), либо в виде ослабления (гипомнезия, дисмнезия), что может иногда проявляться в крайней форме, достигающей степени полного отсутствия памяти (амнезия).

    Гипермнезия наблюдается при различных психических болезнях, сопровождающихся возбуждением душевной деятельности. В таких случаях в сознании больного появляются воспоминания очень давние, которые он не может вспомнить в обычном, здоровом состоянии. По большей части такие воспоминания бывают отрывочными, несвязными, но иногда возникают и очень последовательные воспоминания. Подобного рода гипермнезии наблюдаются при гипоманиакальных состояниях, при выраженных лихорадочных состояниях, после ушибов головы. В старых руководствах по психиатрии описан случай Аберкромби в связи с наблюдением за больным, впавшим в беспамятство вследствие ушиба головы, а когда ему стало лучше, он заговорил на языке, которого в больнице никто не знал, а именно на валлийском. Он не был на родине, в Уэльсе, 30 лет и забыл язык, но вспомнил его под влиянием болезни.

    Т. Рибо (1881) отметил известную закономерность в развитии общего ослабления памяти (закон Рибо). По этому закону в случаях нарастающего понижения, ослабления памяти или прогрессирующей амнезии наблюдается следующий порядок: раньше всего исчезает память ближайших, текущих фактов, забываются вновь полученные сведения в силу развития фиксационной амнезии, так как больные плохо фиксируют в сознании все, что происходит с ними сейчас. Впоследствии ослабевает память общих идей, чувствований (например, чувство дружбы, вражды), привычек, действий. Содержание памяти утрачивается в направлении от нового к старому и от сложного к простому. Имена собственные забываются легче и раньше всего, за ними следуют имена существительные, имена прилагательные и глаголы, междометия и жесты. В случаях восстановления, улучшения памяти процесс идет в порядке, обратном ее утрате, т. е. в направлении от событий давних к новым и от действий к фактам, от жестов к именам собственным. Закон Рибо был подтвержден в основных своих чертах другими, более поздними исследователями и даже разработан детальнее (М. Offner, 1913). Особенно отчетливо он выражен в случаях постепенного и равномерного нарастания упадка памяти, например при медленном развитии старческого слабоумия.

    Существующая закономерность развития нарастающего снижения памяти объясняется тем, что прежде всего страдает способность воспроизведения впечатлений, менее закрепившихся развитием ассоциативных связей, более новых, мало повторяющихся, менее привычных, сопровождающихся не очень яркой эмоциональной окраской. Это психологическая сторона явления, имеющего патологическую основу: там, где органически поражен субстрат психических процессов, структуры головного мозга («круг Папеца»), не могут достаточно удовлетворительно закрепляться и воспроизводиться впечатления, особенно новые, которые первыми и поражаются.

    Лица, страдающие нарастающим упадком памяти, утрачивают в значительной степени способность локализовать события в пространстве и времени (пространственная амнезия). Это расстройство является естественным следствием лежащего в его основе психопатологического процесса. Способность локализации впечатлений обусловливается установлением их последовательной связи с другими впечатлениями. Поскольку такая связь не устанавливается прочно или совершенно не образуется, не может возникнуть достаточно удовлетворительной локализации в пространстве и особенно во времени. Это проявляется у больных в грубых ошибках при определении собственного возраста и возраста близких лиц, что в клинике психозов пожилого (старческого) возраста наблюдается довольно часто при явлениях прогрессирующей амнезии.

    Отмеченные особенности нарастающей амнезии можно проиллюстрировать клиническим примером (В. П. Осипов, 1923).

    «Старческое слабоумие. Больной 72лет, ранее выполнял весьма ответственные обязанности, связанные с его службой, требовавшей значительного напряжения памяти. Ослабление памяти было замечено окружающими с осени 1915 года. Больной забывал дни, путал дела, забывая о необходимых действиях по службе; будучи военным, он забывал о назначенных смотрах и приемах, неправильно надевал форму. С декабря 1915 года ему нельзя было поручить сколько-нибудь сложной работы; он путал и забывал имена близких знакомых; повторял одно и то же по несколько раз. В феврале и в марте 1916 года нередко являлся на службу в семь часов утра и очень удивлялся, не находя никого на месте; тогда же было замечено, что в письме его оказываются пропущенными не только буквы, но целые слова; весною, в апреле и в мае, больной забыл, где находится место его службы, он не мог найти своей квартиры сам и не мог никому объяснить, где он живет; были случаи, что он по семь-восемь часов ездил по городу, не в состоянии попасть домой, в конце концов его доставляла домой полиция, узнав его адрес по его имени и фамилии. В середине мая больной подал своему начальству довольно длинный рапорт, из которого видно, что он не помнит надлежащим образом имен своих сыновей, двух из них называет одним и тем же именем и не знает даже приблизительно, чем они занимаются и какое служебное положение имеют; собственное служебное положение в это время больной тоже представлял смутно. В июне, будучи в клинике, больной почти никого не мог назвать по имени, всех своих сыновей он называл одним именем, которое тоже с течением времени позабыл; при постоянных посещениях врачей он заявлял, что видит их в первый раз, он не был в состоянии припомнить только что минувшие события, например, что он только что пообедал. Свой возраст больной определял неправильно, ошибаясь на 30 - 40 лет. Он так и не мог усвоить, что находится в клинике, заявлял, что он вчера или сегодня утром сюда приехал. Наконец, он перестал узнавать своих сыновей в лицо; целыми днями щипал корпию, сначала смутно вспоминал турецкую войну 1877 - 1878 года, потом забыл и об этом Первое время пребывания в клинике мог писать, пропуская буквы и слова, повторял многократно одно и то же слово или бессвязную фразу, затем и эта способность утратилась. Первые недели пребывания в клинике еще можно было отметить привычки и манеры человека, привыкшего распоряжаться, но затем все это исчезло. Больной скончался в декабре 1916 года. Амнезия его достигла крайней степени развития за месяц — полтора до смерти — больной не мог говорить, не мог написать связной фразы».

    В описанном случае нараставшее расстройство памяти соответствует довольно близко схеме, установленной Т. Рибо. Можно было бы привести немало примеров такого упадка памяти, при котором больные, как в только что описанном случае, не были в состоянии вспомнить не только имен своих детей, но даже собственного имени и рода своих занятий и настолько не ориентировались во времени, что даже приблизительно не определяли времени года и часа дня.

    Часто встречающиеся виды расстройства памяти — ретроградная и антероградная амнезия. Эти термины, введенные Т. Рибо (1881), по-русски отражают утрату памяти предшествующего (ретроградная) и последующего (антероградная), т. е. амнезия может охватывать время, предшествующее заболеванию (например, больной не помнит того, что было до травмы черепа), и время, прошедшее после заболевания (например, после ушиба головы). Такие виды амнезии могут наблюдаться и после тяжелой психической травмы, вслед за припадками эпилепсии и др.

    В отличие от прогрессирующей амнезии другая разновидность нарушения памяти — фиксационная амнезия — характеризуется утратой способности запоминать, фиксировать в сознании текущие события, события настоящего момента, недавнего прошлого. При этом все, что в данный момент имело место, больным мгновенно забывается. Подобный тип нарушения памяти был описан С. С. Корсаковым при выделении алкогольного полиневритического психоза, сопровождающегося резкими нарушениями памяти, патологией мнестической сферы (С. С. Корсаков, 1887). Впоследствии данный психопатологический симптокомплекс, как известно, получил имя автора и стал обозначаться как синдром Корсакова.

    С. С. Корсаков подчеркивает, что при алкогольном параличе почти исключительно расстроена память недавнего: «Впечатления недавнего времени как будто исчезают через самое короткое время, тогда как впечатления давнишнего вспоминаются лучше. Например, больной не может вспомнить, пообедал он или нет, хотя только что убрали со стола. Больной хорошо играет в преферанс. Только что убрали шашки или карты, все следы игры скрыли, он позабывает об игре и говорит, что давно не играл. То же самое относительно лиц: больной узнает их, если видел до заболевания, рассуждает, делает свои замечания, часто остроумные и довольно находчивые по поводу того, что он слышит от этих лиц: может поддержать разговор, довольно интересный, а чуть только ушли от него, он готов уверять, что у него никого не было. Если лицо, с которым он говорил минуты за две до этого, снова войдет и спросит, видел ли он его, больной отвечает, что не видел. Имен людей, которых он не знал до начала болезни, он не в состоянии запомнить, каждый раз эти лица являются для больного как бы незнакомыми совершенно. Контраст полнейшей амнезии относительно недавнего и сравнительной стойкости памяти давнего поразительный».

    Фиксационная амнезия, которая, как показал С. С. Корсаков, может стать основным симптомом болезни, — утрата памяти на события настоящего при сохранении ее в отношении событий прошлого — приводит к тому, что все новые впечатления моментально исчезают из памяти. Поскольку больные при этом ничего не запоминают, они не знают, где находятся (амнестическая дезориентировка), как они сюда попали, кто их окружает, какой сегодня день недели, число, год; поговорив с врачом, они могут сразу же забыть об этом, встретив врача через минуту, говорят с ним как с незнакомым человеком, как впервые. Они забывают расположение своей палаты, не помнят, завтракали ли они сегодня. Все происшедшее до заболевания может сохраняться в памяти довольно точно. Это является особенностью синдрома Корсакова, так же как и возникновение конфабуляций.

    Конфабуляции — ложные воспоминания о событиях, которые якобы были в жизни больных, — подобно явлениям фиксационной амнезии, также являются важным признаком синдрома Корсакова. Конфабуляции у таких больных имеют, как правило, характер обыденных событий. Интенсивный наплыв конфабуляций может привести к развитию конфабуляторной спутанности (конфабулез со спутанностью). Конфабуляторную спутанность из-за амнестической дезориентировки в месте, времени и окружающих лицах, бессвязности мышления нужно отличать от помрачения сознания. Здесь надо учитывать, что при помрачении сознания нарушается процесс непосредственного отражения вещей и явлений, в то время как при конфабуляторной спутанности конкретные вещи больные воспринимают правильно. Галлюцинации и иллюзии при конфабулезе отсутствуют, нет выраженной инкогеренции, возбуждения, характерных для аменции. Фантастические события (при нарастании конфабулеза) относятся не к настоящему, как при помрачении сознания, а к прошлому. При помрачении сознания (в частности, при онейроиде) почти постоянны иллюзии, при конфабулезе — ошибки суждения.

    Таким образом, корсаковский синдром, включающий в себя фиксационную амнезию, конфабуляции, псевдореминисценции (расстройство воспроизведения событий во времени), а также утомляемость (иногда эйфорию», рассматривается как особая разновидность психоорганического синдрома (амнестический симптомокомплекс).

    Дисмнезии — негрубые, преходящие нарушения памяти (внезапная забывчивость с последующим восстановлением материала, который необходимо было вспомнить); они свидетельствуют о начальных этапах развития какого-либо органического заболевания ЦНС, например о начальной стадии атеросклероза мозговых сосудов. При этом на время утрачивается оперативная память, чаще всего больной не может вспомнить нужного слова, факта. события, спустя некоторое время он все вспоминает и может использовать нужный материал при возобновлении беседы на начатую тему, когда продолжает свое повествование.

    Длительное существование различных расстройств памяти приводит к развитию психоорганического синдрома и слабоумия. Психоорганический синдром называется еще энцефалопатическим, органическим психосиндромом. Эти определения подчеркивают, что в его основе лежит биологический, морфологический, хотя иногда и нерезко выраженный процесс. Происхождение психоорганического синдрома может быть различным, причинным фактором могут служить инфекции, опухоли мозга, травмы черепа, сосудистые заболевания, гипоксически-гипоксемические сдвиги при асфиксии, сердечнососудистой недостаточности, легочно-сердечной недостаточности, почечной или печеночной патологии, при ряде эндокринопатий, при интоксикации алкоголем, наркотическими веществами, при атрофических мозговых процессах.

    Клиническое понимание «органического» в соматической медицине, невропатологии и психиатрии различается. Для психиатра «органическое» — это своеобразная структура психической деятельности, а неврологические локальные знаки возможны, но не обязательны. Они, как правило, сопутствуют грубым, далеко зашедшим психическим органическим проявлениям. Начальные же, тонкие психоорганические расстройства нередко переживаются больными лишь субъективно, становятся очевидными в условиях повышенной нагрузки, эмоционального напряжения и выявляются врачом при прицельном расспросе. Преобладание психических или неврологических проявлений органического мозгового страдания у конкретного больного зависит от биологической сущности, массивности и длительности патологического воздействия.

    Основу психоорганического синдрома составляет триада X. Вальтер-Бюэля (1951): 1) снижение интеллекта; 2) ослабление памяти; 3) эмоциональная лабильность. Причем эта совокупность — не застывшее образование, а процесс, имеющий закономерную динамику. На начальных этапах развертывания синдрома эмоциональная лабильность проявляется как не свойственная больному ранее «сентиментальность», слезливость («слезы умиления»), возникающие при волнующих, трогательных впечатлениях: теплых воспоминаниях о далеком прошлом, разговорах о детях — словом, о людях, событиях и вещах, которые пациенту особенно дороги. «Когда смотрю телевизор, могу расчувствоваться прямо до слез. Даже неловко перед близкими», — могут говорить больные. Нарастание эмоциональной лабильности ведет к эмоциональному недержанию, насильственному смеху и плачу, о чем уже говорилось в разделе, посвященном эмоциям.

    Проявления амнестических расстройств разнообразны: лакунарная, элективная, избирательная, ретроградная, антероградная, фиксационная, прогрессирующая (вплоть до тотальной) амнезии. По определению психологов и философов, интеллект — способность человека к рациональному, рассудочному (в отличие, например, от интуитивного) познанию. Прежде всего это способность к осмыслению, «схватыванию» ситуации, к умению выделять главное. Это и способность к усвоению, т. е. не просто к накоплению, а к активному овладению знаниями (в самом широком смысле), к умственной деятельности.

    Основными признаками уменьшения уровня интеллектуальной деятельности являются снижение уровня суждений (способности понимать полученные сведения, формировать план действий) и умозаключений (установление отношений и взаимосвязей между явлениями, объектами), а также нарушение критических способностей (по Г. В. Морозову, 1998).

    Предпосылками к интеллектуальной деятельности являются память, внимание, речь. Но изолированное высокое развитие какой-либо из этих функций не гарантирует высокого уровня продуктивности интеллектуальной деятельности.

    Известна «болтливость» некоторых больных с наличием гидроцефалии. При первом знакомстве это может произвести впечатление живости и богатства ума, но в тесном общении с таким пациентом обнаруживается поверхностность, приблизительность суждений, постоянное использование «речевых штампов». Сходные особенности интеллектуальной деятельности описывали психиатры прошлого под названием «салонного слабоумия».

    Объем, запас знаний также не в полной мере характеризует интеллект, хотя нормально сформированный интеллект подразумевает определенный уровень общей осведомленности. Необходимо специально подчеркнуть, что интеллект — это способность точно и глубоко понимать какую-либо ситуацию, проблему (совсем не обязательно научную), выделять в ней главное и умно, мудро ее разрешать, т. е. создавать определенную «умственную».

    Интеллект иногда отождествляется с мышлением. Мышление — это интеллект в действии, форма выражения, реализации интеллекта (перефразируя предыдущее утверждение, можно сказать, что интеллект — это мышление в потенции). Понятно, что при низком интеллекте, но формально правильно протекающих процессах мышления (по темпу, последовательности, экономичности, целенаправленности и др.) интеллектуальная продукция окажется скудной. В клинике встречаются расстройства мышления без одновременного нарушения интеллекта: например, упоминавшееся ранее ускорение мышления при мании. Депрессивный больной, человек с тормозными чертами характера может произвести в первый момент впечатление «не очень умного» за счет своей заторможенности, скованности, неуверенности. По миновании депрессии, при возвращении тревожно-мнительной личности в привычную для нее обстановку, при отсутствии спешки и напряжения такие люди полностью раскрывают свои интеллектуальные возможности, которые, как правило, оказываются значительно выше, чем думалось при первой встрече.

    Элементарными приемами исследования интеллекта являются задания:

    1) на определение (например, что такое храбрость, ложь);

    2) на обобщение (например, как объединить одним понятием птиц — гуся, утку, орла и т. п., какому общему понятию соответствуют стол, стул, шкаф и т. п.);

    3) на различение (например, какая разница между водой и льдом, ребенком и карликом);

    4) на комбинаторные способности (элементарные арифметические задачи: сложение, умножение, счет в обратном порядке и т. п.);

    5) на установление причинно-следственных отношений (почему ночь сменяется днем; в кого превратится девочка, когда вырастет и т. п.);

    6) на понимание переносного смысла пословиц, метафор (например, к какой ситуации применимо выражение: «Готовь сани летом, а телегу зимой»; какой смысл вкладывают в пословицу: «Не плюй в колодец, пригодится воды напиться»; о ком говорят: «золотая голова» и т. п.);

    7) на понимание сложных семантико-грамматических конструкций (кем вам приходится отец брата? брат отца? одно ли и то же это лицо?);

    8) на объяснение смысла какой-либо репродукции, картины, специальной серии рисунков (показывают, например, рисунки X. Бидструпа или репродукции с картин художников-реалистов).

    Достаточно полное представление о состоянии интеллекта пациента удается получить, беседуя с ним на темы повседневной жизни. Следует расспросить, как он ведет домашнее хозяйство, распоряжается деньгами, чего и сколько удается купить на зарплату (пенсию), как, из чего он варит суп, готовит второе, каким транспортом пользуется и много другое. Как правило, у больных снижается объем внимания, особенно пассивного, этим (наряду с расстройствами памяти) объясняется, в частности, старческая рассеянность.

    Органически обусловленные расстройства речи многообразны — от оскудения словарного запаса до дизартрии и афазий. Искажаются волевые процессы — от упрямства как проявления нарастающей инертности психической деятельности до внушаемости, основанной на лабильности эмоций и интеллектуальной сниженности. Прожорливость (булимия), неутолимая жажда (полидипсия), поедание несъедобных веществ (вплоть до нечистот), гиперсексуальность, снижение или искажение полового чувства, бродяжничество и другие расстройства влечений бывают нередко обусловлены органической церебральной патологией. Легкость завязывания знакомств и связей, циничность шуток, разговоров и всего поведения, утрата чувства дистанции и такта в общении, вдруг проявившиеся у скромного, серьезного, почтенного человека, — так дебютируют иногда некоторые формы прогрессивного паралича, болезни Пика, мозговых опухолей. Подобная морально-этическая деградация ни в коей мере не должна расцениваться как чисто социальный феномен, как распущенность, она имеет биологические (здесь — прямо-таки грубо органические) основы, клинически выступающие как нарушение влечений и распад наиболее сложной и хрупкой психической структуры — критического отношения пациента к себе, в том числе и к проявлениям болезни. Собственно интеллектуальное снижение усугубляет все вышеуказанные проявления. Правда, в отдельных случаях интеллектуальные способности в узком смысле могут довольно долго оставаться сохранными. Так, испражняющийся под себя больной прогрессивным параличом пишет оригинальную научную статью (пример С. И. Консторума).

    Если основное место в структуре психоорганического синдрома занимают негрубые расстройства памяти (прежде всего элективная, избирательная амнезия при церебрально-сосудистой патологии, некоторые варианты синдрома Корсакова), то больные осознают свой психический дефект, пытаются к нему приспособиться (делают памятные записи, кладут вещи в строго определенное место и т. п.) или сужают круг деятельности в соответствии со своими нынешними ограниченными возможностями. Подобное отношение к нарастающей болезни, «отход от дел» встречается и при негрубом, постепенно нарастающем интеллектуальном снижении, при высоком преморбидном (доболезненном) уровне осознания собственных возможностей и недостатков.

    Исследование отношения пациента к своему заболеванию, конкретным изменениям психической деятельности дает врачу ценный материал для диагностических (клинико-нозологических) размышлений, для оценки тяжести заболевания и глубины изменений личности как при органической, так и при любой другой психической патологии.

    Психоорганический синдром может развиваться постепенно или остро. Последний вариант должен особенно настораживать клиницистов при «беспричинном» возникновении. В этом случае следует как можно скорее назначить комплексное неврологическое обследование (консультацию невропатолога, нейрохирурга, исследование глазного дна, рентгенографию черепа, ЭЭГ, ЭХО-ЭР, компьютерную томографию). Острое или «мерцающее» течение синдрома возможно при сосудистой, опухолевой патологии, опухолеподобных вариантах других органических заболеваний (симптом Г. Штерца, 1930).

    Итак, главное в психоорганическом синдроме — становление и усложнение триады X. Вальтер-Бюэля. Однако в некоторых случаях психоорганические расстройства могут быть в значительной мере обратимыми: после сосудистых церебральных катастроф, черепно-мозговых травм. Прекращение алкоголизации, современная и своевременная терапия прогрессивного паралича также приводят к значительному улучшению психического состояния.

    Общее же направление динамики синдрома — снижение интеллектуально-мнестических функций и нарастание лабильности эмоций. Финал — органическое слабоумие, деменция.

    Выделяют следующие варианты — стадии психоорганического синдрома.

    1. Астенический. Имеются преимущественно субъективно замечаемые нарушения интеллекта и памяти, эмоциональная лабильность, проявления эмоционально-гиперестетической слабости. Больной с трудом справляется с привычным ранее объемом работы, волнуется, теряется при получении нового задания, напряжен в обстановке спешки, повышенной ответственности. Возможны головные боли, вестибулопатии и вазопатии. При фиксации взгляда на предметах с резко меняющейся яркостью (просмотр кинофильмов, телепередач, созерцание водной ряби в солнечный день, чередование света и тени за окном при поездке в транспорте, при прогулке в лесу) появляются «неловкое» ощущение, «ломота» в глазах, головная боль, чувство дурноты. Те же ощущения возникают при проверке конвергенции и аккомодации. Плохо переносятся жара, духота. При перемене погоды головные боли, слабость, затруднения в умственной деятельности усиливаются (метеочувствительность — симптом Пирогова). Возможны и другие вегетососудистые, нейроэндокринные нарушения. Больные устают от многолюдного и шумного общества, но нередко тяготятся вынужденным сужением контактов. Отдых улучшает самочувствие.

    2. Эксплозивный. На этом этапе обнаруживается отчетливое снижение интеллекта и памяти. Больные, занимающиеся сложным умственным трудом, работой, требующей быстрого переключения, оперативности, явно не справляются со своими обязанностями. В настроении преобладают угрюмость, злобная раздражительность, на фоне которых возникают очерченные дисфорические приступы. Можно отметить, что приступообразность, пароксизмальность расстройств чаще наблюдаются при органической патологии. Таковы многие виды припадков, расстройств влечений, большая часть случаев сумеречного помрачения сознания и др. Каждому человеку наверняка приходилось встречать подобных людей в повседневной жизни, в магазине, в транспорте. Не пытаясь вникнуть в ситуацию, не слушая никаких правил, они в грубой, раздраженной форме отстаивают свою очень узко понимаемую правду, и доказать им необоснованность их требований в данном случае совершенно невозможно. Наоборот, всякое противодействие лишь озлобляет их, доводит до агрессии. Соматовегетативные расстройства сохраняются, хотя могут видоизменяться в соответствии с особенностями собственно церебрального органического процесса.

    3, 4. Эйфорический и апатический. На этих стадиях больные полностью несостоятельны в интеллектуально-мнестическом отношении. По существу, оба эти варианта расцениваются как разновидности слабоумия. Различен лишь эмоциональный фон. Больные или пассивно-благодушны, или полностью безучастны. Критика к своему состоянию отсутствует. В этих случаях речь идет о тотальном (глобальном) слабоумии. Такой пациент на вопрос «Есть ли болезнь? Как с головой? Хорошая ли память?» ответит, что все в порядке.

    При частичном (парциальном) слабоумии, в основе которого лежат прежде всего расстройства памяти, критика больного к своей несостоятельности сохраняется достаточно долго. Столь же устойчивым оказывается и ядро личности — характерологический склад и морально-этические качества.

    Чаще всего на первых этапах психоорганического синдрома характерологические особенности заостряются (усиливаются, например, тревожная мнительность, вспыльчивость), а в последующем они нивелируются, как бы растворяются в нарастающем снижении памяти, интеллекта, переформировании эмоциональности и связанных с ними большим или меньшим снижением критики и тонкого нравственного чувства, понимания нюансов человеческих взаимоотношений. Больные все больше становятся похожими друг на друга. Парциальное слабоумие может переходить в тотальное. В основе этого лежит генерализация деструктивных процессов в мозге, например возникновение вторичных атрофий как следствие первичного сосудистого церебрального поражения. Отмечаются некоторые клинические особенности психоорганического синдрома в зависимости от природы и локализации поражения. Разумеется, речь идет лишь о предпочтительности тех или иных расстройств.

    ПАТОЛОГИЯ РЕЧИ (АФАЗИЯ)

    Под афазией (от греч. а — отрицание, phasis — речь) понимается нарушение речи, характеризующееся полной или частичной утратой способности понимать чужую речь или пользоваться словами и фразами для выражения своих мыслей. Появление афазии обусловлено поражением коры доминантного полушария головного мозга при отсутствии расстройств артикуляционного аппарата и слуха.

    На практике выделяются следующие наиболее часто встречающиеся виды афазий.

    Амнестическая афазия проявляется нарушением способности называть предметы при сохраненной возможности их охарактеризовать. Если больному подсказывают начальный слог или букву, он может вспомнить нужное слово.

    Моторная афазия (афазия Брока) проявляется в нарушении активной речи при сохранении понимания устной и письменной речи. Выделяют корковую, субкортикальную и транскортикальную моторную афазию.

    Сенсорная афазия проявляется утратой способности понимания речи при сохранении активной речи.

    Сенсорная корковая афазия (афазия Вернике, словесная глухота) — афазия с вторичным нарушением экспрессивной речи (логорея, вербальные парафазии). Наблюдается при локализации очага поражения в заднем отделе верхней височной извилины коры доминантного полушария головного мозга.

    Субкортикальная сенсорная афазия проявляется в нарушении понимания устной речи и невозможности повторения сказанных больному слов и письма под диктовку при сохранности экспрессивной устной и письменной речи и понимания прочитанного. Возникает при поражении белого вещества головного мозга непосредственно под сенсорной речевой зоной доминантного полушария головного мозга.

    Сенсорная транскортикальная афазия проявляется нарушением понимания устной речи при сохраненной возможности повторения сказанного другим лицом. Наблюдается при поражении проводящих путей между задней и средней частью верхней височной извилины (зона Вернике) и другими областями коры головного мозга.

    Смешанная афазия характеризуется сочетаниями отдельных проявление моторной и сенсорной афазии.

    Тотальная афазия — сочетание моторной и сенсорной афазии с утратой речи во всех ее проявлениях. Наблюдается в основном при острых нарушениях мозгового кровообращения.

    Глава 19

    ЛЕЧЕНИЕ ПСИХОПАТОЛОГИЧЕСКИХ СИНДРОМОВ

    Основным методом лечения различных психопатологических синдромов является терапия психотропными средствами, которые впервые стали использовать французские исследователи Ж. Делей и П. Деникер в 1952 году. Они ввели термин «нейролитики» для обозначения подобных средств, а затем стали обозначать их как «нейролептики». В то время основным нейролептиком был хлорпромазин. Вскоре П. Янсен (1958) внедрил второй, исключительно важный нейролептик — галоперидол, который до настоящего времени является эталонным препаратом психотропного действия. В СССР хлорпромазин был синтезирован под названием «аминазин» М. Щукиной в 1957 году, после чего химическим путем был получен «пропазин», не содержащий атома хлора и в связи с этим не оказывающий таких выраженных побочных действий, как аминазин.

    С 1957 года производятся препараты, химически сходные с аминазином (содержат фенотиазиновое кольцо), но обнаруживающие воздействие на депрессию. Они стали первыми антидепрессантами (тофранил, имипрамин. мелипрамин, амитриптилин, триптизол, нортриптилин, протриптилин и др.) и получили название «антидепрессанты трициклической структуры». Механизм антидепрессивного действия препаратов этой группы в 1960 году изучил и описал американский исследователь Дж. Аксельрод. Он показал, что нейрохимической основой антидепрессивного действия этих препаратов трициклической структуры является прямое влияние на пресинаптический захват серотонина и норадреналина в синапсах нейронов ЦНС, за что как автор открытия был удостоен Нобелевской премии. Первым отечественным антидепрессантом стал азафен, изученный М. Д. Машковским, позднее он же создал четырехциклический антидепрессант пиразидол (пирлиндол).

    В 1954 году Р. Стернбах синтезировал первый транквилизатор бензодиазепиновой структуры — хлордиазепокоид (либриум, элениум, валиум).

    Отечественный транквилизатор феназепам был синтезирован в 1970 году Ю. И. Вихляевым в лаборатории В. В. Закусова (Институт фармакологии АМН СССР).

    Нормотимики как особая группа психотропных средств, купирующих маниакальные состояния, были открыты австралийским психиатром Дж. Кейдом (1949), который установил, что соли лития купируют маниакальное возбуждение. В дальнейшем было доказано профилактическое действие лития в отношении предотвращения маниакальных фаз при биполярном аффективном расстройстве. В СССР с этой целью препараты лития впервые использовали М. Е. Вартанян, а затем Ю. Л. Нуллер, А. Б. Смулевич и др. Впоследствии подобные свойства были обнаружены у препаратов антиконвульсивного действия карбамазепина (тегретола, финлепсина) и солей вальпроевой кислоты.

    Группа ноотропных препаратов появилась в арсенале психиатрии в 1963 году, после обнаружения у некоторых производных ГАМК особого действия с активацией когнитивных функций (пирацетама, ноотропила). Препараты этой группы способны проявлять защитные свойства в отношении нервных клеток при наличии гипоксии, интоксикации, травматического поражения мозга.

    Церебропротекторное действие нейропептидов (семакса, биотредина) определяет показания к применению этих препаратов у большого контингента больных с наличием органической патологии ЦНС.

    В настоящее время в каждой из групп препаратов с психотропной активностью появляются все новые и новые лекарства, так что в арсенале современной психофармакологии насчитывается более 100 различных эффективных лекарственных средств.

    При лечении различных психопатологических синдромов важно учитывать избирательность действия нейролептиков, антидепрессантов, транквилизаторов, которые обладают способностью психофармакотерапевтического эффекта (существование симптомов-мишеней).

    Различают собственно психотропное действие препаратов (затормаживающее, затормаживающее со стимулирующим компонентом, стимулирующее, стимулирующее с затормаживающим компонентом), общее антипсихотическое действие, избирательное антипсихотическое действие, соматотропное и нейротропное действие. Лечение эффективно при полном соответствии спектра психотропной активности назначаемого препарата структуре психопатологического синдрома.

    ОСНОВНЫЕ ПРЕПАРАТЫ

    Нейролептики

    Эти психотропные средства в основном используются для лечения психозов, в малых дозах назначаются при непсихотических (невротических, психопатических состояниях). Все нейролептики обладают побочным эффектом в связи с их влиянием на уровень содержания дофамина в мозге (снижение, что приводит к явлениям лекарственного паркинсонизма (экстрапирамидная симптоматика). У больных отмечаются при этом мышечная скованность, явления тремора различной степени выраженности, гиперсаливация, появление оральных гиперкинезов, торсионного спазма и др. В связи с этим при лечении нейролептиками дополнительно назначаются такие корректоры как циклодол, артан, ПК-мерц и др.

    Аминазин (хлорпромазин, ларгактил) — первый препарат нейролептического действия, дает общий антипсихотический эффект, способен купировать бредовые и галлюцинаторные расстройства (галлюцинаторно-параноидный синдром), а также маниакальное и в меньшей степени кататоническое возбуждение. При длительном применении может вызывать депрессии, паркинсоноподобные нарушения. Сила антипсихотического действия аминазина в условной шкале оценки нейролептиков принимается за один балл (1,0). Это позволяет сравнивать его с другими нейролептиками (табл. 4).


    Таблица 4. Нейролептики

    Пропазин — препарат, полученный с целью устранения депрессивного эффекта аминазина за счет устранения из молекулы фенотиазина атома хлора. Дает седативный и противотревожный эффект при невротических и тревожных расстройствах, наличии фобического синдрома. Не вызывает выраженных явлений паркинсонизма, не обладает действенным эффектом на бред и галлюцинации.

    Тизерцин (левомепромазин) обладает более выраженным противотревожным эффектом по сравнению с аминазином, применяется для лечения аффективно-бредовых расстройств, в малых дозах обладает снотворным эффектом при лечении неврозов.

    Описанные препараты относятся к алифатическим производным фенотиазина, выпускаются в таблетках по 25, 50, 100 мг, а также в ампулах для внутримышечного введения. Максимальная доза для перорального применения 300 мг/сут.

    Терален (алимемазин) синтезирован позднее других фенотиазиновых нейролептиков алифатического ряда. В настоящее время выпускается в России под названием «тералиджен». Отличается очень мягким седативным действием, сочетающимся с легким активирующим эффектом. Купирует проявления вегетативного психосиндрома, страхи, тревогу, ипохондрические и сенестопатические расстройства невротического регистра, показан при нарушении сна и аллергических проявлениях. На бред и галлюцинации в отличие от аминазина не действует.

    Пиперидиновые производные фенотиазинового ряда

    Тиоридазин (меллерил, сонапакс) синтезирован с целью получить препарат, который, обладая свойствами аминазина, не вызывал бы выраженной сомнолентности и не давал экстрапирамидных осложнений. Избирательное антипсихотическое действие адресуется к состояниям тревоги, страха, навязчивостям. Препарат обладает некоторым активирующим действием.

    Неулептил (проперициазин) обнаруживает узкий спектр психотропной активности, направленный на купирование психопатических проявлений с возбудимостью, раздражительностью.

    Пиперазиновые производные фенотиазина

    Трифтазин (стелазин) во много раз превосходит аминазин по силе антипсихотического действия, обладает способностью купировать бред, галлюцинации, псевдогаллюцинации. Показан для длительного поддерживающего лечения бредовых состояний, в том числе паранойяльной структуры. В малых дозах обладает более выраженным активирующим эффектом, чем тиоридазин. Эффективен в отношении лечения навязчивых состояний.

    Этаперазин по действию близок к трифтазину, обладает более мягким стимулирующим эффектом, показан при лечении явлений вербального галлюциноза, аффективно-бредовых расстройств.

    Фторфеназин (модитен, лиоген) купирует галлюцинаторно-бредовые расстройства, обладает мягким растормаживающим эффектом. Первый препарат, который стал применяться как лекарство пролонгированного действия (модитен-депо).

    Тиопроперазин (мажептил) обладает очень мощным антипсихотическим обрывающим психоз действием. Обычно мажептил назначают, когда лечение другими нейролептиками не оказывает эффекта. В малых дозах мажептил хорошо помогает при лечении навязчивых состояний со сложными ритуалами.

    Производные бутирофенона

    Галоперидол — наиболее мощный нейролептик, который имеет широкий спектр действия. Купирует все виды возбуждения (кататоническое, маниакальное, бредовое) быстрее, чем трифтазин, и эффективнее устраняет галлюцинаторные и псевдогаллюцинаторные проявления. Показан для лечения больных с наличием психических автоматизмов. Применяется при лечении онейроидно-кататонических расстройств. В малых дозах широко применяется для лечения неврозоподобных расстройств (навязчивых состояний, ипохондрических синдромов, сенестопатии). Препарат используют в форме таблеток, раствора для внутримышечного введения, в каплях.

    Галоперидол-деканоат — препарат пролонгированного действия для лечения бредовых и галлюцинаторно-бредовых состояний; показан в случаях развития паранойяльного бреда. Галоперидол, как и мажептил, вызывает выраженные побочные эффекты со скованностью, тремором, высок риск развития злокачественного нейролептического синдрома (ЗНС).

    Триседил (трифлуперидол) по своему действию близок к галоперидолу, но его действие мощнее. Наиболее эффективен при синдроме стойкого вербального галлюциноза (галлюцинаторно-параноидной шизофрении). Противопоказан при органических поражениях ЦНС.

    Производные тиоксантена

    Труксал (хлорпротиксен) — нейролептик с седативным эффектом действия, обладает противотревожным действием, эффективен при лечении ипохондрических и сенестопатических расстройств.

    Флуанксол отличается выраженным стимулирующим действием в малых дозах при лечении явлений гипобулии, апатии. В больших дозах купирует бредовые расстройства.

    Клопиксол обладает седативным действием, показан при лечении тревожно-бредовых состояний.

    Клопиксол-акуфаз купирует обострения психозов, используется как препарат пролонгированного действия.

    Нейролептики атипичной структуры (атипики)

    Сульпирид (эглоиил) — первый препарат атипичной структуры, синтезированный в 1968 году. Не обладает выраженными побочными эффектами действия, широко применяется для лечения соматизированных психических расстройств, при ипохондрических, сенестопатических синдромах, обладает активирующим эффектом действия.

    Солиан (амисульпирид) сходен по действию с эглонилом, показан как для лечения состояний с гипобулией, апатических проявлений, так и для купирования галлюцинаторно-бредовых расстройств.

    Клозапин (лепонекс, азалептин) не обладает экстрапирамидными побочными действиями, обнаруживает выраженное седативное действие, но в отличие от аминазина не вызывает депрессий, показан для лечения галлюцинаторно- бредовых и кататонических синдромов. Известны осложнения в виде агранулоцитоза.

    Оланзапин (зипрекса) применяют для лечения как психотических (галлюцинаторно-бредовых) расстройств, так и для терапии кататонического синдрома. Отрицательное свойство — развитие ожирения при длительном применении.

    Рисперидон (рисполепт, сперидан) — наиболее широко применяемый нейролептик из группы атипических средств. Обладает общим обрывающим действием на психоз, а также элективным действием в отношении галлюцинаторно-бредовой симптоматики, кататонических симптомов, навязчивых состояний.

    Рисполепт-конста — препарат пролонгированного действия, который обеспечивает длительную стабилизацию состояния больных и сам успешно купирует острые галлюцинаторно-параноидные синдромы эндогенного (шизофрения) генеза. Выпускается во флаконах по 25; 37,5 и 50 мг, вводится парентерально, раз в три-четыре недели.

    Рисперидон подобно оланзапину вызывает ряд неблагоприятных осложнений со стороны эндокринной и сердечнососудистой систем, что в ряде случаев требует отмены лечения. Рисперидон, как и все нейролептики, может вызывать явления нейролептических осложнений вплоть до ЗНС. Малые дозы рисперидона используют для лечения навязчивых состояний, стойких фобических расстройств, ипохондрического синдрома.

    Кветиапин (сероквель), как и другие атипичные нейролептики, обладает тропностью и к дофаминовым, и к серотониновым рецепторам. Применяется для лечения галлюцинаторных, параноидных синдромов, маниакального возбуждения. Зарегистрирован как препарат, обладающий антидепрессивной и умеренно выраженной стимулирующей активностью.

    Зипразидон — препарат, который воздействует на 5-НТ-2-рецепторы, дофаминовые Д-2-рецепторы, а также обладает способностью блокировать обратный захват серотонина и норадреналина. В связи с этим используется для лечения острых галлюцинаторно-бредовых и аффективных расстройств. Противопоказан при наличии патологии со стороны сердечнососудистой системы, при аритмиях.

    Арипипразол применяют для лечения всех видов психотических расстройств, он позитивно влияет на восстановление когнитивных функций при лечении шизофрении.

    Сертиндол по показателям антипсихотической активности сравним с галоперидолом, он также показан для лечения вяло-апатических состояний, улучшения когнитивных функций, обладает антидепрессивной активностью. Сертиндол с осторожностью нужно применять при указании на сердечно-сосудистую патологию, может вызывать аритмии.

    Инвега (палиперидон в таблетках длительного высвобождения) используется для предупреждения обострений психотической (галлюцинаторно-бредовой, кататонической симптоматики) у больных шизофренией. Частота побочных явлений сопоставима с действием плацебо.

    В последнее время накапливаются клинические материалы, свидетельствующие о том, что атипичные нейролептики не обладают существенным превосходством над типичными и назначаются в тех случаях, когда типичные нейролептики не приводят к значительному улучшению состояния больных (Б. Д. Цыганков, Э. Г. Агасарян, 2006, 2007).

    Антидепрессанты 

    Эти препараты обладают избирательным действием в отношении депрессии, они могут использоваться в комбинации с нейролептиками для купирования аффективно-бредовых синдромов.

    Моклобемид (аурорикс) — селективный ингибитор МАО типа А. Характеризуется отчетливым стимулирующим действием при заторможенных депрессиях. Показан при соматизированных депрессиях. Рекомендуются дозы от 300-600 мг/сут, для развития тимоаналептического эффекта необходимо две-три недели. Противопоказан при тревожных депрессиях.

    Бефол — оригинальный отечественный антидепрессант с активирующим эффектом действия (астенические, анергические депрессии). Применяется в депрессивной фазе циклотимии. Средние терапевтические дозы 100- 500 мг/сут.

    Толоксатон (гуморил) близок по действию к моклобемиду, лишен холинолитических и кардиотоксических свойств. Эффективен при депрессиях с выраженной заторможенностью в дозах 600-1000 мг/сут.

    Пиразидол (пирлиндол) — эффективный отечественный антидепрессант, обратимый ингибитор МАО типа А. Применяется для лечения как заторможенных тоскливых депрессий, так и депрессий с тревожными проявлениями Не имеет противопоказаний при наличии глаукомы и простатита. Дозировки препарата составляют 200-400 мг/сут. Холинолитические эффекты не проявляются, что позволяет назначать препарат при сердечнососудистой патологии.

    Имипрамин (мелипрамин) — первый изученный антидепрессант трициклической структуры. Применяется для лечения «больших депрессий с преобладанием тоскливости, заторможенности, наличием суицидальных мыслей. При пероральном приеме дозы от 25-50 до 300-350 мг/сут, возможно парентеральное введение (в мышцу, в вену), в одной ампуле содержится 25 мг мелипрамина, суточная доза при внутримышечном введении 100-150 мг.

    Амитриптилин также является «классическим» антидепрессантом трициклической структуры, отличается от имипрамина мощным седативным действием, поэтому показан при лечении тревожных, ажитированных депрессий с наличием проявлений «витальности». В таблетках назначают до 350 мг/сут, парентерально до 150 мг при внутримышечном и до 100 мг при внутривенном введении.

    Анафранил — мощный антидепрессант, полученный в результате направленного синтеза и введения атома хлора в молекулу имипрамина. Применяется для лечения резистентных депрессий (психотические варианты) в дозировках до 150-200 мг/сут при пероральном назначении, 100-125 мг/сут для введения внутривенно в случаях тяжело протекающих депрессий для купирования аффективных фаз при МДП.

    Пертофран — дезметилированный имипрамин, обладает более мощным по сравнению с ним активирующим эффектом, применяется при лечении депрессий с деперсонализацией. Дозировка — до 300 мг/сут (в таблетках).

    Тримипрамин (герфонал) — самый мощный антидепрессант противотревожного действия. Профиль психотропной активности близок к амитриптилину. Средние суточные дозы колеблются от 150 до 300 мг. Препарат, как и амитриптилин, вызывает холинолитические эффекты (сухость во рту, нарушения мочеиспускания, ортостатическая гипотензия), что необходимо учитывать при проведении курсового лечения.

    Азафен (пипофезин) — отечественный антидепрессант, который показан для лечения «малых» депрессий циклотимического регистра. Он сочетает в себе умеренный тимоаналептический и седативный эффекты. Максимальная дозировка 300-400 мг/сут при пероральном употреблении.

    Мапротилин (лудиомил) — антидепрессант тетрациклической структуры, обладает мощным тимоаналептическим действием с анксиолитическим и седативным компонентом. Показан при типичной циркулярной депрессии с идеями самообвинения, применяется успешно при инволюционной меланхолии. Дозировка — до 200-250 мг/сут при пероральном употреблении. Внутривенно капельно вводят препарат при резистентных депрессиях до 100-150 мг/сут (60 капель в минуту на 300 мл изотонического раствора). Обычно делают 10-15 вливаний.

    Миансерин (леривон) обладает мягким седативным эффектом в малых дозах, что позволяет применять его при лечении циклотимии с явлениями бессонницы. При назначении препарата в дозировках 120-150 мг/сут перорально купируются явления большого депрессивного эпизода.

    Флуоксетин (прозак) обладает отчетливым тимоаналептическим действием с преимущественно стимулирующим компонентом, особенно эффективен при наличии в структуре депрессии обсессивно-фобической симптоматики. Относится к группе селективных ингибиторов обратного захвата серотонина (СИОЗС), полностью лишен антигистаминного, холинолитического и адренолитического эффектов классических трициклических антидепрессантов. Имеет очень длительный период полураспада (60 ч). Удобен при лечении тем, что назначается один раз в сутки по 20 мг вместе с приемом пиши Допустимая доза — 80 мг/сут. Курс лечения не менее 1-2 мес.

    Феварин обладает умеренно выраженным тимоаналептическим действием, но при этом проявляется вегетостабилизирующее действие. Применяемые дозы — от 100 до 200 мг/сут, назначается один раз в день в вечернее время.

    Циталопрам (ципрамил) обладает умеренными тимоаналептическими свойствами со стимулирующим компонентом, относится к группе СИОЗС назначается один раз в сутки в дозе 20-60 мг при пероральном применении.

    Сертралин (золофт) не обладает холинолитическими и кардиотоксическими свойствами, дает отчетливое тимоаналептическое действие с: слабым стимулирующим эффектом. Особенно эффективен при соматизированных, атипичных депрессиях с явлениями булимии. Назначают в дозе 50-100 мг один раз в сутки, эффект наблюдается через 10-14 дней после начала терапии.

    Пароксетин (рексетин, паксил) — производный препарат пиперидина имеет сложную бициклическую структуру. Главные свойства психотропной активности пароксетина — тимоаналептическое и анксиолитическое действие при наличии проявлений стимуляции. Эффективен как при классических эндогенных, так и при невротических депрессиях. Оказывает положительное действие как при тоскливых, так и при заторможенных вариантах, при этом не уступает в активности имипрамину. Обнаружен: профилактическое действие паксила при униполярных депрессивных фазах. Назначается один раз в сутки в дозе 20-40 мг/сут.

    Симбалта (дулоксетин) применяется для лечения депрессий с наличием панических атак, назначается в капсулах по 60-120 мг один раз в день.

    Транквилизаторы 

    Транквилизаторы — психофармакологические средства, снимающие тревогу, страх, эмоциональную напряженность, при этом они существенно не нарушают когнитивные функции. В отличие от нейролептиков транквилизаторы не обладают способностью воздействовать на бред, галлюцинации, другие психотические проявления. В то же время для них характерно миорелаксирующее и противосудорожное действие, они также обнаруживают вегетостабилизирующий эффект.

    По современным представлениям транквилизирующий эффект обусловлен стимуляцией ГАМК-рецепторов, что осуществляется путем выброса ГАМК.

    Большинство транквилизаторов при длительном применении дает привыкание к приему препарата, поэтому лечение должно проводиться короткими курсами.

    Хлордиазепоксид (либриум, элениум) — первый из транквилизаторов бензодиазепинового ряда. Оказывает выраженное противотревожное, анксиолитическое и миорелаксирующее действие. Обладает эугипническим эффектом. Применяется при лечении навязчивых состояний различного характера, неврозов для купирования эмоционального напряжения, панических атак. Дозировка препарата 30-50 мг/сут для перорального применения.

    Диазепам (седуксен, релиум, валиум) обладает свойствами, которые обнаруживает хлордиазепоксид, купирует все виды тревоги при неврозах, панические атаки, бессонницу, навязчивости с наличием ритуалов, при синдроме Жиля де ла Туретта, нормализует ночной сон, может применятся при купировании эпилептического статуса. Дозы препарата в таблетированной форме — до 40-50 мг/сут, часто назначается парентерально с целью лечения стойких навязчивостей (внутривенно, капельно — до 50-60 мг/сут).

    Лоразепам (лорафен) обладает мощным антифобическим и снотворным действием, эффективно применяется при всех видах неврозов для лечения ипохондрических, сенестопатических расстройств, способствует стабилизации вегетативной нервной системы.

    Бромазепам (лексотан, лексомиль) — мощный препарат седативного действия, применяется для лечения панических атак как средство, нормализующее сон при неврозах. Менее эффективен при лечении навязчивых расстройств с наличием ритуалов. Дозировка — до 5-6 мг/сут.

    Атаракс (гидроксизин) — препарат, к которому нет привыкания, применяется для лечения астении, легких фобических проявлений. Рекомендуемые дозы — от 25 до 100 мг/сут в таблетках, кроме того имеется 0,2%-ный сироп (200,0), в 5 мл содержится 10 мг атаракса. Курс лечения один-два месяца. Препарат является мощным вегетокорректором, показан для лечения различных соматизированных расстройств, снимает ощущение приливов жара, одышку нейрогенного происхождения, тошноту, головокружения, потливость.

    Феназепам — отечественный препарат широкого спектра действия, относится к высокоактивным транквилизаторам. По силе анксиолитического действия превосходит седуксен, оказывает также противосудорожное, миорелаксирующее действие. Феназепам назначается при различных невротических, психопатических, психопатоподобных состояниях, сопровождающихся страхом, тревогой, повышенной раздражительностью, эмоциональной лабильностью. Такие свойства делают феназепам полезным в соматической практике, особенно при лечении затяжных ипохондрических состояний на фоне различных соматических заболеваний. Препарат помогает нормализации сна у тревожных больных, купирует навязчивые состояния. Назначается внутрь в виде таблеток, начиная с дозы 0,5 мг/сут до 3-5 мг/сут.

    Альпразолам (ксанакс) относится к триазоламовым производным бензодиазепина, применяется как препарат, который наиболее активно снимает панические атаки и действует в качестве вегетостабилизатора. Быстро всасывается, пик концентрации в плазме крови — через 2 ч. Назначается внутрь с дозы 0,25 мг/сут с повышением до 3 мг/сут.

    Фризиум (клобазам) — производное бензодиазепина, оказывает мощное анксиолитическое, а также противосудорожное действие, показан при состояниях, сопровождающихся острым чувством страха (панические атаки) а также при неврозе страха. Назначается внутрь по 10-20 мг/сут.

    Оксилидин не относится к бензодиазепинам, оказывает умеренное успокаивающее, антигипертензионное действие, под его влиянием усиливается эффект снотворных средств, улучшается мозговое кровообращение. Препарат применяют внутрь по 0,02 мг на прием 3-4 раза в день. Курс лечения один-два месяца.

    Триазолам (хальцион) — препарат короткого действия, используется как гипнотик, способствует быстрому засыпанию. Доза 0,25-0,5 мг на прием.

    Психостимуляторы

    Психостимуляторы — средства, вызывающие активизацию, повышение работоспособности, улучшающие запоминание и интеллектуальную продуктивность. Многие психостимуляторы включены в список наркотиков: (амфетамин, кокаин, первитин) из-за выраженной способности вызывать привыкание и зависимость.

    Синднокарб (мезокарб) назначается при апатических депрессиях, астении в дозе 20-30 мг/сут короткими курсами в течение 10-14 дней.

    Сиднофен обладает такими же свойствами, как сиднокарб, используется для стимуляции интеллектуальной деятельности, в детском возрасте назначается для лечения синдрома дефицита внимания непродолжительными курсами, при этом отмечается не повышение активности, а улучшение способности контролировать свое поведение.

    Нормотимики 

    Нормотимики — препараты, которые купируют маниакальное состояние и обладают профилактическим действием, препятствующим повторению аффективных фаз.

    Лития карбонат купирует маниакальные состояния различной природы при лечении аффективных психозов и циклотимии, предупреждает развитие следующих фаз. Доза подбирается индивидуально под контролем содержания лития в крови, уровень которого должен поддерживаться в диапазоне значений 0,6-1,6 мэкв/л. Во время развития депрессивной фазы назначение лития не рекомендуется из-за возможности ее затяжного характера. К числу побочных действий лития относится диарея. Мышечный тремор и жажда являются признаками передозировки. Осложнениями могут быть поражения почек и щитовидной железы. Средняя доза 900-1200 мг/сут.

    Лития оксибутират отличается от карбоната лития меньшей токсичностью и большей активностью. Растворим в воде, внутримышечные вливания могут применяться для лечения маниакальных состояний.

    Финлепсин назначается по тем же показаниям, что и соли лития (200-600 мг/сут).

    Ноотропы 

    К ним относятся препараты, положительно влияющие на процессы мышления и запоминания, стабилизирующие деятельность мозга после органического поражения ЦНС.

    Пирацетам (ноотропил) — производный ГАМК. Назначается при астенических, астено-депрессивных и астеноапатических состояниях различного генеза. Используется как вспомогательное средство при лечении нейролептиками для устранения вялости и сонливости, а также при сосудистых расстройствах.

    ПОБОЧНЫЕ ЭФФЕКТЫ И ОСЛОЖНЕНИЯ ПСИХОФАРМАКОТЕРАПИИ

    Типичные нейролептики (трифтазин, этаперазин, мажептил, галоперидол, модитен)

    Основные побочные эффекты формируют нейролептический синдром. Ведущими симптомами являются экстрапирамидные расстройства с преобладанием либо гипо-, либо гиперкинетических нарушений. К гипокинетическим нарушениям относится лекарственный паркинсонизм с повышением мышечного тонуса, ригидностью, скованностью и замедленностью движений и речи. Гиперкинетические нарушения включают тремор, гиперкинезы (хореиформные, атетоидные и др.). Чаще всего наблюдаются сочетания гипо- и гиперкинетических расстройств, выраженные в различных соотношениях. Дискинезии также наблюдаются достаточно часто и могут носить гипо- и гиперкинетический характер. Они локализуются в области рта и проявляются спазмами мышц глотки, языка, гортани. В ряде случаев выражены признаки акатизии с проявлениями неусидчивости, двигательного беспокойства. К особой группе побочных явлений относится поздняя дискинезия, которая выражается в непроизвольных движениях губ, языка, лица, иногда в хореиформном движении конечностей. Вегетативные расстройства выражаются в виде гипотензии, потливости, в расстройствах зрения, дизурических нарушениях. Отмечаются также явления агранулоцитоза, лейкопении, нарушения аккомодации, задержка мочи.

    Злокачественный нейросептический синдром (ЗНС) — редкое, но опасное для жизни осложнение нейролептической терапии, сопровождающееся фебрилитетом, ригидностью мышц, вегетативными нарушениями. Это состояние может привести к почечной недостаточности и летальному исходу. Факторами риска ЗНС могут служить ранний возраст, физическое истощение, интеркуррентные заболевания. Частота ЗНС составляет 0,5-1%.

    Атипичные нейролептики

    Эффекты действия клозапина, аланзапина, рисперидона, арипепразола сопровождаются как явлениями нейролепсии, так и значительными изменениями в состоянии эндокринной системы, что вызывает увеличение массы тела, явления булимии, повышение уровня отдельных гормонов (пролактин и др.), очень редко, но могут наблюдаться явления ЗНС. При лечении клозапином имеется риск возникновения эпилептических припадков и агранулоцитоза. Применение сероквеля приводит к сонливости, головной боли, повышению уровня печеночных трансаминаз и увеличению массы тела.

    Антидепрессанты

    Побочное действие этих препаратов проявляется гипотензией, синусовой тахикардией, аритмией, нарушением внутрисердечной проводимости, ряде признаков угнетения функций костного мозга (агранулоцитоз, тромбоцитопения, гемолитическая анемия и др.). К числу других вегетативных симптомов относятся сухость слизистых оболочек, нарушение аккомодации, гипотония кишечника, задержка мочеиспускания. Это чаще всего отмечается при использовании трициклических антидепрессантов. Применение препаратов трициклического ряда сопровождается также повышением аппетита, увеличением массы тела. Препараты — ингибиторы обратного захвата серотона отличаются большей безопасностью, но также могут вызывать головные боли, бессонницу, тревогу, депотенцирующие эффекты. При комбинации этих средств с препаратами трициклического ряда могут наблюдаться явления серотонинового синдрома с повышением температуры тела, признаками интоксикации, нарушениями в сердечнососудистой сфере.

    Транквилизаторы

    Преимущественные побочные эффекты проявляются в основном сонливостью, мышечной слабостью, нарушениями концентрации внимания, замедлением скорости психических реакций. Могут возникать атаксия дизартрия, тремор. Нарушения вегетативной нервной системы проявляются гипотонией, запорами, недержанием мочи, ослаблением либидо. Реже наблюдается нарушение деятельности дыхательного центра с возможной остановкой дыхания. Длительный прием транквилизаторов не рекомендуется из-за развития привыкания к ним.

    Стимуляторы

    Побочные явления проявляются в виде бессонницы, раздражительности, головных болей, признаков психомоторного возбуждения, эйфории. Кроме того, наблюдаются потливость, сухость во рту, тремор, тахикардия, повышение АД. Длительное применение стимуляторов может привести к психической и физической зависимости.

    Соли лития

    Побочные эффекты чаще возникают в начале терапии до установления необходимой концентрации препаратов в плазме крови. Следует придерживаться диеты с исключением продуктов, богатых литием (копченостей, сыров, красного вина). Самым частым побочным эффектом является тремор, в отдельных случаях выражены нарушения деятельности желудочно-кишечного тракта, а также функции щитовидной железы с тенденцией к гипотиреозу. Описаны также различные дерматиты и замедление психомоторных реакций. Некоторые больные отмечают жажду, металлический привкус во рту, что служит признаками возможного развития интоксикации. Терапия литием противопоказана больным с нарушенной функцией почек, а также при наличии гипотиреоза.

    Антиконвульсанты

    Эта группа препаратов вызывает чаще всего явления сонливости, головокружения, атаксии. Иногда наблюдаются тошнота, рвота, запор и диарея. Очень редко при лечении карбамазепином наблюдается выраженная лейкопения. При передозировке карбамазепина отмечаются явления интоксикации, которые могут привести к развитию ступора или комы.

    Шоковая терапия 

    Инсулинкоматозная терапия введена в психиатрию М. Закелем в 1935 году, и с тех пор его методика в основном не претерпела изменений. В настоящее время этот вид терапии применяется, к сожалению, очень редко в силу различных причин (инсулинотерапия требует специального штата обученных сотрудников, большого внимания врачей к состоянию больного после введения инсулина, в процессе ее проведения у больных могут возникать различные осложнения).

    Лечение состоит в ежедневном введении постепенно увеличивающихся доз инсулина (начальная доза 4 ЕД, ежедневно она увеличивается на 4 ЕД до достижения коматозного состояния). Коматозная доза инсулина очень индивидуальна у разных больных, она колеблется в широких пределах (50-120 ЕД). На курс лечения обычно требуется 15-20 коматозных состояний.

    Метод очень эффективен при лечении первых приступов шизофрении, в особенности аффективно-бредовых приступов, так как возникает глубокая и очень длительная ремиссия (до 20-25 лет), что недостижимо при использовании психотропных средств. В настоящее время лечение инсулином проводится с согласия родственников и самого больного (подтверждается письменным заявлением).

    Электросудорожная шоковая терапия (арт-терапия) была предложен в 1938 году итальянским психиатром У. Черлетти и нейрофизиологом Л. Бини Методика осуществляется наложением на виски больного электродов, через которые пропускается ток продолжительностью 0,2-0,4 с при напряжении 100-120 В. У больного развивается судорожный припадок, аналогичный большому судорожному припадку при эпилепсии. Подобные сеансы проводят обычно через день, на курс требуется пять-семь сеансов. Имеется практика проведения ежедневных сеансов ЭСТ. Метод исключительно эффективен при затяжных тяжелых резистентных депрессиях, при кататоническом ступоре, а также при острой гипертоксической шизофрении (фебрильная кататония). В одной из модификаций ЭСТ-сеанс проводят с премедикацией миорелаксантами (дитилин), в таком случае припадок протекает без судорог, но с потерей сознания и остановкой дыхания, так что необходим аппарат для искусственного дыхания. Осложнения возможны в виде длительны задержек дыхания после припадка, вывиха нижней челюсти и переломов, трещин нижних грудных позвонков. Проводится ЭСТ только с письменного согласия больного.


    Примечания:



    6

    Гиппократ. Избранные книги. - М.: Сварог, 1994. - С. 361.



    7

    Гиппократ. Избранные книги. - М.: Сварог, 1994. - С. 495-499.



    69

    Bonhoeffer К. Zur frage der exogenen Psychosen Zeutrbet. fur Nerv, und Psych. Neue Folge. — 1909. - № 20. - S. 21.



    70

    70 Там же, s. 23.



    71

    71 Bonhoeffer К. Allg. med. Centraiblatt. - 1908. - № 45.



    72

    Клиническая психиатрия. Под ред. Г. Груле, В. Майер Гросса. — М.: Медицина, 1967. - С. 276.



    73

    Ясперс К. Общая психопатология: Пер. Л. О. Акопян. — М.: Практика, 1997.



    74

    Шекспир В. Собрание произведений. — Т. IX, с. 30. - СПб: Изд. КЭМ, 1993.



    75

    Корсаков С. С. Психиатрия. — М., 1913. — С. 571.









    Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

    Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.