Онлайн библиотека PLAM.RU




Рис. 1


Рис. 2


Рис. 3


Исходя из обобщения формулы Декарта-Эйлера [12, с. 394] и из аналогии с социально-политическими системами, обобщенное "правило Гиббса" может быть представлено в следующем виде:


N + r – n = 2 (1 – p),


(8)

где p – натуральное число (или ноль), описывающее род "поверхности" и равное числу "дыр" в этой поверхности (числу "дыр" в социально-политической системе). Или, возвращаясь к привычной записи:


N = 2 + n – r – 2p.


(9)

Учитывая, что в стабильном, управляемом социуме N = 2, получим условие стабильности и управляемости в следующей форме:


n = r + 2p.


(10)

Обратим внимание на отличие этой формулы и этой ситуации от предшествующей (3), т.е. от n = r.

Каноническому буржуазному случаю – “обществу потребления” – напомним, отвечает значение r = 3 (богатый, средний и бедный классы). Многопартийной системе со значительным коммунистическим элементом – величина r = 5 (выражение (4)). При наличии в социально-политической системе некоей страны "дыры", т.е. при p = 1, эта система обретает стабильность:


5 = 3 + 2.


(11)

Как ни парадоксально, но наличие влиятельной мафии и масонства в послевоенной Италии обеспечивало социально-политическую устойчивость, управляемость этого общества. Если бы в рассмотренной ситуации нашлась некая всеведущая и всемогущая сила, разом устранившая влиятельные тайные силы Италии и связанные с ними политические круги, то данная страна подверглась бы глубокому социально-политическому кризису и даже потрясениям (8).

Следовало бы, конечно, детальнее раскрыть значение и статус социально-политической "дыры", ее конструктивную роль в функционировании общественного механизма. Но ограничимся здесь лишь замечанием, что в указанном случае в равной степени важны как сам факт наличия тайных организаций, так и актуальное знание общества об их существовании в качестве тайных, периодические скандальные кампании разоблачений. Населению не следовало "забывать" о данных организациях, так же как было нецелесообразно их действительное и полное устранение. Не раз, когда Италия оказывалась в сложной политической обстановке, проводились шумные кампании разоблачений, предпринималось публичное усиление борьбы с мафией. В результате достигалась консолидация общества, и кризис преодолевался. Последние события в Италии требуют отдельной оценки, здесь же обратим внимание на любопытный нюанс.

Сочетание плюралистической политической системы с мощным коммунистическим движением (m = 4, n = 5), с одной стороны, и "общества потребления" (r = 3), с другой, предполагает – как следует из выражений (10), (11) – наличие только одной "дыры" (p = 1). В топологическом плане мы имеем здесь дело с поверхностью именно первого рода. Но в итальянском обществе, по сообщениям прессы, значительную роль играли тайные организации двух весьма разных типов: мафии и масонства. Поскольку обобщенное "правило Гиббса", условие стабильности и управляемости социума, отводит в данном случае место лишь для одной "дыры" (p = 1), постольку либо одна из этих организаций должна быть вытеснена, либо же они должны координировать свои действия, выступая в качестве своего рода "тайного блока". Насколько позволяют судить весьма ограниченные (даже скудные) эмпирические данные (пример ложи П-2), в послевоенной Италии реализовался именно второй вариант. Результат весьма неожиданный, если учесть, что по принципам организации, целям, методам и ментальности масоны и мафия разнятся примерно в той же степени, как нейрохирург и мясник. Но факт, что для влиятельных организаций подобных модификаций было отведено лишь одно структурное место (p = 1), лишь одна "лакуна", объективно вынуждал их к сотрудничеству.

Возвращаясь в выводам из формулы (10), отметим следующее. Ситуация с двумя "дырами" (p = 2), т.е. социально-политическая система с двумя независимыми типами влиятельных тайных организаций, на фоне "общества потребления" (r = 3) предполагает стабильность и управляемость социума при значении n равном семи (n = 7). При этом количество активистских элементов должно быть равно шести: n = 6, см. выражение (2).

Социум с шестью мощными активистскими политическими силами теоретически представлен в работе [19]. Он вероятен, например, если наряду с тремя традиционными типами политических сил (либеральных, консервативных, социал-демократических) на общественной арене зримо выступают не один, а сразу три типа сил "авангардистских": скажем, коммунистических, "неонацистских", “неофундаменталистских". Однако подобный вариант сосуществования не только не реализован до сих пор ни в одной стране, но его возможная реализация в будущем, как представляется, будет происходить в обстановке уже отнюдь не "общества потребления", т.е. при значении r не равном трем: при r большем трех. Поэтому перспектива социума с двумя "дырами" является, на наш взгляд, лишь теоретически абстрактной, но не вполне актуальной. Небезынтересно, может быть, заметить, что при тоталитарных режимах, исходя из формулы (10), категорически исключается существование мафии. Наличие лишь одной организованной и активной политической силы (m = 1) означает n = 2. Присутствие влиятельных тайных сил в общественной системе (даже всего одной "дыры": p = 1) привело бы к значению r = 0, т.е. не только к ликвидации каких бы то ни было социальных различий (эта ситуация описывается величиной r = 1 или один класс, "единый народ"), но и вообще к небытию, "аннигиляции" социума. Не оттого ли при режимах Сталина, Гитлера и Муссолини в кратчайшие сроки было одержана победа над организованной преступностью? Демократические авторы иронизируют: мафия у власти не терпит конкурентов. Но ирония обоюдоостра, и оппоненты парируют: зато демократические вожди порой вынуждены призывать себе в союзники мафию, без чего им не справиться с государственным управлением.

Теперь настала пора высказаться о последних важнейших событиях в Италии. Современные мировые процессы существенно затронули и эту страну. Удар, который перенесли советские, а вместе с ними и европейские, коммунисты, не обошел стороной и ИКП. Данная партия за последние годы не только лишилась своего специфического "авангардистского" характера, вполне присущего ей в эпоху Берлингуэра, но и вовсе была вынуждена переменить название, превратившись в Демократическую партию левых сил. И дело здесь, на наш взгляд, отнюдь не в простой смене декораций, а в преобразованиях значительно более существенных и глубоких. Трансформация ИКП в данном случае выдержана даже в более "оппортунистическом” духе, чем предполагали установки недавнего еврокоммунизма [11]. Отныне на итальянской политической арене по существу исчезла влиятельная "авангардистская" сила, превратившись хотя и в левую, но типологически "традиционную” [33]. Ценности буржуазной демократии, "общества потребления" теперь не подвергаются фундаментальному отрицанию. Бывшие коммунисты утрачивают свой прежний "несистемный" статус, инкорпорируясь в реальную обстановку (в частности, впервые с 1947 г. в кабинет Чампи входили три министра от бывшей ИКП). И это радикальным образом изменяет итальянскую ситуацию.

Если на предыдущей стадии необходимость "дыры" в итальянском обществе диктовалась именно наличием влиятельных коммунистов, потребностью "свести концы с концами" в социально-политическом устройстве, то теперь этот фактор утрачивает прежнее влияние. Италия вступает в зону глубокой "топологической" перестройки, по существу разрывая с предшествующими послевоенными десятилетиями. Перед ней раскрываются перспективы перехода к канонической буржуазной, в целом биполярной структуре (m = 2). В связи с этим весьма симптоматично хронологическое совпадение сразу нескольких процессов.

Во-первых, масштабы нынешнего наступления на мафию, на коррупцию в итальянской политике и бизнесе беспрецедентны и заставляют считать, что на этот раз все "всерьез", что на повестке дня действительная ликвидация так называемой "раковой опухоли". Во-вторых, перемены коснулись и официального политического устройства. В июне 1993 г. был выставлен на референдум и победил вариант замены пропорциональной избирательной системы на мажоритарно-пропорциональную (лишь 25% мандатов приходится на долю пропорциональности). А мажоритарность, как известно, способствует формированию биполярной модели.

В-третьих, в нынешнем политическом скандале в Италии, когда разоблачения в коррупции, связях с мафией коснулись деятелей всех крупных политических партий, относительно "незапятнанной" вышла лишь бывшая ИКП (нынешняя ДПЛС). Этот факт кажется действительно странным на фоне исповедовавшейся морали. Однако можно заметить, что согласно предложенной теоретической модели, мафия приобрела свою исключительную роль в итальянской социально-политической системе хотя и не как противовес, разумеется, коммунистам, но как необходимый структурный компенсатор, позволявший существовать парламентаризму и "обществу потребления” несмотря на значительное влияние коммунистов. Статус ИКП как "несистемной" партии и названная роль мафии в подобном контексте суть явления одного семантического, структурного ряда. Поэтому мы здесь более чем далеки от того, чтобы – вслед за многими итальянцами – как "разочаровываться" в действиях традиционных партий, так и подпадать под "новое очарование” былых коммунистов. Воздерживаясь вообще от каких бы то ни было нравственных оценок, констатируем лишь, что наличие мафии, система коррупции были той ценой, которую платило итальянское общество за демократию и экономические достижения в присутствии ИКП. Обладая ответственным и реалистическим мышлением, власть имущие прежней Италии не могли сознательно или бессознательно не учитывать роль данного фактора. Поэтому указанное частное обстоятельство рассматривается нами лишь в структурном контексте.

В-четвертых, в Италии ныне весьма настоятельно поставлены вопросы о прямых выборах главы правительства, о переходе от парламентской республики к президентской. Если пройдет один из этих вариантов, то Италия, по существу, вплотную приблизится к французскому пути, ведущему в конце концов к биполярной политической модели (а заодно, кстати, и к классической ситуации, описываемой обычным, необобщенным "правилом Гиббса"). Одновременно происходит интенсивная денационализация предприятий, снижение численности бюрократии. Значительность же доли государственной собственности, согласно Хайеку [22], является предпосылкой либо национализма, либо тоталитарности в политической сфере и сопровождалась в Италии (и Франции) влиятельностью коммунистов.

Если характер современных итальянских перемен действительно таков, то речь в данном случае идет о принципиальном, "топологическим" преображении. Исчезновение "дыры" в итальянской социально-политической системе означает изменение ее топологического рода, означает переход к односвязности, т.е. от p = 1 к p = 0. Однако известен математический факт, что не существует непрерывного и взаимнооднозначного отображения столь разных систем друг в друга, т.е. отображения без "разрывов" и "склеек". В хронологическом плане это свидетельствует о неизбежности зоны кризиса, потрясений в процессе трансформации. А в плане синхроническом подобной "пространственной" трансформации могут сопутствовать важные "подвижки" – "разрезы" и новые "склейки” – в политико-территориальном устройстве. В связи с этим нам не представляется случайным нынешнее резкое усиление "территориальных" партий Италии (в частности, Северной лиги), других новых политических группировок, рост центробежных тенденций [9]. Все названное суть совокупность симптомов одного и того же процесса; их хронологическое совпадение не случайно, а является следствием системности осуществляющихся перемен.

Вплоть до последнего времени, по свидетельству аналитиков, нормы "общества потребления" (r = 3) отнюдь не полностью вытеснили из общественной реальности и общественного сознания Италии предшествующую "марксистскую" социальную картину. Самостоятельный и активный пролетариат, крестьянство, буржуазия, класс управленцев (государственных чиновников и менеджеров), интеллектуалы обеспечивали пятичастность социальной структуры (r = 5), согласуясь с влиятельностью ИКП, с политической структурой m = 4, n = 5. Количественный критерий уровня доходов отнюдь не полностью заменял собой предыдущий функциональный, качественный фактор в классообразовании. Оттого в Италии, в частности, интеллектуалы действительно представляли из себя отдельную, самостоятельную социальную группу, не только выполнявшую свою специальную – интеллектуальную, культурную – общественную функцию, но и обладавшую самостоятельным самосознанием, занимавшую свое, отдельное место на социально-политической арене. Интеллигенция в Италии была действительно классом, – повторим мы вслед за Н. Боббио [5].

Стандарты биполярности (m = 2, n = 3), "общества потребления" (r = 3) подразумевают в конце концов "изживание" предшествующей социальной картины. Наступление качественно недифференцированного среднего класса ломает прежние социальные перегородки; и для интеллигенции как отдельной, самостоятельной социальной группы уже не остается структурного места в общественной жизни. Вслед за этим осуществляется и "растворение" специфической самоидентификации интеллигенции, ее социально-психологического самоопределения. Если действительно в целом таков смысл осуществляющихся в Италии социально-политических перемен, то нельзя не выразить сожаления по поводу утраты ментального "первородства" интеллигенции, по поводу "растворения" ее ограненных форм и твердого позвоночника в составе "амебообразного" среднего класса. Здесь небезосновательно, вероятно, и опасение за судьбу точной, пронзительной, некомплиментарной итальянской политической мысли (независимой политической мысли интеллигенции), обладавшей до сих пор таким особенным шармом и представленной такими именами, как Кроче, Гобетти, Грамши, Боббио и др. Вследствие подобного рода "американизации" (m=2, n=3, r=3) интеллектуальную самобытность подстерегают проблемы.

Попробуем подытожить сказанное. Если послевоенные Италия и Франция в одном плане, в одном аспекте своего бытия – соответствующем биполярности каждого из ранее названных "ярусов", соответствующем представлению m = 2 x 2 – существовали как процветающие буржуазно-демократические государства американского типа (m = 2, n = 3), опиравшиеся на благополучие "общества потребления" (r = 3) и успешно строившие это благополучие, то параллельно в этих странах протекала и вполне другая, "вторая" жизнь, отвечавшая весьма отличной логике, иным онтологическим и жизненным началам. На этом "втором" (по счету, но, может, не по значению) плане выступали совсем другие реальности, обретали плоть другие "духи истории". Если структурно-политическое описание подобного "другого" плана внешне просто (m = 4), то за ним стоят принципиальные – фундаментальные, экзистенциальные – противоречия, если не сказать драмы. Здесь по необходимости призывалось и самоотрицание собственного общественного бытия (m = -1), и неотъемлемое беспокойство, сопутствующее всяким неразрешимым общественным конфликтам (n не равно r), инфернальные страхи и даже элементы некоей неосуществимой утопической мечты, согласующиеся с присутствием коммунистов – "авангардистов" на политической сцене. В отличие от простых арифметических правил, 2 x 2 не вполне здесь равно 4. Необходимость отказываться от себя, "наступать на горло собственной песне", иногда предавать дорогое и близкое и несмотря на это (а, может, благодаря) все-таки мечтать, обусловливало латентную трагичность послевоенной Европы (не только Франции и Италии). По уровню коллективной тревоги, по своей специфической ментальной окраске, по мучительной – "расщепленной" – тонкости общественного бытия и сознания континентальные европейцы никогда особо не походили на жителей Северной Америки. И к причинам того относятся не только слишком живая до поры память о двух мировых катаклизмах, в эпицентре которых побывала Европа, не только географическая "зажатость" между двумя вооруженными до зубов сверхдержавами и вероятная перспектива стать главным театром третьего, "последнего" катаклизма. Особенности социально-политической, идеологической – и шире: коллективно-человеческой, – природы послевоенных Франции и Италии позволяют заглянуть в горнило исторических коллизий и драм.


2.

Во второй части статьи имеет смысл затронуть еще один комплекс вопросов, непосредственно относящихся к ближайшим перспективам партийных систем стран Европы и других континентов, а также касающихся новых геополитических тенденций.

Изучая структуру живого вещества, Луи Пастер открыл такое его свойство как дисимметрия, т.е. дополнительная, углубленная асимметрия. В. И. Вернадский считал это свойство фундаментальным признаком пространственного строения живого вещества [21, с.91] и связывал его с необратимостью времени. "Дисимметрический характер жизненного материала обусловливает вечное ‘падение’, ‘дление’ времени. Этот термин Бергсона Вернадский расширяет на всякую жизнь…" [21, с.94]. Наличие существенной связи пространственной дисимметрии с необратимостью времени подчеркивал в одном из своих последних писем с Соловков и П. Флоренский [21, с.93-94]. В термодинамическом плане дисимметрия суть неравновесность. Любая частица живого как бы поднята на некую высоту, с которой под воздействием энтропии непрерывно "падает", производя в своем движении внешнюю работу. Принцип устойчивого неравновесия Эрвина Бауэра фиксирует аналог дисимметрии и гласит: "Все и только живые системы никогда не бывают в равновесии и исполняют за счет своей свободной энергии постоянно работу против равновесия, требуемого законами физики и химии при существующих внешних условиях". Бауэр показал, что "вся энергия организма идет не на внешнюю работу, а на поддержание неравновесности, работа же совершается спонтанно” [4, с.92] (курсив наш. – В.Л., А.С.). Системы с подобными свойствами исследует в своих работах и И.Пригожин [13].

Черты существенной асимметричности присущи не только биологическим, но и социально-политическим системам. Наряду с равновесной, рацемической составляющей политические структуры обладают признаками неравновесности, дисимметрии. Даже в странах с канонической биполярной (m = 2) и, следовательно, в принципе симметричной политической структурой в большинстве исторических моментов наблюдается эмпирическое преобладание одной политической стороны над другой. Целому же ряду других стран присуще наличие не только переменного, но и постоянного ингредиента асимметрии в их политическом строении. Нет нужды специально доказывать принципиальную асимметрию однопартийных режимов (r = 1), отвечавшим на протяжении десятилетий коммунистическим государствам или таким странам, как Южная Корея, Тайвань, Сингапур, колониальный Гонконг. Для "полуторапартийной" системы Японии, существовавшей вплоть до августа 1993 г., было характерно постоянное преобладание правящей либерально-демократической партии над всеми оппозиционными вместе взятыми, включая основную из них – социалистическую (это выражалось в непреходящем электоральном перевесе ЛДП, в распределении мест в парламенте, в партийной принадлежности фигуры премьер-министра). В послевоенный период дисимметричны и политические структуры ведущих стран континентальной Европы.

Так, политическая система Италии, начиная с 1947 г., была “двукратно несимметричной", что проявлялось, во-первых, в постоянном превосходстве партий коалиции над ИКП и, во-вторых, в доминировании христианских демократов внутри правящего блока [9], [23]. Наличие устойчивого антикоммунистического блока и распределение мест в правительствах исключительно среди его сторонников было актуально и для Франции [2]. В скобках заметим, что в присутствии мощных коммунистических сил любая политическая система дисимметрична: даже в случае демократических, многопартийных режимов коммунисты по своей организации, целям, морали качественно отличаются от традиционных политических партий (см. вышеупомянутый "авангардистский" характер данного движения) [18].

Дисимметричность порой принимает и весьма тонкие, "изощрённые" формы. Так, в послевоенной ФРГ, наряду с политической биполярностью и отсутствием значительных "авангардистских" сил на внутренней политической арене, мы замечаем такой специфический перманентный процесс, как денацификация. Т.е., несмотря на отсутствие реальных и весомых национал-социалистических сил, непрестанная борьба с тенью прошлого приводила к своеобразному блокированию основных участников политического процесса на антифашистской основе. Кроме того, для политического поведения и общественного сознания ФРГ был существенен и такой фактор, как существование ГДР, конкурирующий диалог с которой обладал важным социально-психологическим и внутренне-политическим значением. Перманентная денацификация и наличие ГДР, таким образом, создавали конструктивные предпосылки "двойной" политической дисимметрии ФРГ на протяжении нескольких десятилетий.

Если биологическую дисимметрию исследователи связывают с необратимостью времени, то дисимметрия социально-политическая, по-видимому, аналогично, имеет непосредственное отношение к необратимому поступательному движению социума. Потенциал модернизации, заключенный в тех или иных политических системах, явно зависит от их структурной асимметрии. При этом мы выделяем страны с циклической, переменной асимметрией, наиболее яркими представителями которых являются англосаксонские, "талассократические" США и Британия. В результате каждого избирательного цикла на политическом верху оказывается наиболее весомая, влиятельная в тот момент политическая сила. Если возвратиться к сравнению необратимого времени с "вечным падением", а поступательного прогресса, модернизации – с непрестанным движением, то в данном случае каждый избирательный цикл ставит на верх "политического колеса" наиболее весомую партию, тем самым создавая предпосылки движения – движения общества в целом, возглавляемого указанной партией. Биполярная политическая система в совокупности с институтом свободных выборов демонстрирует пример простейшего и в своем роде совершенного двигателя и движителя, способствующего непрерывному прогрессу страны. В то же время здесь предусмотрен и механизм противовеса, предохраняющий общественную систему от политической узурпации, чрезмерной неравновесности и обеспечивающий циклическую возобновляемость вышеупомянутого потенциала модернизации. Вместе с уменьшением противовеса "политическое колесо", названные "двигатель и движитель" в течение ограниченного исторического периода способны сообщать более интенсивное продвижение, однако рано или поздно неизбежно достижение низшей ("мертвой") точки, истощение потенциала этого продвижения.

С этой точки зрения любопытно, что наиболее впечатляющих успехов – так называемого "экономического чуда" – добивались в послевоенный период именно те страны, для которых было характерно наличие постоянного ингредиента асимметрии: Япония, Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Гонконг в азиатско-тихоокеанском регионе, ФРГ и Италия в Европе. Тоталитарная (политически, разумеется, асимметричная) система в СССР вплоть до конца пятцдесятых – начала шестидесятых годов демонстрировала очевидный динамизм, добившись значительных результатов в индустриализации и модернизации экономики, которые вывели страну на второе место в мире по объему ВНП. В период войны, несмотря на неблагоприятные условия, был в сверхсжатые сроки осуществлен перевод экономики на военные рельсы. Но, по-видимому, не менее типично, что спустя приблизительно 40 лет названные страны по разным видимым поводам либо вступают в период коренных политических преобразований, либо переживают состояние экономического застоя. Срыв экономической реформы середины шестидесятых годов в Советском Союзе, пропуск целых стадий структурных экономических преобразований, важнейших технологических революций исследователи однозначно объясняют косностью однопартийной политической системы страны, истощением ее потенциала модернизации. Постоянный ингредиент политической дисимметрии оказывается способным обеспечить ускоренное развитие на протяжении лишь ограниченного срока, в отличие от дисимметрии живого, обусловливающей необратимость времени на существенно более протяженных отрезках.

Примерно синхронно значительные политические перемены коснулись сейчас целого ряда стран. Помимо глобальных геополитических факторов, обратим здесь внимание на изменение характера региональных дисимметрий. Так, в Италии и во Франции коммунисты в значительной мере лишились своих специфических "авангардистских" признаков и переживают существенные внутренние трудности. Применительно к ФРГ можно констатировать, с одной стороны, окончательное завершение процесса денацификации, подтвержденное признанием этого факта со стороны мирового сообщества, и, с другой, акт присоединения ГДР. "Полуторапартийная" система Японии неожиданно прервалась, разрешившись победой оппозиционной коалиции. (При этом политические перемены в Японии, возможно, наиболее парадоксальны. Во-первых, удивителен сам факт перемен на фоне устойчивых выдающихся достижений этой страны. Во-вторых, в результате выборов, приведших оппозицию к победе, укрепились именно те самые – консервативные – тенденции, которые всегда отстаивала ЛДП. Это, возможно, лишний раз заставляет задуматься: не обусловлено ли исчезновение постоянной политической дисимметрии в национальных государствах более глубокими, типологически более общими причинами, чем конкретная неудовлетворительность положения в самих этих государствах). Еще раньше Южная Корея прервала автократический путь и вступила в зону политических преобразований. В канун передачи Гонконга Китаю осуществляется демократизация этой колонии, а в Сингапуре впервые за 38 лет зашла речь об альтернативности при выборах президента. Процессы демократизации обрели активность и на Тайване. Наиболее же яркими примерами нарушения прежней асимметрии являются, конечно, революционные перемены в бывшем СССР и странах восточного блока. Нас здесь, однако, интересуют прежде всего процессы в Западной Европе.

Исчезновение постоянного ингредиента дисимметрий в политических системах в аксиологическом плане амбивалентно. Если к положительным моментам в европейском контексте с определенной долей условности относят завершение денацификации и объединение Германии, определенную "декоммунизацию” Франции, “декоммунизацию" и ликвидацию особой роли мафии в политической и экономической системе Италии, то неизбежно встает вопрос и о моментах отрицательных. Речь здесь идет не столько о том, что политические системы основных стран континентальной Европы скачкообразно приближаются по своему типу к биполярности американского вида и связанной с ней "коммерциализацией" социума (деления общества на богатый, средний и бедный классы, r = 3), что эти страны тем самым как бы лишаются самобытности своего социального и политического устройства.

Обратим внимание на другой аспект. Несмотря на "коммерциализацию", "экономизацию" общественного сознания, вероятно, неизбежно возникнут проблемы именно в экономическом развитии. Истощение потенциала модернизации, обязанного постоянной дисимметрии политического строения, затрудняет возможность очередных экономических прорывов, в которых страны ЕС нуждаются для успешной конкуренции с североамериканским и азиатско-тихоокеанским блоками. Новое политическое строение стран континентальной Европы едва ли не исключает вероятность нового "экономического чуда", источником которого была бы политическая организация каждого из национальных государств. Национальное государство, политическая организация национальных обществ перестает быть источником ускоренной экономической модернизации, и в связи с этим приходится обратить внимание на потенциал новых политических и экономических общностей, а именно блоков – Европейского, Североамериканского, Азиатско-Тихоокеанского, Евразийского (m = 4, n = 5 в мировом сообществе, см.: [19], а также Приложение в конце данной статьи).

Выдающиеся достижения социумов с постоянным ингредиентом дисимметрии в их политической (и, следовательно, идеологической) структуре имеют, похоже, определенные предпосылки и в области общественной психологии. Насколько позволяет судить эмпирический материал, постоянная политическая дисимметрия в каждой из стран сопровождается феноменами массовых фобий: будь то страх перед вполне вероятным наступлением коммунистической диктатуры во Франции и Италии, перед материализацией нацистских или милитаристских теней прошлого в послевоенных Германии и Японии, очевидной для масс угрозой со стороны коварных внутренних врагов в сталинском СССР или страх перед кровожадной мафией в той же Италии. Внутренние опасности подкрепляются внешними, особенно в случаях расколотых стран: двух Германий, двух Корей, трех Китаев (КНР, Тайвань, Гонконг). Жизнь в условиях постоянного стресса мобилизует резервные возможности не только индивидуального, но и общественного организма. Активизации скрытых резервов способствует также наличие постоянной целеустремленности, даже если соответствующая цель главным образом отрицательна и заключается в том, чтобы защититься от жестоких опасностей. Исчезновение постоянной дисимметрии в данном случае означает более спокойную, психологически более комфортную жизнь. Общественное сознание покидают могущественные враги, но вместе с тем теряется и ряд мощных стимулов активной индивидуальной и, главное, коллективной деятельности. "Нет вызова – нет развития", – можно повторить вслед за Тойнби. Раскомплексованность нередко приводит к ущербу для производящих интеллектуальных способностей, в данное случае для творческого духа целых наций и стран. То, что раньше пугало и спасало, начинает вызывать в основном разочарование и скуку. Так или иначе, утрата постоянного ингредиента дисимметрии в политическом строении национальных государств вызывает целый комплекс проблем, неизбежно сопровождающих всякую сложную перестройку в политике и психологии масс. Поиск новых интересов и стимулов согласованной коллективной деятельности относится здесь отнюдь не к последнему ряду задач.

Почему все-таки иссякает потенциал модернизации политических структур с постоянным ингредиентом дисимметрии? Данный потенциал был бы практически неистощим, если бы опирался на более глубокий и прочный фундамент: в конечном счете на коренную дисимметрию человека, живого вообще (что станет возможным лишь в так называемых "органических" обществах). В данном же случае мы имеем дело, по-видимому, с не вполне глубокими основами, на которых зиждется общество и которые оттого и подвергаются эрозии, размыванию со стороны современного исторического процесса. Однако вернемся на более твердую структурную почву (9).

Рассмотрим регионально-политическую структуру ЕС. В его составе из остальных европейских стран очевидно выделяются четыре члена "большой семерки", обладающие наибольшим объемом ВВП и политическим влиянием в мире: ФРГ, Франция, Италия, Великобритания (m = 4), – а с учетом остальных членов сообщества n = 5. В рамках СНГ, или Евразии, параллельно складывается подобная регионально-политическая структура: Россия, Украина, Белоруссия, Казахстан (m = 4) плюс "остальные" (n = 5). Повторив ранее высказанный тезис, что на каждой исторической стадии в мировом сообществе определенные преимущества приобретают те страны и блоки, внутреннее политическое строение которых гомологично мировому [19], мы предполагаем, что ЕС в целом будет находиться в стратегически достаточно выгодном положении (что пока что трудно предположить для такой неустойчивой структуры как СНГ). Подобное стратегическое преимущество в немалой степени обязано наличию постоянного ингредиента дисимметрии в политической организации блока.

Так, в числе четырех ведущих стран ЕС одна из этих стран, а именно Великобритания, стоит несколько особняком по отношению к континентальным ФРГ, Франции, Италии. "Талассократичность" Великобритании, ее "амфифильный" (европейский, но и проамериканский, "атлантический") характер обусловливает качественную неоднородность ядра ЕС, которую можно изобразить схемой: ФРГ, Франция, Италия | Великобритания. В скобках заметим, что Евразии, аналогично, отвечает схема: Россия, Украина, Белоруссия | Казахстан (10). Четырехчастная структура применительно к основным составным элементам блоков (m = 4) и, соответственно, пятичастная применительно к каждому блоку в целом (n = 5) обусловливает наличие постоянного ингредиента дисимметрии, а вместе с ним и обладание дополнительным потенциалом модернизации. Поэтому перспективное экономическое и политическое будущее Европы видится действительно лишь в рамках ее объединения, тогда как каждое из национальных государств в отдельности, их политическое устройство как бы покидает тот движущий, творческий "дух", который ответствен за добавочный динамизм развития и успешную конкуренцию в мире.

Поскольку блоковая структура Европы на стадии m = 4, n = 5 асимметрична, постольку высокий эффект регуляции здесь вероятен и без обращения к экстраординарным мерам. Несмотря на сход с арены западной континентальной Европы крупных "авангардистских" политических движений (коммунистов Италии и Франции) и движений ''антиавангардистских" (антинацистская и антикоммунистическая направленность ведущих партий ФРГ), способных к реализации чрезвычайных мер, эффект регуляции в рамках ЕС может быть не менее значительным, чем в случае принятия подобных мер. Несмотря на исчезновение постоянных ингредиентов дисимметрии в политической организации национальных обществ (11), мобилизуется новая – надгосударственная, блоковая – асимметрия, а вместе с нею и присущий ей потенциал модернизации.

В заключение можно отметить, что постоянный ингредиент дисимметрии присутствовал в послевоенный период в политическом устройстве и мирового сообщества в целом. Послевоенной эпохе отвечало наличие двух основных активистских сил: капиталистического Запада и коммунистического Востока (m = 2), а с учетом третьего, неактивистского блока, организационно оформленного в Движении неприсоединения, n = 3. Наряду с военно-стратегическим паритетом между двумя сверхдержавами, между двумя главными активистскими блоками, наряду с определенным идеологическим равновесием, мы наблюдали также и очевидную несимметричность, поскольку Запад превосходил Восток по экономическому весу и политическому влиянию. Вслед за постоянной асимметрией в данном случае мы говорим и о потенциале модернизации мирового сообщества в целом. Существование положительного потенциала было обязано в значительной мере тому, что наверху "политического колеса" неизбывно пребывал именно наиболее весомый элемент, который вдобавок и сам по себе являлся источником в целом более динамичных технологических и социальных начал. Ныне послевоенный порядок подвергается значительной трансформации. Какими при этом представляются перспективы мирового сообщества?

Если на промежуточной, существенно нестабильной стадии, отвечающей всякому переходу от одной зоны устойчивости к другой, всякой глобальной структурной трансформации, мы наблюдаем единоличное лидерство США, то вместе с тем мы констатируем и явную асимметрию данного состояния. Асимметрия в мировом политическом устройстве подобного типа – столь резкая, без надлежащих сдерживающих механизмов и противовесов – весьма ускоряет движение, но при этом сопровождается такой степенью угрожающей нестабильности во многих регионах планеты, что навряд ли стратегически терпима со стороны большинства членов мирового сообщества. Поэтому в данном случае мы говорим лишь о существенно переходном процессе, отвечающем ограниченному историческому отрезку. Анализ ближайших перспектив [19] позволяет констатировать наступление значительно более устойчивой и более длительной стадии, которой отвечает формирование на мировой политической и экономической арене четырех основных активистских, соизмеримых по своему весу и влиянию блоков: Европейского, Североамериканского, Азиатско-тихоокеанского и Евразийского (m = 4), – а с учетом остальных блоков и стран n = 5. Каковы динамические параметры этого периода, как обстоит здесь дело с развитием? Со ссылкой на предшествующую публикацию [19], мы отмечаем качественную неоднородность основной активистской четверки. Североамериканскому, Азиатско-Тихоокеанскому, Европейскому блокам отвечает социально-политическая ориентация традиционного типа, в определенной мере аналогичная принятому делению традиционных политических сил на либералов, консерваторов и социал-демократов. Четвертый, Евразийский, блок в этом плане существенно отличается от остальных, стоит как бы особняком, поскольку ему присуще наличие весомой коммунистической компоненты в общественном сознании и конкретном внутреннеполитическом раскладе. Постоянная дисимметрия в ядре нового мирового устройства может быть изображена с помощью схемы: Северная Америка, Западная Европа, Азиатско-Тихоокеанский регион | Евразия. Т.е. и в данном масштабе воспроизводится членение подобного же типа, как в вышеупомянутых блоковых ситуациях: ядро ЕС (три континентальных страны и Британия), ядро Евразии (три славянских государства и Казахстан) (12). Потенциал ускоренного развития, обязанный постоянному ингредиенту структурной дисимметрии, таким образом, присущ мировому сообществу и на данной исторической стадии. Вероятно, указанный потенциал, в свою очередь, будет вновь исчерпан спустя приблизительно 40 лет после своего утверждения. Осуществится накопление энтропии, негативных последствий, и на смену снова придет очередная эпоха, геополитическая структура которой также отличается наличием постоянного ингредиента дисимметрии (хотя и другого характера). Этот вопрос, однако, уже выходит за рамки настоящей статьи. Наша работа, разумеется, наделена признаками промежуточного исследования. Вероятно, не всем высказанным здесь тезисам отвечает равная степень убедительности. В процессе изложения одних из них приходилось опираться на разработанные, но еще не опубликованные материалы, другие же сами по себе обладают статусом лишь более или менее вероятных гипотез. Поэтому должное освещение комплекса поднятых здесь вопросов нуждается как в последующих публикациях, так и в продолжении надлежащих исследований.

ПРИЛОЖЕНИЕ (список обозначений)

m – число основных активистских политических групп в общественной системе (партий или блоков партий в региональной общественной системе; активистских геополитических блоков на мировой арене),

n – общее число основных политических групп в общественной системе (включая "индифферентную" политическую группу в региональной общественной системе, "неприсоединившийся мир" в глобальной системе),

r – число основных социальных групп (классов) в общественной системе,

N – число степеней свободы общественной системы в целом, т.е. количество ее свободно изменяемых параметров,

p – род социально-политической системы; число, указывающее количество "дыр" в этой системе.

СНОСКИ

1. Статья написана совместно с В.П. Любиным. Опубл. в: Партии и партийные системы современной Европы. Проблемно-тематический сборник. М. ИНИОН РАН. 1994. С. 24 – 51.

2. Вывод указанной формулы был сделан в книге А. Степанова «ХХ и ХХI века глазами структурной политологии» (1990), его формальная часть – см. А.Степанов «Углы структурной политологии». – Лабиринт/Эксцентр. №3. 1991. Екатеринбург. С. 5 – 24. Вообще-то, все очень просто. Пусть некоторая саморегулирующаяся, относительно замкнутая система (в частности и социально-политическая, т.е. массовый социум) разделена по двум основным конструктивным признакам – например социальному (классовому) и политическому (партийно-идеологическая ориентация). Каждый элемент системы, соответственно, описывается в рамках двойственной принадлежности – классовой и партийной: к примеру, я рабочий и сторонник коммунистической партии. Как связаны между собой количество основных классов, с одной стороны, и количество ведущих политических групп, с другой?

Из условия «замкнутости» (саморегулируемости) системы, собственно, и вытекает приведенное соотношение. Оно имеет простейшую «топологическую», или комбинаторную, природу. Поскольку исторически данное соотношение было выведено в естественных науках (рассматривались термодинамические системы, состоящие из некоторого количества химических составляющих, которые, в свою очередь, могли пребывать в различном фазовом состоянии, например, твердом, жидком, газообразном) , постольку мы посчитали справедливым сохранить за ним традиционное название: «правило Гиббса». Хотя ничего исключительно «физического», повторяю, в данном соотношении нет, оно основано на простейшем факте смежности («состыкованности») различных структурных ячеек в системе: будь то ячейки, отвечающие неким химическим компонентам и их фазовым состояниям (собственно правило Гиббса), или же ячейки, соответствующие разным социальным классам и политическим группам. Подробности, к сожалению, потребовали бы слишком много времени.

3. Также всего две и так называемые "народные" партии, т.е. с достаточно обширным электоратом, репрезентативным относительно социального среза немецкого общества: ХДС и СДПГ.

4. Понимая, что социальная структура современного западного общества гораздо сложнее, авторы прибегают к сознательному упрощению, сводя ее к трем крупным и главным, на их взгляд, компонентам. (О социальном строения нынешнего социума, см., например, у Р.Дарендорфа: 16, с.314-317).

5. Общая характеристика политической направленности составляющих компонентов партийных систем дана в работе В.П.Любина "Политические партии на Западе и в России: возможно ли сопоставление понятий?", опубликованной в предшествующем выпуске данной серии (ранее более полный вариант статьи опубликован в Италии). Наиболее устойчивые формы левого направления представлены на европейской арене умеренным крылом левых, т.е. в основном социалистическими и социал-демократическими движениями. Например, распределение вышеупомянутых партий в ФРГ по типам таково: позиции ХДС, ХСС и “Республиканцев" соответствует более или менее правому консерватизму, СвДП наиболее последовательно представляет либерализм, а ПДС, СДПГ и "Зеленые" тяготеют к левизне. В Италии типологически консервативная тенденция отстаивалась христианскими демократами и ИСД (ныне: Национальный альянс), либеральная – либералами и республиканцами, а умеренно левая – социалистами (см.: [29]).

6. В Италии все же представители ИКП, начиная с послевоенного Учредительного собрания, нередко занимали видные места. В том числе пост спикера Палаты депутатов – от У.Террачини до Л.Йотги и Дж-Наполитано – занимали коммунисты, тем самым как бы принимая на себя некоторую долю ответственности за осуществление в стране государственной власти. Сказанное, впрочем, не отменяет фактов, что коммунисты, со своей стороны, подвергали радикальной критике сами основы политической системы Италии, а их противники прикладывали все усилия, чтобы "изолировать" и "нейтрализовать" коммунистов.

7. Доказательство этого вынесено за рамки настоящей статьи. (Читатель же интернет-версии может справиться с разделом 1.4 книги «Число и культура…» – см. выражения (7), (8). Единственная сложность – несколько различные системы обозначений: обозначению m в настоящей статье [и в данном контексте] соответствует M в книге.)

8. Подобного рода потрясения происходили и продолжают происходить в итальянском социуме в начале 90-х годов после резкого качественного прорыва в борьбе с коррумпированными элементами общества, наводнявшими его верхи. Сама политическая система страны подверглась существенной ломке и перестройке, было объявлено о переходе от I ко II республике.

9. Не только собственно постоянный ингредиент дисимметрии, но даже в принципе переменный способен демонстрировать определенные признаки постоянства. 12-летнее пребывание у власти президентов-республиканцев в США (правда, при демократическом большинстве в Конгрессе); 15-летнее преобладание консерваторов и соответственная партийная принадлежность премьер-министра в Великобритании; 12 лет превосходства блока ХДС/ ХСС/СвДП в ФРГ – отнюдь не исчерпывающий список примеров. При этом рейтинг правительств и возглавляющих их партий нередко резко падает к середине срока правления, становясь заметно меньше критической половины, поскольку руководство прибегает к непопулярным мерам. Однако к очередным выборам этот рейтинг вновь возрастает, свидетельствуя, что за период полномочий правительства "политическое колесо" совершило не пол-оборота, а целый оборот.

Старые порядки и старые лидеры в конце концов надоедают – этот массовопсихологический фактор характерен для многих стран, обусловливая истощение общественно-политического потенциала, необходимость последующего обновления. Любопытно, что процесс политических реформ в ряде государств с убывающей постоянной асимметрией протекает при этом под знаком "нравственного очищения": как, например, в Японии, Италии, Южной Корее или – в начале "перестройки" – в СССР.

10. В отличие от европейского, в формирующемся евразийском блоке структура m = 4, n = 5 отвечает не только регионально-политическому, но и партийно-политическому устройству: либералы, консерваторы, социал-демократы, коммунисты (m = 4) плюс "индифферентная" группа (n = 5).

11. Биполярная партийно-политическая модель значительно укрепляет свои позиции, как мы знаем, в Европе и Азиатско-тихоокеанском регионе. Из ведущих геополитических блоков на ближайшей стабильной исторической стадии (m = 4, n=5 в мировом сообществе) лишь в Евразии подобная перспектива, как минимум, проблематична [19].

12. Такая структура может быть записана в форме 1, 2, 3 | 4. Образование СССР в 1922 г., осуществленное под руководством коммунистической, т.е. типологически "четвертой" партии, представляло собой также объединение четырех республик, три из которых: РСФСР, УССР, БССР сходны по этническим, конфессиональным и историческим признакам, а четвертая – ЗСФСР занимала особое, отличительное положение.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Андерсон П. Размышления о западном марксизме: На путях исторического материализма. – М., 1991. – 267 с.

Арзаканян М.Ц. Де Голль и голлисты на пути к власти. – М., 1990.- 240с.

Арон Р. Этапы развития социологической мысли. – М.,1993. – 607 с.

Бауэр Э. Теоретическая биология. М. – Л., 1935. – 206 с.

Боббио Н. Интеллектуалы и власть // Вопр. философии. – М., 1992. – №8. – С.96-120.

Бунин И.М. Социалисты и общественно-политическая борьба во Франции в 80-е годы. – М., 1989. – 215 с.

Бурдье П. Социология политики. – М., 1993. – 334 с.

Бурлацкий Ф.М., Галкин А.А. Современный Левиафан. – М., 1985. – 384 с.

Лисовский Ю.П., Любин В.П. Политическая культура Италии. – В кн.: Политическая культура современности. – М., Фонд "Культурная инициатива", 1994. В печати.

Любин В.П. Общественно-политические взгляды Норберто Боббио. – М., 1991. – 78 с.

Любин В.П. Последняя вспышка "коммунизма" на Западе: еврокоммунизм и его идеи. – М., 1993 (рукопись, 85 с.).

Мантуров О.В. и др. Толковый словарь математических терминов. – М., 1965. – 539 с.

Пригожин И. Философия нестабильности // Вопр. философии. – М., 1991. – №6. – С.46-52.

Салмин А.М. Промышленные рабочие во Франции: К изучению сдвигов в политическом поведении. – М., 1984. – 286с.

Смирнов В.П. Новейшая история Франции. – М., 1979. – 376с.

Современная буржуазная политическая наука: проблемы государства и демократии. – М., 1982. – 335 с.

Социал-реформизм и трудящиеся. – М., 1986. – 400 с.

Степанов А.И. "Прекрасная политика" // Логос: С.-Петербургские чтения по философии культуры. – СПб., 1992. – Кн. 2. – С.89-103. – см. здесь.

Степанов А.И. Структурная политология о Евразии и мировом сообществе // Политическая наука в России (история, современность, модели будущего) – М.:ИНИОН, 1994. – С.7-38.

Он же. Углы структурной политологии // Лабиринт / Эксцентр. – Екатеринбург, 1993. – №3. – С.5-24.

Туровский М.Б. , Туровская С.В. Концепция В.И.Вернадского и перспективы эволюционной теории // Вопр. философии. – М., 1993. – №6. – С.88-104.

Хайек Ф. Дорога к рабству // Там же. – 1990. – №10. – С.113-151; №11. – С.123-165; №12. – С.103-149.

Холодковский К.Г. Италия: Массы и политика. – М., 1989.- 256 с.

Чернега В.Н. Политическая борьба во Франции и эволюция голлистской партии в 60-70-е годы XX в. – М., 1984. – 237с.

AlthusserL. Ce qui ne peut plus durer le parti communiste – P., 1978. -125p.

Baurlein H. Der Eurokommunismus – ein abgoschlossenes Kapitel // Europa-Arch. – Bonn, 1992. – №22 – S.653-663.

Bobbio N. Il futuro della democrazia. – Torino, 1984. – XIII, 170 p.

Kellmann K. Die Kommunistischen Parteien in Westeuropa: Entwicklung zur Sozialdemokratie oder Sekte? – Stuutgart, 1988.- 284 S.

Ljubin V. I partiti politici in Occidente e in Russia: e possible un confronto? // CIRSS, – 1993. – №2. – P. 5-16.

Eurokommunismus/ Timmermann H. (Hrsg.) – Frankfurt a. Main, 1978. – 204 S.

Die Kommunistischen Parteien Suedeuropas/ Timmermann H. (Hrsg.) – Baden Baden, 1979. – 600 S.

Timmermann H. Wohin marschiert die Linke in Europa: Demokratische Sozialisten, Eurokommunisten und der Wesren, – Freiburg, 1979. – 128 S.

Timmermann H. Zur Metamorphose des PCI: ein sozialdemokratischen Standpunkt. – Koeln, 1990. – 7 S.

Urban J.B. Moscow and the Italian Communist Party: From Togliatti to Berlinguer. – Ithaka; L., 1986. – 370 p.

Urban J.B. Moscow and the Global Left in the Gorbachev Era. – Ithaka; L.,1992. – 204p.

Vogt H. Eurokommunismus: Ein Reader. – B., 1978. – 224 S.

Территориально-политическое строение новейшей Европы / 1 /

Европа еще не сказала последнего слова насчет своей архитектуры на новом этапе. Демонтаж политического фронта между Западом и Востоком в этой части света вызвал перегруппировку, объединение и распад государств. Не могло не претерпеть изменений и начатое ранее строительство Евросоюза. Завершение исторического перехода потребует до нескольких десятилетий. Мы не ставим цели предвосхитить строение ЕС как организации, займемся вопросом о структуре Европы как политического, экономического, культурного целого, в рамках которого существуют другие национально-культурные, политико-экономические целостности.


1.

Начнем с Восточной Европы. Польша, Чехия, Венгрия – тройка стран, вплоть до 1989 г. принадлежавших по уровню жизни к форпосту социалистического лагеря, теперь же возглавивших движение в направлении к НАТО, ЕС. В журналистике и политологии за Польшей, Чехословакией, Венгрией было закреплено название «Вышеградской тройки», используем его как отправное. Пребывая в промежуточной зоне между Западной Европой и Россией, эти государства испытали влияние обеих сторон. До 1918 г. Венгрия, Чехословакия, часть Польши входят в состав Австро-Венгерской империи и по окончании I мировой войны синхронно обретают независимость. По итогам II мировой войны установлены коммунистические режимы. 1989 г. – дружное участие в распаде социалистического лагеря, демократические революции.

Важное уточнение: после референдума 1993 г. Чехословакия разделяется на два государства, и отныне о Вышеградской группе говорят как о четверке, а не тройке. Словакия, как и Чехия, до 1989 г. – часть социалистического лагеря, а до 1918 г. – Австро-Венгерской империи. Традиционны ее связи и с Венгрией: 10% населения Словакии – этнические венгры. Приведем краткий перечень доминант, отвечающих региональному ансамблю в целом / 2 /.

Географическая компактность. Исповедуемый большинством населения католицизм. Формирующее влияние Австрийской империи и одновременный выход из нее. В промежутке между мировыми войнами – националистические правительства, роль «санитарного кордона» вокруг Советской России. II мировая война – оккупация или подчинение фашистской Германией, затем полвека коммунистических режимов, принадлежность советскому блоку. 1989 г. – освобождение от тоталитаризма. Нынешний экономический статус – среднеразвитые индустриальные страны («полупериферия» современной мир-экономики). Общность географического положения и исторических судеб обусловливает двойственный «западно-восточный» национальный характер; гордость малых, испытавших покушения на свою идентичность наций (национальному сознанию поляков, венгров, чехов, словаков присуще настороженно-соревновательное отношение как к русскому, так и к немецкому мирам, что является предпосылкой контрастной самоидентификации). Наконец, ныне – период надежд («Назад, в Европу!») и однотипность проблем: коллизии демократизации, смены планового хозяйства на рыночное, необходимость глубокой модернизации промышленности и инфраструктуры, переориентация торговли с Востока на Запад. Сказанного, вероятно, достаточно, чтобы облечь в плоть представление о Вышеградском региональном ансамбле.


2.

Южную часть Восточной Европы занимают православные государства. Следуя по карте: Румыния, Болгария, Греция, Кипр / 3 /. Казалось бы, что, кроме религии, способно объединять эти страны? Еще десятилетие назад Румыния и Болгария – части восточного блока, тогда как Греция – член НАТО, ЕС. Формально Кипр – вообще не Европа, а Азия. Вплоть до самого последнего времени здесь было невозможно говорить о серьезных проявлениях регионального ансамбля. Но переходные эпохи порой до неузнаваемости меняют политическую карту, взглянем на ситуацию внимательнее.

Румыния и Болгария, пережившие на рубеже 1980-90-х гг. демократические революции, выбрали европейский политический и экономический курс. Они – кандидаты в ЕС и НАТО, пусть и из «второй очереди», в отличие от северных соседей. Со своей стороны, Греция, полноправный член ЕС и НАТО, лишь четверть века назад (1974 г.) избавилась от диктатуры «черных полковников», позднее других (с 1981 г.) вошла в ЕС. «Проблемность» политического наследия объединяет Румынию, Болгарию с Грецией, а прежний геополитический барьер уже не стоит между ними.

Пусть географы относят Кипр к Западной Азии, но в политико-экономическом плане он в европейской орбите, его заявка на вступление в ЕС принята. Кипр подчеркнуто в стороне от ближневосточных конфликтов, а его главный конфликт – по поводу его северной части – в сущности, проблема отношений между Грецией и Турцией, двух членов НАТО, действительного и ассоциированного членов ЕС. 78% населения Кипра – греки.

Хрестоматийная оппозиция «Север – Юг» не так остра на европейской арене, как в мире, но не до конца стерта и здесь. Болгария и Румыния – менее модернизированы, чем страны Вышеградского ансамбля; в свою очередь, Грецию относят к «бедным» Европы, направляя в нее субсидии по программам ЕС. Тип хозяйства в Болгарии, Румынии, Греции, не владеющих оригинальными наукоемкими технологиями, не отличающихся высоким научным потенциалом, во многом схож; удельный вес аграрного сектора, по меркам развитых стран, непропорционально велик. Климатические условия трех государств благоприятствуют как сельской индустрии, так и туризму («страны-курорты»). Сказанное справедливо и применительно к Кипру. Общность положения, интересов, задач (модернизация промышленности и инфраструктуры, инвестиции, интеграция в ЕС) – по-видимому, главная предпосылка формирования юго-восточного регионального ансамбля. При этом не стоит сбрасывать со счетов и культурно-психологические факторы, перекличку исторических путей. Следующий фрагмент дадим в изложении.

Важнейшие факторы прошлого, общие для всех четырех государств: определяющее влияние Византии (которой регион и обязан православием), затем – турецкое иго. Историческое наследие юго-восточного регионального ансамбля резко контрастирует с Вышеградской четверкой, вызревавшей, как сказано, под сенью не Османской, а Австрийской империи: во-первых, не иноверной (Венгрия, Польша, Чехия, Словакия – также католические), во-вторых, оставившей после себя заметно более высокий уровень промышленного развития, просвещения, трудовой морали.

Составим сводку доминант юго-восточного регионального ансамбля. Общая дислокация в исторически «греческом» ареале – Восточном Средиземноморьи и бассейне Черного моря. Близкие климатические условия. Специфически «южный» тип хозяйств: высокая доля аграрного сектора, дефицит высокотехнологичных производств («отсталость»). Сохранение реликтов традиционного общества («народной культуры»). Единая конфессиональная принадлежность: православие. Общая историческая судьба: факторы Византии и Османской империи, сравнительно позднее для Европы обретение независимости. Демократические режимы установлены лишь одно или несколько десятилетий назад. Сходство проблем, интересов, ближайших задач и, по всей видимости, перспектив (ЕС, НАТО). Не достаточно ли сказанного для манифестации единства группы, состоящей из Румынии, Болгарии, Греции, Кипра (М = 4), и, соответственно, формирующегося здесь – по мере осознания и институализации единства – регионального ансамбля?


3.

Следующий пример значительно проще. Речь о расположенной на юге Европы полосе романских государств: Италия, Франция, Испания, Португалия.

Каковы их главные особенности? Общие география, климат. Лингвистическое родство (романская группа языков). Доминирующее католичество. Все четыре страны – ареал Римской империи; это, несомненно, Западная, а не Восточная, Европа (имеется в виду не тривиальная географическая, а историко-культурная принадлежность). В прошлом все четыре страны – бастион Контрреформации (если Реформация, согласно М.Веберу, дала толчок развитию капитализма, то какова роль Контрреформации?). Благоприятные условия для сельского хозяйства и туризма. Одинаковые задачи преодоления традиционных укладов (для Испании и Португалии – целиком, для Италии и Франции – на юге). В ХХ в. – наличие мощных тоталитарных движений (фашистских и/или коммунистических). Великое историческое наследие (все – империи, и все – в прошлом), энергичное содействие единству Европы («евроэнтузиазм») . Членство в ЕС и НАТО. Возникают ли сомнения, что это региональный ансамбль?

К нему следует отнести еще три страны: Андорру, Монако и Сан-Марино. Численность населения Андорры составляет 40 тыс. чел. (1982 г.), денежные единицы – испанские песеты и французские франки, верующие – католики. В Новое и Новейшее время Андорра – под протекторатом Франции и Испании. В Монако проживает 27 тыс. чел. (1982), из них подданных Монако 5 тыс., остальные – французы, итальянцы. В 1524 – 1641 гг. княжество Монако – под испанским господством, затем под французским протекторатом; современная денежная единица – французский франк. Сан-Марино – 20 тыс. населения (1983), религия – католичество, официальный язык – итальянский, денежная единица – итальянская лира, территория окружена Италией. Столь небольшие и не вполне независимые государства, на наш взгляд, не способны нарушить ведущую четырехсоставность романского ансамбля и входят в него на правах «остальных» / 4 /.


4.

Теперь поднимемся на северо-запад европейского континента. Бенилюкс, экономический союз Бельгии, Нидерландов и Люксембурга, образованный в 1958 г., – один из классических региональных ансамблей.

Значение ансамблей не сводится к их размерам, чему данный пример – яркая иллюстрация. С IХ – Х вв. здесь располагался один из двух полюсов (наряду с Северной Италией) европейской экономической жизни; с 1500 г. Антверпен, с 1600 г. (до ХVIII в.) Амстердам – главные центры европейской мир-экономики [1]. В настоящее время Маастрихт – место пребывания Еврокомиссии, Гаага – Международного суда, в Брюсселе базируется штаб-квартира НАТО.

Рассматриваемые территории издавна связаны тесными политическими и экономическими узами. Наряду с современной Голландией, Бельгия и Люксембург – части исторических Нидерландов. Революция 1566 – 1609 гг. приводит к независимости только северные провинции, т.е. нынешние Нидерланды, а земли Бельгии и Люксембурга остались у Габсбургов. В 1815 – 30 гг. Голландия с Бельгией вновь в составе единого Нидерландского королевства. До 1980 г. Великое герцогство Люксембург в личной унии с Нидерландами. Итак, перед нами прежде единое государство, части которого разведены, но поддерживают особо доверительные отношения.

Все три высокоразвитые конституционные монархии – члены НАТО, ЕС. Кто-то, возможно, обрадуется: наконец-то мы встретились не с четверкой, а с тройкой. Но радость преждевременна.

Население Бельгии делится почти пополам: 56% фламандцев и 42% валлонов, которых разделяет языковой барьер – соответственно, нидерландский и французский языки, оба со статусом государственных. Компактное проживание групп – почва для сепаратистских тенденций. Уже три десятилетия в Бельгии не прекращается процесс конституционного переустройства, и на настоящий момент унитарное государство превратилось в федерацию, состоящую из Фландрии, Валлонии плюс столицы Брюсселя. «Следующий этап конституционной реформы стартует в 1999 г. Фламандцы выдвинули условия, заведомо неприемлемые для валлонов. По сути Фландрия требует налоговой самостоятельности, а также передачи регионам полномочий в области здравоохранения, социального страхования, занятости, внешней торговли, сельского хозяйства и даже железнодорожного сообщения. В этом случае, по мнению экспертов, Бельгия фактически становится конфедерацией» [2]. Существуют и другие свидетельства обострения противоречий между общинами, т.е. потенциально данный ансамбль четырехсоставен: Нидерланды, Люксембург, Фландрия и Валлония.

Если разделение Бельгии на два государства состоится, это позволит констатировать срабатывание тетрарного принципа / 5 /; если нет, я, честно говоря, не увижу существенного ущерба изучаемой схеме. По другому конкретному поводу, – анализируя одну из рациональных структур в поэзии, параллелизмы, – Р.Якобсон замечал: «Любые формы параллелизма есть некоторое соотношение инвариантов и переменных. Чем строже распределение инвариантов, тем более заметны и эффективны вариации» [3, c. 121-122]. Переводя в политическую плоскость: если инвариантом считать кватерниорность структур, то его оправданная вариация лишь увеличит экспрессивность картины. Если Бельгия не разделится, тем самым внеся вариацию в транзитивно тетрарную схему, для нашей концепции не будет особого вреда, достаточно и тенденции. На этой ноте оставим региональный ансамбль Бенилюкс и обратимся к следующему – Скандинавии.


5.

Под скандинавской шапкой выступают Дания, Швеция, Норвегия, Исландия и Финляндия, т.е. пять государств, а не четыре, поэтому требуется осторожность. Какова диспозиция в этом северном регионе? Вначале сравним участников по демографическому критерию.

Население Швеции – 8,5 млн. чел. (1985 г.), Дании – 5,1 млн., Финляндии – 4,9 млн., Норвегии – 4,1 млн., тогда как в Исландии проживает всего 230 тыс. Четыре члена ансамбля демографически соизмеримы, а пятый, Исландия, уступает самому меньшему из них почти в 20 раз. Наряду с островным расположением Исландии, это семантически отдаляет ее от остальных, ставит в неравное фактическое положение.

Небольшое замечание. Действительно ли с «физическими» – демографическими, территориальными, экономическими – единицами мы имеем дело в текущем анализе? Он имеет логико-семантическую направленность и оперирует со «значениями» элементов. Простейшие политические формы выстраиваются из материала этих «значений». Поскольку речь об эпохе масс, об образованных обществах, постольку прорабом оказывается элементарная логика и информация об элементах, т.е. государствах. Последняя должна быть общеизвестной – как о прошлом стран, так и настоящем, – общеизвестной для населений тех государств, которые принимают участие в создании регионального ансамбля, его перестройке согласно современным критериям. Но главное даже не это: подобная информация не обходится без оценки значения стран.

Влияют ли на результат коллективной оценки «физические» факторы: демографические, территориальные, экономические? – Несомненно. В среднем, чем больше государство, тем значимее. Строение ансамблей задается главным образом крупными, «заметными» странами, тогда как малым чаще достается второстепенная роль «остальных». Но это лишь «в среднем». Поскольку строительным материалом в данном случае служат коллективные представления о «значениях», они могут иногда далеко отходить от «физического» веса государства. Подобное может возникать по разным причинам. Например, малая страна может стать соизмеримой с более крупными в воображении народов, ответственных за политическое формотворчество в регионе.

На минуту вернемся к ситуации в Бенилюксе. В Люксембурге проживает всего 400 тыс. чел. (1983). Для сравнения, в Нидерландах – 14,5 млн., в Бельгии – 9,9 млн. Несмотря на столь существенное отличие, Люксембург, на наш взгляд, занимает «полноправное» место в ансамбле (что косвенно подтверждается и составным названием последнего). Исторический опыт региона таков, что заставил ценить физически меньшего партнера не менее остальных. Не исключено, что Люксембург, подобно «дяде честных правил» у Пушкина, просто заставил себя уважать: в 1842 – 1919 гг. он состоял в таможенной унии с Германией (в Люксембурге, кстати, два государственных языка: немецкий, французский), вероятность аналогичной «потери» и в будущем повышает его ценность в глазах партнеров по нынешнему ансамблю. Но область причин (которые почти всегда неоднозначны) – не наша стезя, для нас существенны следствия, факты. Поэтому мы, включая Люксембург в соответствующий ансамбль на правах полноценного члена, постарались избегать лишних деталей. В Скандинавии – применительно к Исландии – ситуация явно иная.

Численность населения Исландии, повторим, не достигает 1/20 средней величины по ансамблю. Исландия могла бы произвести более глубокое впечатление на других участников и тем самым войти в ряды компактной четверки, если бы она, например, предъявила соизмеримый с остальными объем ВВП. Но это означало бы, что по производству на душу населения Исландия должна была бы превзойти высокоразвитые Швецию, Данию, Норвегию, Финляндию как минимум на порядок! Напомним, что географические, демографические, экономические аргументы интересуют нас не столько в их собственном значении, сколько в проекции на политику, на сознание обществ, определяющих облик и «внутренний смысл» ансамбля. Непосредственное отношение к этому имеет и историческая память народов.

Все пять стран побывали в составе общих государств. Кальмарская уния 1397 г. объединила под властью датских королей Швецию (с Финляндией) и Норвегию (с Исландией). Финляндия принадлежала Швеции с ХII – ХIV вв. до 1809 гг.; по Кильскому договору 1814 г. Швеции передана и Норвегия (шведско-норвежская уния просуществовала до 1905 г.). Исландия с IХ в. заселяется норвежцами, в ХIII в. став владением Норвегии. В 1918 г. заключается датско-исландская уния, которая была расторгнута в 1944 г.: согласно результатам референдума, Исландия становится суверенной. В Финляндии же, обретшей независимость в 1917 г., два государственных языка – финский и шведский. Столь тесная переплетенность историй скандинавских народов – залог их единства, но какое место в этой истории занимает Исландия? – Трудно удержаться от вывода: второстепенное / 6 /.

Исландия никогда не была активным самостоятельным игроком (фактор силы не должен сбрасываться со счетов). Она позже всех провозгласила независимость, при этом будучи занятой американскими войсками. Все вкупе сказанное – о географии, демографии, экономике и истории – позволяет отнести Исландию к структурной позиции «остальных», а к Скандинавскому ансамблю применить схему «4 и остальные». Принципиальная кватерниорность, таким образом, наблюдается и здесь. Для полноты отметим, что во всех государствах ансамбля большинство населения – лютеране.


6.

Теперь замкнем кольцо региональных ансамблей, опоясывающее Европу, обратившись к Балтии. О том, что три балтийские республики – Латвия, Литва и Эстония – представляют собой отдельный ансамбль, уже упоминалось. Эти государства, в течение веков испытавшие влияние германского, российского и отчасти скандинавского миров, окончательно добились суверенитета в 1991 г., вместе с распадом СССР. Теперь в них проводятся интенсивные реформы, взят курс на вступление в НАТО, ЕС. В предъявленном виде ансамбль представляет собой, конечно, тройку, а не четверку. Отклонение от правил? – Опять постараемся не спешить.

В результате распада СССР на берегах Балтийского моря образовался российский эксклав – Калининградская область, бывшая Восточная Пруссия. Ее население – русское, или «русскоязычное». Экономика страдает всем букетом российских болезней, что контрастирует с ситуацией как у непосредственных соседей – в Польше, Балтии, – так, тем более, и в Германии. Железнодорожные и автомобильные коммуникации Калининградского эксклава с «материковой» Россией пролегают через балтийские территории. Прибалты (и немцы) пристально следят за ходом калининградских дел. Вероятно, не преувеличение, что балтийские политики отдают себе ясный отчет: совокупный политический вес их государств, заинтересованность в них со стороны ведущих европейских игроков резко повысятся, если они выступят «в одном пакете» с Калининградской областью.

Далее обсуждается видимое противоречие между принадлежностью Калининградской области РФ и ее тяготением к балтийскому ансамблю, которому предстоит членство в ЕС. Вывод – на самом деле противоречие отсутствует, двойственная принадлежность различных систем имеет прецеденты в истории, речь, кроме того, – о логике не государств, а региональных ансамблей. В интересах самой России – чтобы ее субъект стал полноценным участником процессов на европейской арене. На одной из встреч в Евросоюзе В.В.Путин назвал Калининградскую область полигоном для отработки механизмов вступления России в ЕС.

С учетом этих поправок оправданно говорить о Балтийском ансамбле, состоящем из Латвии, Литвы, Эстонии и Калининградской области (М = 4).


7.

›Не охваченным пока остался центр Европы, южную часть которого занимают государства бывшей Югославии, а северную – германоязычные страны.

С 1945 г. социалистическая Югославия состояла из шести союзных республик: Сербии, Хорватии, Словении, Македонии, Черногории и Боснии и Герцеговины. Падение коммунистического режима в начале 90-х гг. сопровождалось распадом страны. При этом Сербия и Черногория остались в одном государстве, сохранившем название Югославия, тогда как всеми другими объявлен суверенитет. Запомним этот наличный на настоящий момент результат – существование пяти элементов: Югославии, Хорватии, Македонии, Боснии и Герцеговины, а также Словении.

Перечисленные земли заселены славянами с VI – VII вв. Сербы, хорваты, черногорцы и боснийцы-мусульмане говорят на одном языке – сербскохорватском (хорватскосербском), а у двух географических полюсов бывшей Югославии – юго-восточного, Македонии, и северо-западного, Словении, – свои языки, принадлежащие той же лингвистической группе. Единое государство объединяло народы и до 1945 г.: с 1918 г. они входят в Королевство сербов, хорватов и словенцев, с 1929 г. – в Югославию (часть населенных словенцами земель, впрочем, оставалась у Австрии, другая часть в 1918 – 47 гг. – у Италии). Совокупность географических, этнолингвистических и исторических фактов позволяет констатировать определенное единство всего региона, но все же исторические пути его разных частей не полностью повторяют друг друга.

Обратим внимание на две доминанты, оставившие глубокий след в национальном сознании и в других, уже рассмотренных региональных ансамблях: юго-восточном (Румыния, Болгария, Греция, Кипр) и Вышеградском (Польша, Венгрия, Чехия, Словакия). А именно: народы первого из них пережили турецкое иго, за спиной второго – пребывание в Австрийской империи. Для бывшей Югославии значимы оба фактора.

В 1389 г. Сербия попадает в вассальную зависимость от Османской империи, с 1459 г. включена в ее состав. В 1463 г. та же участь постигает значительную часть Боснии, а в 1482 г. Герцеговину. На Черногорию тень легла с 1499 г. Однако Словения с начала ХVI в. – под эгидой австрийских Габсбургов. Хорватия, согласно такому критерию, занимает промежуточное положение. В 1102 г. она входит в Венгерское королевство, с 1526 г. – под Габсбургами. При этом с конца ХVI в. до начала ХVIII б(льшая часть ее территории побывала во власти Османской империи. До сих пор сербы, македонцы, черногорцы, боснийцы, окончательно добившиеся свободы лишь в последней четверти ХIХ в., хранят память о турецком владычестве. Словенцы не сбрасывают со счетов свое габсбургское прошлое. Хорваты помнят о том и другом. Такие факторы нельзя не учитывать при изучении региона, где сегодня история вновь ожила, при анализе настоящего новых независимых государств и их перспектив.

Упомянем и о конфессиональной окраске. Нынешняя Югославия (Сербия с Черногорией) и Македония преимущественно православны, большинство населения Словении и Хорватии исповедует католичество, в Боснии и Герцеговине проживают православные сербы, католики-хорваты и соизмеримая по численности мусульманская община. Согласно религиозному признаку, сквозь регион пролегает культурный фронт между Западным Римом и Византией, не считая более позднего исламского анклава. Как и во всех постсоциалистических государствах – в качестве реакции на десятилетия засилья интернационалистской атеистической идеологии – общественно-психологическое и политическое значение национальной и религиозной принадлежности возрастает.

На фоне соседнего, юго-восточного ансамбля (Румыния, Болгария, Греция, Кипр), культурная идентичность которого опирается на общую веру, православие, но этнически разнородного, в югославском ансамбле обратная картина – относительная этнолингвистическая однородность и конфессиональная пестрота. В таком контексте едва ли случайны как объединение южнославянских народов в одно государство в 1918 г., так и его распад в 1991. Впрочем, нас по-прежнему занимает лишь числовой аспект.

Взоры всех новых независимых государств после крушения коммунизма обращаются в сторону Запада, его наиболее развитой части. Еще ранее миллионы югославских рабочих побывали на заработках в ФРГ (ныне в ФРГ проживает 850 тыс. югославов), немецкая марка имеет широкое хождение в регионе в качестве эталонного платежного средства. Поэтому обозреватели говорят о «второй волне германизации» – после упоминавшейся первой, австрийской.

Все страны региона сталкиваются с острыми экономическими проблемами, обязанными как характеристически «южному» (плюс «восточному») типу хозяйства, так и социалистическому наследству. Перед всеми стоят задачи ускоренной модернизации. Ансамбль, кроме того, отличается высоким конфликтным потенциалом. Война в Боснии, Сербии с Хорватией, события в Косово не покидали телеэкранов и газет всего мира. У Македонии возникает спор с Грецией по поводу собственного названия, и, поскольку на территории Македонии проживает крупная община албанцев, угроза межнациональных столкновений существует и здесь. Лишь одной стране бывшей Югославии удалось продемонстрировать надежный иммунитет к насильственным методам – Словении. Ее стычка с армией Сербии продлилась всего неделю, после чего нет причин для новых конфликтов. В Словении осуществляются наиболее успешные экономические и демократические реформы, она в первых рядах на вступление в ЕС и НАТО.

По совокупности параметров современная Словения занимает очевидно отличительное положение по сравнению с остальными четырьмя странами субрегиона. Но, по всей видимости, было бы опрометчиво применять тут знакомую схему «4 и остальные»: Словения явно не «остальная», чему препятствуют ее позиция и значение. На время оставим Югославский ансамбль на нынешней дискурсивной ступени, т.е. с номинальным наличием пяти элементов: Югославии, Хорватии, Македонии, Боснии и Герцеговины, а также ускоренно выпадающей из общего фона Словении, – и обратим взгляд на их северных соседей.


8.

Здесь расположены высокоразвитые ФРГ, Австрия, Швейцария и Лихтенштейн, т.е. германоязычные страны / 7 /. Ансамбль – кватернион? – Такая гипотеза малоправдоподобна: крошечный Лихтенштейн с населением в 26 тыс. чел. (1982) едва ли вправе претендовать на самостоятельную конституирующую позицию. Напомним, что в аналогичном случае, разбирая романский ансамбль, мы отнесли к основным единицам лишь Италию, Францию, Испанию и Португалию, а Монако, Андорру и Сан-Марино поместили в более скромную ячейку «остальных». Так что пока в нашем распоряжении тройка, а не четверка.

Если в экономической сфере у рассматриваемого ансамбля отсутствуют патологии: все его участники – в авангарде мирового развития, то в политической -ситуация не безоблачна. Вплоть до недавнего времени у ФРГ отсутствовала возможность проводить полностью независимую внешнюю политику, отчего к ней, как к Японии, применялся эпитет «экономический гигант, но политический карлик». В последнее десятилетие положение быстро меняется, ФРГ играет во все более самостоятельную игру, центр тяжести ее политики все больше смещается к защите собственных интересов, а не абстрактных общих интересов западного лагеря в целом.

Послевоенная Австрия – с тех пор, как в 1955 г. восстановлена ее независимость, – нейтральное государство: бывшие союзники СССР, США, Великобритания, Франция служили гарантами нейтралитета, закрепленного и в Конституции страны. Поэтому Австрия последовательно воздерживалась от вступления в НАТО и ЕС (в Европейское объединение угля и стали, в ЕЭС). Теперь лед сломан, уже несколько лет Австрия – член ЕС, в масс-медиа дискутируется вопрос о подключении к НАТО.

Традиции швейцарского нейтралитета еще глубже. Венский конгресс 1814-15 гг., установив близкие к современным границы Швейцарии, гарантировал ей «вечный нейтралитет». Страна не принимала участия ни в одной из мировых войн, до сих пор не входит даже в ООН. Занятая Швейцарией позиция позволила ей не только на протяжении почти двух веков избегать военных действий на собственной территории, но и извлекать экономические дивиденды из своего общепризнанного положения. Поэтому сейчас, когда в Европе по пальцам перечесть те страны, которые не вступили или не выразили намерения вступить в ЕС, Швейцария переживает мучительные колебания. На нее, во-первых, оказывают согласованное давление европейские политики, ее искушают участием в выгодных общих проектах. Во-вторых, остаться одной, когда все объединяются, когда консолидация охватывает мировую политическую и экономическую сферы и транснациональные экономические гиганты диктуют все более жесткие правила игры – над своим будущим в такой ситуации, согласитесь, стоит задуматься. По-видимому, не требуется пророческой прозорливости для прогноза: лед будет сломан и в этом случае (президент Швейцарской Конфедерации Адольф Оги: «Стратегической целью Федерального Совета является присоединение к ЕС, но в настоящее время это оценивается нашим народом все еще весьма неоднозначно» [4]).

Политико-идеологические проблемы германского ансамбля объясняются не только нейтралитетами, но и известными историческими коллизиями. С одной стороны, на протяжении веков эти территории были объединены в рамках Священной Римской империи (с конца ХV в. – Священной Римской империи германской нации). Но каково отношение к ней современного местного населения? Если значение исторических противоречий между Австрией и Пруссией в борьбе за лидерство в империи для современных австрийцев и немцев едва ли стоит преувеличивать, то в самосознании швейцарцев акт обретения независимости от империи до сих пор – предмет гордости. Нельзя игнорировать и последующий опыт региона, когда гитлеровская Германия, злоупотребив памятью о Священной Римской империи, бросила тень на ее восприятие со стороны даже нынешних немцев, австрийцев. Поэтому древо единства германского ареала, обладающее глубокими историческими корнями, испытывает затруднения в росте.

Такие проблемы обычно именуются кризисом идентичности. Подобный кризис в послевоенные полвека переживала Германия. Тем же термином можно воспользоваться для описания ситуации в ансамбле в целом, которому было непросто прийти к осознанию общности интересов, необходимости их последовательного отстаивания, непросто настроить общественное мнение составных единиц (прежде всего ФРГ, Австрии, Швейцарии) на фактическую, пусть и непродекларированную, интеграцию и политическую активность. Но все же мы уверенно говорим о складывающемся региональном ансамбле – апеллируя к географической и культурно-языковой общности, как минимум полувеку безусловно-демократической традиции, высокому экономическому рангу трех стран.

Названные проблемы германского ансамбля либо решаются, либо будут решены в обозримый период, но пока речь шла о трех его основных участниках, а не четырех. Исключение из правил? – Навряд ли. Сквозной мировой и европейский принцип формообразования, если и способен допускать исключения, то их естественнее ожидать там, где это не столь уж и важно, на экономической и/или политической периферии, в «медвежьем углу», но не в самом сердце такого значимого образования как ЕС. Возвратимся к бывшей Югославии.

Как мы помним, одно из пяти новых независимых государств, Словения, оказалось в южной системе, так сказать, выпадающим звеном, почти «белой вороной»: доказанный иммунитет к силовым методам решения вопросов, успешные экономические и политические реформы, скорое членство в ЕС и НАТО. Если учесть, что эта самая западная часть бывшей Югославии с начала ХVI в. по 1918 г., в период владычества Австрии, уже побывала в ареале германского мира, что она исповедует одну из западных разновидностей христианства, а не восточную и не ислам / 8 /, что она – вместе с остальными республиками – испытала «вторую волну» германского влияния, то не лишено резонов допущение, что Словения в состоянии перейти из югославского регионального ансамбля в германский. Ведь в первом из них – один на глазах превращающийся в инородный «лишний» элемент, во втором, напротив, – недостающий. Воспользовавшись физической аналогией, мы сказали бы об отрицательно и положительно заряженных «ионах» и о захвате одним у другого избыточного «электрона», если бы слово «захват» не ассоциировалось в политике с насилием. В настоящем же случае подавляющее большинство населения и руководства Словении выражает волю вступить в ЕС и завязать теснейшие связи с его самыми развитыми членами.

Европейские перспективы Словении представляются даже более благоприятными, чем у ряда других, ранее состоявшихся членов ЕС. Скажем, Греция и Португалия, уже два десятилетия входящие в Союз, до сих пор во многом «проблемные». Польша, Чехия, Венгрия, оказавшиеся в «первой очереди» на прием в НАТО и ЕС, образуют вместе со Словакией свой собственный ансамбль, страдающий как целое генетическими болезнями недавнего социализма и своего восточного, «полупериферийного» экономического положения. У Словении же возникает исторический шанс оказаться в германском ансамбле, все остальные участники которого – элита европейской и мировой экономики. То есть, наряду с преимуществами членства в ЕС, Словения вправе рассчитывать на плоды той менее формальной, зато «особой» близости, которая устанавливается в границах ансамблей. Разве не лестно для Словении сесть за один стол с такими партнерами? Разве не вспыхивает в словенских душах надежда, что и их страна, как новый союзник, взойдет на ту же ступень, которую занимают ФРГ, Австрия и Швейцария? Со своей стороны, германский ансамбль не менее заинтересован в «расширении», в обретении, как и у всех, необходимого четвертого звена / 9 /. Попутно с ансамбля снимается печать исключительно национальной интеграции, до сих пор вселяющей некоторые подозрения со стороны чутких соседей, да и самих демократически настроенных немцев, австрийцев, швейцарцев.

В связи со сказанным естественно предположить, что в ближайшей перспективе Словении предстоит быть «втянутой» в складывающийся германский ансамбль, тривиальным следствием чего станет кватерниорность строения как югославского, так и германского ансамблей. В контексте происходящего нелишне напомнить о давнем предупреждении К.Юнга: если сознание упорно не принимает во внимание опыт архетипов, архетипические образы могут вторгаться в реальность катастрофическим образом (а в ряду архетипов он числил и четверичные формы).

Затем следует обсуждение ряда «ошибок» со стороны мировых, европейских и русских политиков в решении проблем региона и констатировано, что постепенно все входит в надлежащее русло.

Попутно отметим, что нынешняя Союзная Республика Югославия состоит из Сербии и Черногории (вероисповедание – православие), однако в Сербии вплоть до недавнего времени существовали две автономии: северная Воеводина, на территории которой компактно проживает венгерское меньшинство (католическое), и на юге – край Косово, населенный преимущественно албанцами-мусульманами. Бывшие автономии заявляют о себе и в новых условиях, М = 4. Подведем итоги.

В центре Европы на глазах складываются два региональных ансамбля, каждый из которых обладает четырехсоставным строением. Югославский ансамбль: Югославия, Хорватия, Македония, Босния и Герцеговина. Германский ансамбль: ФРГ, Австрия, Швейцария и Словения (плюс крошечный Лихтенштейн на правах «остальных»). На этом анализ структуры Европы не завершен.


9.

Турция, член НАТО с 1952 г., ассоциированный член ЕС, уже десятилетиями заявляет о желании стать действительным членом. На хельсинкском саммите ЕС 1999 г. она официально признана кандидатом в члены Союза. Другие мусульманские субъекты также ищут место в Европе. Это вышедшая из самоизоляции Албания, менее десяти лет назад избавившаяся от коммунистического режима, еще не полностью преодолевшая полосу вооруженных волнений. Это Северный Кипр, с 1974 г. занятый турецкими войсками и в 1975 г. провозгласивший себя независимым (что, впрочем, до сих пор не признано международным сообществом). Наконец, это упоминавшееся Косово, большинство населения которого составляют мусульмане-албанцы, ожесточенно борющиеся за суверенитет. Трудно избежать впечатления, что в Европе – под прямой или косвенной эгидой Турции – стремится образоваться исламский ансамбль, который в потенции располагает кватерниорной структурой / 10 /. Не вполне компактный, находящийся на юго-восточной периферии Европы, он отличается несколько вирулентным оттенком. Турция прикладывает все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы закрепить свой европейский статус, не отстать от остальных в поиске естественных – или искусственно созданных – союзников. Касательно судьбы этого ансамбля – удастся ли ему легитимизироваться? будет ли он принят в ЕС? – на настоящей ступени анализа трудно прийти к обоснованным выводам. Поэтому прежде составим перечень европейских региональных ансамблей – быть может, «с высоты птичьего полета» ситуация станет яснее?


10.

В западной части европейского континента обнаружены следующие ансамбли: германский, романский, Скандинавия и Бенилюкс, – всего четыре. В более проблемной восточной: Балтия, Вышеградский ансамбль, юго-восточный, югославский и исламский, – т.е. пять. Неохваченными остались Британия и Ирландия.

Почему в этом случае нарушается общее правило: отсутствует не только тетрада, но даже триада? – Возможно, из-за географической изолированности Британских островов: не хватает соседей, нет и «полнокровного» ансамбля? Сравнительно недавно здесь существовала всего одна страна. Бросим взгляд на исторический ряд.

В конце ХII в. Ирландия завоевана Англией, в 1801 г. в англо-ирландской унии ликвидированы остатки ее автономии. Волнения 1919 – 21 гг. приводят к заключению договора, Ирландии предоставляется статус доминиона. В 1949 г. в Ирландии провозглашена республика. С тех пор на Британских островах два государства, а не одно.

Отделенность проливом – не достаточное условие для семантического обособления островов (сходные географические обстоятельства не мешают включению Кипра в юго-восточный ансамбль, Исландии – в скандинавский, не говоря о том, что территория Турции разделена Босфором и Дарданеллами и ее ансамбль разбросан по мусульманским анклавам). В данном контексте, вероятно, уместно вспомнить об английской традиции последних веков – служить главным образом «балансиром» в континентальных европейских делах, попеременно присоединяясь то к одной, то к другой из коалиций. Со времен Столетней войны 1337 – 1453 гг. и войн с Голландией ХVII в. Англия последовательно воздерживалась от серьезных самостоятельных акций на континенте, ставя акцент на военно-морском предотвращении возможной высадки сухопутных сил европейских противников, а также на расширении владений в других частях света. Ей действительно удалось добиться исторической «равноудаленности» от любой из стран европейского континента, от складывающихся здесь долгосрочных альянсов. Политико-психологический интерес Британии до сих пор в значительной мере направлен не внутрь ЕС, а вовне.

Далее, с привлечением мнения Ф.Броделя, обсуждаются обстоятельства «отдаления» Британии от альянсов на континенте. Нередко в Британии говорят о «третьем пути» в вопросе европейской интеграции.

Как сказано, в позиции Британии до сих пор заметны как определенная настороженность к европейскому континенту, так и живой политический интерес, направленный далеко за его границы.

Последнее относится не только к Британии. В Ирландии проживает 3,5 млн. чел. (данные 1983 г.), тогда как в США – 50 млн. ирландцев. Когда диаспора более, чем в 14 раз превосходит по численности оставшихся, где тогда «настоящая» Ирландия? Гордость достижениями своей эмиграции (например, к ирландцам по происхождению относятся клан Кеннеди, Б.Клинтон) – важнейший компонент национального сознания, особенно если учесть, что сама Ирландия принадлежит к «бедным» Европы.

Находят ли такие моменты выражение в современной политике? – Сошлемся на декларируемые британскими официальными лицами «особые отношения» со США и на последовательную сдержанность британцев в вопросах формирования общеевропейских институтов, независимых от США.

Знаменателен и следующий факт. Почему в по-прежнему влиятельную Организацию по безопасности и сотрудничеству в Европе, ОБСЕ, входят – наряду с собственно европейскими странами, государствами бывшего СССР (более половины географической Европы – его территория) – также США (пусть на правах сверхдержавы) и дополнительно Канада? Канада формально остается доминионом Британии, поэтому? Но тогда отчего не плюс и Австралия, другой «белый» англоязычный доминион? И здесь мы неизбежно должны обратиться к понятию «расширенной Европы», поскольку ни один политико-экономический блок в современных условиях, включая ЕС, не является строго изолированным. В границах такого расширенного понятия оказываются несколько родственных политико-экономических блоков в собственном, т.е. узком, значении: наряду с ЕС, также СНГ и «белая», англоязычная часть Северной Америки, НАФТА.

Аргументация может быть и конкретнее. «США должны оставаться европейской державой в самом широком смысле, в политическом, военном и экономическом отношениях», – сказал президент Буш» (цит. по: [5, c. 22]). Британии же Ла Манш зачастую кажется шире, чем Атлантический океан.

Опираясь на сказанное, займемся подсчетом «околобританских» элементов в упомянутой расширенной системе. В ОБСЕ входят два члена ЕС Британия и Ирландия, а также два представителя североамериканского континента: США и Канада. Всем им знаком опыт пребывания под британской короной, ныне все они – члены НАТО. Вновь четыре элемента! Конечно, трудно говорить в этом случае о региональном ансамбле в строгом смысле, но тенденцию нельзя не заметить. Несмотря на географическую, политическую «полуизолированность» Британских островов, не позволяющую сформироваться такому же ансамблю, как на континенте везде, на западных рубежах Европы формируется «квазиансамбль», по-своему связывающий ЕС и Америку. Возможно, к нему следует отнести и одного из членов Британского Содружества Мальту (в ней, кстати, два государственных языка: мальтийский, английский), но, имея в виду незначительность ее размеров – 318 тыс. чел. – только в функции «остальных».


Теперь накоплено достаточно информации, чтобы подойти к вопросу об общей ансамблевой архитектуре Европы, о контурах будущего ЕС. Возвратимся к реестру ансамблей. На западе: германский, романский, Скандинавия, Бенилюкс, а также британский «квазиансамбль», лишь наполовину (по списочному составу) принадлежащий Европе и обеспечивающий своеобразную «полуоткрытость» ЕС на Западе. На востоке: Балтия, Вышеградский ансамбль, юго-восточный, югославский и лишь отчасти европейский по характеру исламский. Несмотря на то, что в каждой из половин Европы формально по пять элементов, один из них обладает отчетливой спецификой «полу», принимая на себя роль, так сказать, посредника в контактах с Северной Америкой, НАФТА, с одной стороны, и еще неустоявшимся исламским миром, с другой. Я не хочу сказать, что по отношению к обоим географически крайним полюсам-ансамблям уместна категория «остальных» (ведь Британия, не будем забывать, – одна из вершин «большой европейской четверки»), но изобрести сходный термин, вероятно, уместно.

В следующем пассаже обсуждаются различные термины, которые помогли бы понять роль британского и исламского ансамблей.

В нашем случае, возможно, целесообразнее применить распространенное и нейтральное понятие «лимитроф», учитывая, что два интересующих нас ансамбля представляют собой воплощенную функцию пограничности. Тогда два региональных ансамбля: британский и исламский, – в дальнейшем будут выступать под именем ансамблей-лимитрофов.

Соберем урожай. Европа делится на две части: Западную и Восточную. Первая – преимущественный ареал германских и романских народов, бастион геополитического Запада и, если пользоваться категориями мир-системного анализа, принадлежит ядру капиталистической мир-системы, КМС. Вторая – зона славян, греков, угров, румын, в последние века находившихся в колониальной зависимости от соседствующих великих империй; эта зона более удалена от мировых финансовых центров и ныне стоит на более низкой ступени модернизации, относится к полупериферии КМС. Каждая из двух частей включает в свой состав четыре легитимных региональных ансамбля и один лимитрофный, т.е. может быть описана формулой «4 плюс лимитроф». Формула Европы в целом тогда:










Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.