Онлайн библиотека PLAM.RU

Загрузка...



  • КРОТКАЯ
  • ЧТО-ТО ТАКОЕ СЛУЧИЛОСЬ
  • ЗАЧЕМ ОНИ ЗВОНЯТ?
  • ДЕД
  • "МОСКВА СЛЕЗАМ НЕ ВЕРИТ"
  • ЕЖЕДНЕВНОСТЬ
  • СОЛНЦЕ
  • № 3

    КРОТКАЯ

    Ты не прошла мимо мира, девушка… о, кротчайшая из кротких… Ты испуганным и искристым глазком смотрела на него.

    Задумчиво смотрела… Любяще смотрела… И запевала песню… И заплетала в косу ленту…

    И сердце стучало. И ты томилась и ждала.

    И шли в мире богатые и знатные. И говорили речи. Учили и учились. И все было так красиво. И ты смотрела на эту красоту. Ты не была завистлива. И тебе хотелось подойти и пристать к чему-нибудь.

    Твое сердце ко всему приставало. И ты хотела бы петь в хоре.

    Но никто тебя не заметил, и несен твоих не взяли. И вот ты стоишь у колонны.

    Не пойду и я с миром. Не хочу. Я лучше останусь с тобой. Вот я возьму твои руки и буду стоять.

    И когда мир кончится, я все буду стоять с тобою и никогда не уйду.

    Знаешь ли ты, девушка, что это — "мир проходит", а — не "мы проходим". И мир пройдет и прошел уже. А мы с тобой будем вечно стоять.

    Потому что справедливость с нами. А мир воистину несправедлив.

    ЧТО-ТО ТАКОЕ СЛУЧИЛОСЬ

    Есть в мире какое-то недоразумение, которое, может быть, неясно и самому Богу. В сотворении его "что-то такое произошло", что было неожиданно и для Бога. И отсюда, собственно, иррационализм, мистика (дурная часть мистики) и неясность. Мир гармоничен, и это — «конечно». Мудр, благ и красота, и это — Божие. Но "хищные питаются травоядными" — и это уж не Божие. Сова пожирает зайчонка — тут нет Бога.

    Бога, гармонии и добра.

    Чтo такое произошло — этого от начала мира никто не знает, и этого не знает и не понимает Сам Бог. Бороться или победить это — тоже бессилен Сам Бог. Так "я хочу родить мальчика красивого и мудрого", а рождается "о 6-ти пальцах, с придурью и непредвиденными пороками". Так и планета наша. Как будто она испугана была чем-то в беременности своей и родила "не по мысли Божией", а "несколько иначе". И вот «божественное» смешалось с "иначе"…

    И перед этим «иначе» покорен и Бог. Как тоскующий отец, который смотрит на малютку с «иначе», и хочет поправить, и не может поправить. И любит "уже все вместе"…

    ЗАЧЕМ ОНИ ЗВОНЯТ?

    Бом. Бом. Бом. Но уже звук пустой.

    . . . . . . . . . . . . . .

    . . . . . . . . . . . . . .

    И оттого, что под колоколом нет венчания невесты и жениха. Тот, другой, — не помог. А этот, который все-таки помогал по мелочам, — немного, но помогал, — немного, но старался, — по-земному и глупо, но все-таки старался, — услан далече.

    И не вздохнула невеста по женихе. И я увидел, что она горбатая.

    . . . . . . . . . . . . . .

    . . . . . . . . . . . . . .

    Эх, не горбат вот жид: написал в марте:

    "… Напишите, как вы умеете писать, — правдиво и страстно, — мне о "мартовских днях".

    Тут зима, — и лютая, — весны еще нет. Весь этот гул и шум противен моей душе. В санатории уже умерло 4 воина. Смерть сильнее всего на этой планете. Есть ли душа? Есть ли загробная жизнь? Вот это важнее всех революций! Жаль царя Николая. Догадываюсь, что он был человек мягкого характера и безвольный очень. Все, все — пройдет, но что будет «там»? Вам 61 год, вы много думали, страдали, — скажите мне вы, дорогой душевный друг. Лейзер Шацман.

    Санаторий «Дергачи», Харьковской губернии и уезда. Всероссийского Земского Союза, №

    11 (туберкулезный)". (Лично мне не знаком.)

    ДЕД

    Когда не хочется больше любить, не ждется одежда, и кушаешь кашку-размазню с кой-каким маслицем, — то и называет себя, естественно, "христианином".

    Лысый, с белой бородою,
    Дедушка сидит.
    Чашка с хлебом и водою
    Перед ним стоит.
    — Кто ты, дедушка?
    — Хрестьянин… крестьянин…

    Или, как Достоевский и софистически и верно перефразировал:

    — "Христианин".

    Боже: к чему догматики, историки, апологеты нагородили столько ерунды, когда дело выражается в одном великом: не надо.

    "МОСКВА СЛЕЗАМ НЕ ВЕРИТ"

    — и делает очень глупо. Оттого она бедна. Нужно именно верить, и — не слезам, а — вообще, всегда, до тех пор пока получил обман: финикияне в незапамятную древность, в начале истории, приучились верить и образовали простую бумажку, знак особый, который писали, делали и т. д. Он был условен: и кто давал его — получал «доверие», и это называлось — кредитом. Заведшие это, «доверчивые» люди, но определенно доверчивые, и вместе — не по болтовне или "дружеской беседе", а — деловым образом и для облегчения жизни, стали первыми в мире по богатству. Не чета русским. Которые даже в столь позднее время — все нищают, обманывают и — тем все более разоряются.

    * * *

    Долг платежом красен — и русские выполняют и не могут не выполнить этого, насколько это установили финикияне (вексель)… Но решительно везде, где могут, — стараются жить на счет друг друга, обманывают, сутенерничают. И думая о счастье — впадают все в бoльшее и бoльшее несчастье.

    ОБ ОДНОМ НАРОДЦЕ

    Им были даны чудные песни всем людям. И сказания его о своей жизни — как никакие. И имя его было священно, как и судьбы его — тоже священны для всех народов.

    Потом что-то случилось… О, чтo же, чтo же случилось?..

    . . . . . . . . . . . . . .

    Нельзя понять…

    . . . . . . . . . . . . . .

    Ни один народ не может. Никто из человечества…

    . . . . . . . . . . . . . .

    Ни мудрец, ни ученый, ни историк.

    И стал он поругаемым народом, имя которого обозначает хулу. И имя которого, национальное имя, стало у каждого племени ругательным названием всякого человека, к кому оно приложится в этом чужом племени.

    О, что же случилось?..?..

    . . . . . . . . . . . . . .

    . . . . . . . . . . . . . .

    Больше, больше: будем ли мы читать "Летопись Тацита" — когда томимся? Или –

    Геродота о скифах и Вавилоне? Будем ли читать о Пелопонесской войне — Фукидида?

    Нет, нет: когда в томлении душа — то как все это чуждо и посторонне… Все это мы изучали бы, только чтобы прочесть лекцию, написать ученый труд, и — "так, от некоторого безделья".

    Но вот — юная вдова, подбирающая колосья пшеницы на поле богатого землевладельца: и то, как она это делает, — и слова ее своей свекрови, — проливают в душу утешения. И много еще…

    Народ этот пролил утешение во все сердца.

    И все-таки он проклят. Чтo же случилось, — о, чтo такое, особенное???…?

    * * *

    Сказать: «утешение» — и это сказать все о том народе. Читаем ли мы хронику о Меровингах у Григория Турского или изящные очерки Августина Тьери, написанные по канве этой хроники, — мы в обоих случаях читаем милое, грациозное, прелестное. Но это чтение дает только наслаждение вкусу, душа же остается если не холодною, то спокойною.

    Но вот мы читаем о войне, о грозе: один царь — победитель, другой — побежден.

    Побежденный боится за жизнь свою, обыкновенно боится — как боялся бы каждый человек, и ищет потаенной комнаты во дворце своем. Победитель спрашивает о враге своем, и ему приближенные передают о всем унижении и страхе, в каком тот находится.

    Вдруг победитель отвечает вовсе не тем гордым, самоуверенным тоном, какой так естествен в самоупоении победы и каким в самоупоении победы говорили все цари и полководцы, а — совсем иным, новым, неожиданным:

    "Зачем он бежит от меня? Он — брат мой".

    Кто в историях Ассирии видал, как со связанными за спиною руками пленник стоит перед победившим царем на коленях, а ассирийский царь, подняв копье, выкалывает ему глаза, и вместе примет во внимание, что переименование «врага» в "брата своего" произошло в ту же самую эпоху, тот оценит всю разницу в душевном строе одного и другого. И поймет, почему я упорно называю «утешением» то особое чувство, какое льется на душу читателя от истории этого единственного народа.

    И он — проклят.

    Но тогда чтo же случилось, почему мы так же ненавидим этот народец, как ассирияне ненавидели своих врагов. И, оглядываясь на цивилизацию нашу, не подумаем ли о ней с печалью строк, сказанных Алексеем Толстым:

    Ассирияне шли как на стадо волки,
    В багреце их и в злате сияли полки,
    И без счета их копья сверкали окрест,
    Как в волнах Галилейских мерцание звезд.
    Словно листья дубравные в летние дни,
    Еще вечером так красовались они;
    Словно листья дубравные в вихре зимы.
    Их к рассвету лежали развеяны тьмы.
    Ангел смерти лишь нa-ветер крылья простер
    И дохнул им в лицо, и померкнул их взор.
    И на мутные очи пал сон без конца,
    И лишь раз поднялись и остыли сердца.
    Вот расширивший ноздри, повергнутый конь,
    И не пышет из них гордой силы огонь,
    И как хладная влага на бреге морском,
    Так предсмертная пена белеет на нем.
    Вот и всадник лежит, распростертый во прах,
    На броне его ржа, и роса на власах;
    Безответны шатры, у знамен ни раба,
    И не свищет копье и не трубит труба.
    И Ассирии вдов слышен плач на весь мир,
    И во храме Ваала низвержен кумир,
    И народ, не сраженный мечом до конца,
    Весь растаял, как снег, перед блеском Творца!

    И вот народ, который всемирно был утешителем всех скорбных, утомленных, нуждающихся в свете душ, — теперь во тьме, и не только сам без утешения, но пинаем и распинаем… Чтo же, чтo такое случилось? Явно — случилось в планете и в судьбах человечества?

    ЕЖЕДНЕВНОСТЬ

    Булочки, булочки…

    Хлеба пшеничного…

    Мясца бы немного..

    * * *

    Это ужасное замерзание ночью. Страшные мысли приходят. Есть что-то враждебное в стихии «холода» — организму человеческому, как организму «теплокровному». Он боится холода, и как-то душевно боится, а не кожно, не мускульно. Душа его становится грубою, жесткою, как "гусиная кожа на холоду". Вот вам и "свобода человеческой личности". Нет, "душа свободна" — только если "в комнате тепло натоплено". Без этого она не свободна, а боится, напугана и груба.

    * * *

    Впечатления еды теперь главные. И я заметил, что, к позору, и господа и прислуга это равно замечают. И уже не стыдится бедный человек, и уже не стыдится горький человек.

    Проехав на днях в Москву, прошелся по Ярославскому вокзалу, с грубым желанием видеть, что едят. Провожавшая меня дочь сидела грустно, уткнувшись носиком в муфту. Один солдат, вывернув из тряпки огромный батон (витой хлеб пшеничный), разломил его широким разломом и начал есть, даже не понюхав. Между тем пахучесть хлеба, как еще пахучесть мяса во щах, есть что-то безмерно неизмеримее самого напитания. О, я понимаю, что в жертвеннике Соломонова храма были сделаны ноздри и сказано, — о Боге сказано, — что он "вдыхает туки своих жертв".

    СОЛНЦЕ

    Заботится ли солнце о земле?

    Не из чего не видно: оно ее "притягивает прямо пропорционально массе и обратно пропорционально квадратам расстояний".

    Таким образом, 1-й ответ о солнце и о земле Коперника был глуп.

    Просто — глуп.

    Он «сосчитал». Но «счет» в применении к нравственному явлению я нахожу просто глупым.

    Он просто ответил глупо, негодно.

    С этого глупого ответа Коперника на нравственный вопрос о планете и солнце началась пошлость планеты и опустошение Небес.

    "Конечно, — земля не имеет об себе заботы солнца, а только притягивается по кубам расстояний".

    Тьфу.









    Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

    Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.