Онлайн библиотека PLAM.RU  




XXXIV«Вот где объединилась партия»

Ещё один акцент внутрипартийных разногласии, прошедший на съезде как бы вторым планом, но оказавший в последующем огромное влияние на исход внутрипартийной борьбы, был связан с вопросом о равенстве. В содокладе на съезде Зиновьев повторил выдвинутое им ранее в статье «Философия эпохи» положение о том, что стремление к равенству доминирует в рабочей среде. В ответ Сталин в заключительном слове утверждал, что Зиновьев «толкует о каком-то неопределённом народническом равенстве без указания классовой подоплёки равенства»[532]. И далее он раскрыл свой взгляд на этот вопрос: «Лозунг о равенстве в данный момент есть эсеровская демагогия. Никакого равенства не может быть, пока есть классы и пока есть труд квалифицированный и неквалифицированный (см. «Государство и революция» Ленина)»[533].

Ретроспективно рассматривая историю внутрипартийной борьбы в книге «Сталин», Троцкий писал, что статья «Философия эпохи» послужила яблоком раздора в среде правящей тогда бюрократической группы. «Теснейшая братия Сталина» объявила, что положение Зиновьева в корне противоречит марксизму, поскольку при социалистическом строе, по учению Маркса и Ленина, полного равенства быть не может: здесь ещё господствует принцип «каждый получает в зависимости от выполненного им труда». Зиновьев вовсе и не думал оспаривать этот тезис, необходимость дифференцированной заработной платы для разных категорий труда была ясна ему. Он считал, что крайние полюса этой таблицы должны быть ближе. Его осторожная критика направлялась в первую очередь против привилегированного положения и излишеств бюрократии. «Чего, конечно, ни Маркс, ни Ленин не предусмотрели, — писал Троцкий, — (это то) что бюрократия прятала свои материальные интересы за интересы прилежного крестьянина и квалифицированного рабочего. Она изобразила дело так, будто левая оппозиция покушается на лучшую оплату квалифицированного труда… Надо признать, что это был мастерский маневр. Сталин опирался здесь на аппетиты очень широкого и всё более привилегированного слоя чиновников, которые впервые со всей ясностью увидели в нём своего признанного вождя. Снова равенство было объявлено, как это ни чудовищно, мелкобуржуазным предрассудком. Было объявлено, что оппозиция покушается на марксизм, на заветы Ленина, на заработок более прилежного квалифицированного рабочего, на скромные доходы усердного крестьянина, на марксизм, на наши дачи, на наши автомобили, на наши благоприобретенные права. Остальные разногласия, проблемы, вопросы организации сразу отступили на десятый план. Каждый бюрократ знал из-за чего идёт борьба и тянул за собою свою канцелярию, ибо все, несмотря на резкую иерархию, поднимались над массой»[534].

Этим обстоятельством в значительной степени объяснялось, на наш взгляд, грубое и нелояльное отношение съезда ко всем выступлениям участников «новой оппозиции». В речах представителей большинства говорилось о том, что сам факт выступления оппозиции на съезде означает покушение на партийную дисциплину. Отвечая на эти обвинения, Каменев говорил: «Мы — на съезде, идёт борьба мнений, момент чрезвычайно тяжёлый, решений ещё нет, и поэтому в момент борьбы мнений, в момент, когда сопоставляются различные точки зрения, кричать о дисциплине — это значит пытаться заткнуть рот тому, с кем вы не согласны»[535].

Почувствовав, что на стороне правящей фракции находится абсолютное большинство съезда, Бухарин выступил с беспрецедентным заявлением о том, что «какие бы решения наш партийный съезд ни принял, мы все, как один человек… признаем решения партийного съезда единственным окончательным истолкованием ленинской партийной линии»[536]. Такое заявление объективно представляло собой новый шаг к сталинистской концепции единства и «монолитности» партии, согласно которой любые решения высших органов партии (а затем — её «вождя», полностью подчинившего себе эти органы) объявлялись истиной в последней инстанции, правильность которой обязаны безоговорочно признавать вся партия и каждый её член.

Крайне встревоженная этим заявлением Бухарина Крупская пыталась убедить съезд в том, что «нельзя успокаивать себя тем, что большинство всегда право. В истории нашей партии бывали съезды, где большинство было неправо. Вспомним, например, стокгольмский съезд. (Шум. Голоса: «Это тонкий намёк на толстые обстоятельства».) Большинство не должно упиваться тем, что оно — большинство, а беспристрастно искать верное решение. Если оно будет верным… (Голос: «Лев Давидович, у вас новые соратники»), оно направит нашу партию на верный путь. Нам надо сообща искать правильную линию. Громадное значение съезда в том и состоит, что этот съезд даёт выражение коллективной мысли»[537].

Однако такая трактовка вопроса о путях разрешения внутрипартийных разногласий у большинства делегатов, уже прошедших «школу» дискуссии 1923 года, вызвала резкое раздражение. По адресу Крупской посыпались многочисленные упреки в том, что она позволила себе сравнить XIV съезд с IV съездом РСДРП, на котором большинство оказалось у меньшевиков.

Что же касается ссылок на Троцкого, то участникам «новой оппозиции» ещё не раз пришлось услышать их от большинства съезда. Зиновьев и его приверженцы не только ни разу не прибегли в своих выступлениях на съезде к излюбленному ими жупелу «троцкизма», но оказались вынужденными фактически признать то, что поставленные ими вопросы о ненормальности партийного режима по существу повторяют критику со стороны «троцкистов». На это обстоятельство не преминули обратить внимание представители большинства, назойливо напоминавшие ленинградцам, что они излагают те взгляды, против которых ещё недавно сами выступали в дискуссиях с «троцкистами». Когда Зиновьев в заключительном слове предложил, не допуская фракций, оставаясь в вопросе о фракциях на старых позициях, вместе с тем поручить Центральному Комитету привлечь к работе все силы всех бывших групп в партии, в зале возникли шум и возгласы: «С кем вы заигрываете?»[538].

В особенно сложном положении оказался Лашевич, который на XIII парконференции высмеивал Преображенского и других оппозиционеров за их слова о том, что «они не хотели группировок, а ЦК, — все эти Сталины, Зиновьевы, Каменевы, — силой загнал их туда»[539]. Теперь же Лашевич вынужден был фактически повторить идеи оппозиции 1923 года. Говоря о подавлении свободы мнений внутри партии, он связывал его с тем, что в последние годы в ЦК настоящего коллективного руководства не было. «Вместо коллективного руководства, мы имели целый ряд политических, что ли, если так можно выразиться, комбинаций»[540], — говорил Лашевич. От имени ленинградской делегации он требовал, чтобы по всем спорным вопросам меньшинству была дана возможность высказывать свою точку зрения и защищать её. «Мы хотим, чтобы меньшинству не затыкали рот», — говорил он. Лашевич вынужден был признать, что Троцкий по ряду вопросов, в том числе об аппарате, «говорил не только неверные, но и верные вещи»[541].

Говоря о необходимости восстановления внутрипартийной демократии, коллективного руководства, борьбы мнений в партии, о предоставлении прав меньшинству, деятели оппозиции подчёркивали, что серьёзной помехой утверждению демократических начал партийной жизни стала непомерно возросшая власть Секретариата ЦК, фактически возвысившегося над Политбюро. В силу этого свободное выражение мнений даже внутри ЦК и Политбюро становилось невозможным, что в свою очередь выступало источником фракционности в руководящих органах партии. Если бы Секретариат был в самом деле исполнительным органом Политбюро и Оргбюро, говорил Сокольников, «мы выиграли бы то, что внутри Политбюро был бы в самом деле возможен совершенно свободный обмен мнений… и было исключено образование твёрдо сплочённых групп в Политбюро и Центральном Комитете»[542].

Если в содокладе Зиновьева ещё не был назван по имени главный виновник фактического раскола в центральных органах партии, а вопрос о необходимости коллективного руководства ставился в самой общей форме, то в последующих выступлениях лидеров оппозиции и в заключительном слове Зиновьева был поставлен вопрос о фактическом подавлении Сталиным коллективного руководства. Сокольников и Каменев прямо говорили о необходимости снять Сталина с поста генсека. «Я не могу согласиться с тем, что если в Политбюро, или в ЦК, или на съезде встаёт вопрос о том, как должен быть организован Секретариат, и должен ли тот или другой товарищ быть в составе Секретариата, то это обстоятельство мы должны рассматривать, как попытку внутрипартийного переворота, — говорил Сокольников. — С этим я не согласен. Товарищи, я лично убежден в следующем: я думаю, что влияние и авторитет тов. Сталина, если бы даже он не был генеральным секретарём нашей партии… (Шум и крики). Товарищи, неужели мы в самом деле на съезде партии не можем обсуждать вопрос, который в любой губернской организации можно обсуждать, — кто будет её секретарём… Я думаю, что мы напрасно делаем из вопроса о том, кто должен быть генеральным секретарём нашей партии, и нужен ли вообще пост генерального секретаря, вопрос, который мог бы нас раскалывать… Да, у нас был тов. Ленин. Ленин не был ни председателем Политбюро, ни генеральным секретарём и тов. Ленин, тем не менее, имел у нас в партии решающее политическое слово. И если мы против него спорили, то спорили, трижды подумав. Вот я и говорю: если тов. Сталин хочет завоевать такое доверие, как т. Ленин, пусть он и завоюет это доверие»[543].

Ещё более чётко и резко вопрос о Сталине был поставлен в заключительной части речи Каменева, где назывались пути выхода партии из кризиса, созданного злоупотреблением Сталиным захваченной им необъятной властью. «Мы против того, чтобы создавать теорию «вождя», мы против того, чтобы делать «вождя», — говорил Каменев. — Мы против того, чтобы Секретариат, фактически объединяя и политику и организацию, стоял над политическим органом. Мы за то, чтобы внутри наша верхушка была организована таким образом, чтобы было действительно полновластное Политбюро, объединяющее всех политиков нашей партии, и вместе с тем, чтобы был подчинённый ему и технически выполняющий его постановления Секретариат… (Шум). …Именно потому, что я неоднократно говорил это т. Сталину лично, именно потому, что я неоднократно говорил группе товарищей-ленинцев, я повторяю это на съезде: я пришёл к убеждению, что тов. Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба»[544].

После этих слов Каменева накалённость атмосферы съезда достигла предела. Слова Евдокимова «Да здравствует Российская Коммунистическая Партия! Ура! Ура! Да здравствует ЦК нашей партии! Ура! Партия выше всего!» заглушались криками с мест: «Неверно!», «Чепуха!», «Вот оно в чем дело!», «Раскрыли карты!», «Мы не дадим вам командных высот!», «Сталина! Сталина!«… «Да здравствует тов. Сталин!!!» Большинство делегатов встало и под крики «Вот где объединилась партия» устроило Сталину овацию[545].

В этой накалённой атмосфере взял слово Ворошилов, который впервые в истории партии назвал Сталина «главным членом Политбюро» и произнес льстивый панегирик в его адрес. Дав съезду едва ли не мистическое объяснение особой роли Сталина, Ворошилов одновременно невзначай выболтал истинную причину его силы. «Тов. Сталину, очевидно, уже природой или роком суждено формулировать вопросы несколько более удачно, чем какому-либо другому члену Политбюро (Смех)… в разрешении вопросов он принимает наиболее активное участие, и его предложения чаще проходят, чем чьи-либо другие (смех, аплодисменты) … Ещё раз спрашиваю: в чем же тут дело? А дело заключается в том, что у тов. Сталина… имеется в руках аппарат, и он может им действовать, двигать, передвигать и проч.»[546].

После этого большинство съезда встретило в штыки речь Крупской при обсуждении отчёта ЦКК, где она напомнила о том, что Ленин в своих последних работах, в том числе «в специальных заметках, которые известны делегатам, бывшим на прошлом партийном съезде», подчёркивал роль ЦКК в предотвращении раскола, который может неожиданно возникнуть. Обращая внимание делегатов на то, что после смерти Ленина концентрация власти в исполнительно-организационных органах партии усилилась, Крупская говорила: «Один из вопросов, который должен быть продуман съездом, вытекает из того, что в силу нашего устава у нас есть Оргбюро и Секретариат с громадной властью, дающей им право перемещать людей, снимать их с работы. Это даёт нашему Оргбюро, нашему Секретариату действительно необъятную власть. Я думаю, что когда будут обсуждаться пункты устава, надо с большей внимательностью, чем делалось это до сих пор, посмотреть, как разумно ограничить эти перемещения, эти снятия с работы, которые создают в партии часто невозможность откровенно, открыто высказываться… Вы знаете, что и в период предыдущей дискуссии у нас идейная борьба вырождалась в борьбу организационную. Я думаю, что ЦКК не должна была этого допускать… Она поставлена на то, чтобы в вопросах охраны единства партии она сохраняла определённую независимость и объективность мысли. (Голос с места: «Независимость от чего?») Независимость от того, чтобы какой-нибудь отдельный член партии мог повлиять на её мнение… Я думаю, что дело ЦКК, например, было следить за тем, чтобы полемика не принимала нетоварищеских форм. ЦКК должна следить за тем, чтобы в печати не было такого обливания грязью, какое мы видим сейчас»[547]. Если всё это допускать, говорила Крупская, «то все наши благие пожелания о внутрипартийной демократии останутся на бумаге»[548].

Думается, что в выступлениях Крупской на съезде мы вправе видеть отголоски ленинских мыслей — не только потому, что Крупская была, по выражению К. Цеткин, «живой совестью Ленина»[549], его ближайшим и самым верным соратником, но и потому, что она была единственным человеком, с которым Ленин мог делиться мыслями в последний год своей жизни.

Сразу же после Крупской выступил член ЦКК Янсон, который заявил: «…Каждый раз, когда какая-либо группа членов партии начинает атаку на ЦК партии, она ищет в Центральной Контрольной Комиссии какой-то особой беспристрастности». И далее: «О какой независимости здесь говорят? Если здесь говорят о такой независимости, которую проявила в данном деле Надежда Константиновна (Крупская) сама и её нам рекомендует, то я бы не советовал Центральной Контрольной Комиссии применять такие методы в работе»[550].

Как тут не вспомнить слова Куйбышева ещё на XIII съезде партии, который по существу отверг ленинское понимание роли ЦКК как независимого и равноправного с Центральным Комитетом органа, призванного оберегать партию от раскола. «…От нас добивались какой-то самостоятельной линии, какого-то нейтралитета, который бы дал возможность нам «со стороны» подойти к происходящей борьбе и беспристрастно, спокойно расценивать всех дерущихся, хваля и ругая каждого по заслугам, — говорил Куйбышев. — Нам льстили, говорили: «вы орган, выбранный съездом, вы равноправны с Центральным Комитетом, вы отвечаете только перед съездом за свою политику, и поэтому вам нужно иметь свою собственную линию, нужно быть как можно больше независимыми от Центрального Комитета»… Нас убеждали, что мы должны быть беспристрастны, что мы должны быть инстанцией, стоящей над происходящей борьбой. Эта соблазнительная позиция… не соблазнила Центральную Контрольную Комиссию… Мы сразу почуяли, что ЦК в этой борьбе на 100 % прав… И мы безоговорочно и без всякого раздумья пошли вместе с ЦК…»[551]

Такую же тенденцию к отходу от ленинского понимания роли ЦКК в обеспечении единства партии содержало и его теперешнее выступление. В заключительном слове по отчёту Центральной Контрольной Комиссии её председатель Куйбышев заявил, что «существующее руководство партией является одним из лучших в истории нашей партии», что именно Сталин «является тем лицом, которое, сумело вместе с большинством Центрального Комитета и при его поддержке сплотить вокруг себя все лучшие силы партии и привлечь их к работе»[552]. Таким образом, уже на XIV съезде впервые прозвучали типично культовые формулировки, которые впоследствии будут неимоверно раздуты сталинистской пропагандой.

При обсуждении отчёта ЦКК возникла острая дискуссия, связанная с постановкой оппозицией вопроса об ухудшении партийных нравов. Признаком этого деятели оппозиции считали обнародованные ими данные о том, что некоторые ленинградские коммунисты сообщали в ЦК и ЦКК о своих личных разговорах с оппозиционерами. По этому поводу выступил председатель Ленинградской контрольной комиссии И. Бакаев: «Я не могу равнодушно отнестись и к тем нездоровым нравам, которые пытаются укоренить в нашей партии. Я имею в виду доносительство… если это доносительство принимает такие формы, такой характер, когда друг своему другу задушевной мысли сказать не может, на что это похоже?.. Товарищи, я меньше всего склонен к преувеличениям, я здесь говорю, что эти нравы нетерпимы в нашей партии, что партия должна по рукам дать тем товарищам, которые пытаются культивировать такие нравы»[553].

Эти слова Бакаева были оспорены членом Президиума ЦКК М. Шкирятовым, который сказал, что доносы в высшие партийные органы о желании отдельных членов партии создать какие-нибудь группировки — это «обязанность каждого члена партии»[554]. Такая постановка вопроса была полностью поддержана Куйбышевым. Ещё дальше пошёл С. Гусев, который назвал выступление Бакаева «припадком мещанской морали»: «Фальшивишь ты, Бакаич, фальшивишь, — поверь мне… Я не предлагаю ввести у нас ЧК в партии. У нас есть ЦКК, у нас есть ЦК, но я думаю, что каждый член партии должен доносить. Если мы от чего-либо страдаем, то это не от доносительства, а от недоносительства»[555].

Подобные выступления вызвали резкий протест оппозиционеров. Всю несостоятельность сравнения партийных органов с ЧК показала в своём выступлении К. Николаева: «Товарищи, что такое чекист? Чекист — это есть то орудие, которое направлено против врага… Против классового нашего врага… Доносы на партийных товарищей, доносы на тех, кто будет обмениваться по-товарищески мнением с тем или иным товарищем, это будет только разлагать нашу партию, и не членам Центральной Контрольной Комиссии выступать за такие доносы и делать подобного рода сравнения. Такая система в партии будет наносить ущерб, она будет затушёвывать истинное недовольство, ряд недоумённых вопросов, которые возникают у каждого мыслящего коммуниста, задумывающегося над теми явлениями, которые встают перед ним в современной трудной, сложной обстановке. Не такой системой надо бороться. Надо бороться системой правильной постановки внутрипартийной демократии»[556]. Характерно, что эти слова Николаевой вызвали смех в зале.

Перед голосованием резолюции по отчёту ЦКК С. Минин выступил от имени ленинградской делегации, заявив, что она воздержится при голосовании. Он зачитал заявление, в котором, в частности, говорилось: «Развившаяся за последнее время система писем, использования частных разговоров, личных сообщений, когда всем этим пользуются без всякой проверки, и все эти сообщения объявляются сразу вполне достойными веры, причём авторы подобных сообщений и писем берутся тут же под особое покровительство… не может не привить в партии самые нездоровые и до сих пор немыслимые обычаи. Всё это, вместе взятое, стоит в прямом и резком противоречии как с основами внутрипартийной демократии, так и со всем строем и характером нашей большевистской ленинской партии»[557]. Председательствующий Петровский под аплодисменты и крики «Правильно!» объявил это заявление не относящимся к резолюции по отчёту ЦКК и отказался провести по нему голосование.

Съезд отверг и другие предложения и поправки оппозиции. При поимённом голосовании резолюция большинства ЦК собрала 559 голосов, резолюция «новой оппозиции» — 65 голосов.

В дискуссии на съезде лидеры ЦК, ещё недавно защищавшие Зиновьева и Каменева от критики со стороны Троцкого, не преминули заявить, что их нынешняя «капитулянтская» позиция является рецидивом их ошибок в октябре 1917 года. Впервые этот приём был использован в речи Бухарина. В заключительном слове Сталин, защищая Бухарина от «разнузданной травли» со стороны оппозиции, заявил: «Я знаю ошибки некоторых товарищей, например, в октябре 1917 года, в сравнении с которыми ошибка Бухарина (имелся в виду его лозунг «обогащайтесь» — В. Р.) не стоит даже внимания»[558].

В атмосфере озлобленности по отношению к оппозиции, утвердившейся на съезде, Зиновьеву и Каменеву было предъявлено обвинение, которое они сами недавно предъявляли Троцкому — в том, что они хотят «поставить партию на колени». «Я бы хотел, — заявил Рыков, — чтобы установилось полное сознание у оппозиции, так же как и у всех членов партии, что… никогда и ни перед кем, ни перед Сталиным, ни перед Каменевым, ни перед кем-либо другим партия на коленях не стояла и не станет. (Аплодисменты. Голоса: «Правильно!». Голоса, направленные к ленинградской делегации: «Позор!»)[559]

Вместе с тем, Рыков утверждал, что «общий интерес партии заключается в том, чтобы Сталина, Зиновьева, Рыкова, Каменева и всех нас запрячь в одну запряжку…»[560]. Аналогичные суждения высказал Томский. Отвечая на высказывания Каменева о недопустимости «культа вождя», он говорил: «…Мы всё время против этого боролись; система единоличных вождей не может существовать и её не будет, да, не будет»[561].

Ещё более энергично, чем Рыков, Томский отверг самую мысль о том, что итогом съезда могут быть какие-либо организационные выводы в отношении Каменева и Зиновьева. «Что, у нас людей много? Что, мы с ума сошли? Каменева и Зиновьева отстранить? Зачем? С какой стати? Что это такое? Оставьте вы эти разговорчики…»[562] Опасение ленинградцев, что съезд может завершиться организационными репрессиями против их лидеров, не менее решительно отверг и А. Андреев: «… Мы все ценим достаточно высоко и т. Каменева, и т. Зиновьева. Напрасно т. Лашевич убеждал нас в том, что мы стоим за то, чтобы сжить т. Каменева и т. Зиновьева со свету. Мы не мыслим себе даже, чтобы т. т. Каменев и Зиновьев не были в руководящем органе ЦК — Политбюро»[563].

Существенные изменения в эту, казалось бы, единодушную позицию большинства внёс в заключительном слове Сталин, бросивший недвусмысленную угрозу лидерам оппозиции. Перед ритуальными словами о необходимости сохранения единства партии и коллегиального руководства, Сталин заявил: «Мы против политики отсечения. Это не значит, что вождям позволено будет безнаказанно ломаться и садиться на голову. Нет, уж извините. Поклонов в отношении вождей не будет. (Возгласы: «Правильно!» Аплодисменты)… Партия хочет единства, и она добьется его вместе с т. т. Каменевым и Зиновьевым, если они этого захотят, без них — если они этого не захотят. (Возгласы: «Правильно!» Аплодисменты)»[564].

Изображая себя в качестве поборника партийного единства, а своих оппонентов — в качестве сторонников отсечения от руководства других лидеров партии, Сталин обвинил Каменева и Зиновьева в том, что они требуют жёстких мер не только против Троцкого, но и против Бухарина. «Чего, собственно, хотят от Бухарина? Они требуют крови тов. Бухарина… Крови Бухарина требуете? Не дадим вам его крови, так и знайте»[565].

Вовлечённый с самого начала и до конца во всё обостряющуюся полемику, принимавшую всё более личный характер, съезд не сумел сколько-нибудь серьёзно обсудить коренные вопросы социально-экономической стратегии партии.

Впоследствии в «Кратком курсе истории ВКП(б)» был выдвинут тезис о том, что XIV съезд принял «сталинский план социалистической индустриализации». На протяжении многих лет этот съезд именовался в историко-партийной литературе «съездом индустриализации». Однако идея индустриализации формулировалась в решениях съезда лишь в самой общей, декларативной форме. Не была конкретизирована и формула о «всемерном обеспечении победы социалистических форм над частным капиталом», не были рассмотрены вопросы об источниках индустриализации, о темпах развития промышленности и т. д. Более того, в политическом отчёте ЦК Сталин выступил против увеличения капиталовложений в развитие промышленности.

Осудив взгляды «новой оппозиции», съезд тем не менее ввёл пять её представителей в состав ЦК, который в свою очередь оставил в составе Политбюро Зиновьева, а Каменева перевёл в кандидаты в члены Политбюро. Хотя в составе Политбюро, избранного после XIV съезда, остался и Троцкий, Сталину было обеспечено теперь прочное и безусловное большинство, поскольку в Политбюро вошли три новых члена (Молотов, Калинин и Ворошилов), которые безоговорочно будут в дальнейшем поддерживать все его самые зловещие акции.

Уже во время работы съезда в Ленинград были направлены несколько членов ЦК для воздействия на низовые партийные организации, полностью поддержавшие перед съездом своих лидеров. Сразу же после съезда на «чрезвычайных конференциях» Ленинградский губком и все бюро райкомов партии и комсомола в Ленинграде были переизбраны. Несколько сот партийных руководителей были сняты со своих постов. Во главе Ленинградской организации стал верный сторонник Сталина Киров. Зиновьев и бывший первый секретарь Ленинградского губкома Евдокимов были отозваны в Москву, причём последний — под предлогом того, что он был избран секретарём ЦК. Однако уже в начале 1926 года в верхушечных кругах партии развернулись инспирируемые Сталиным и его ближайшими союзниками разговоры о необходимости реорганизовать избранные после XIV съезда руководящие органы, т. е. вывести из них лидеров оппозиции и заменить их «новыми кадрами». Первым шагом в этом направлении был вывод на апрельском пленуме ЦК 1926 года из Секретариата ЦК Евдокимова и замена его послушным сталинцем Швейником.


Примечания:



5

*Более подробно о многочисленных примерах поисков большевиками нелёгкого компромисса, основанного на принципе терпимости к «лояльным» меньшевикам и эсерам, можно прочитать в книге Э. Карра «История Советской России. Книга 1: Большевистская революция. 1917 — 1923» (М., 1990. С. 146—152).



53

Ленин В. И. Полн. собр. соч. т. 45. С. 19, 20.



54

Ленин В. И. Полн. собр. соч. т. 45. С. 19, 20.



55

Вопросы истории. 1989. № 9. С. 175, 176.



56

Вопросы истории КПСС. 1990. № 5. С. 37.



532

Сталин И. В. Соч. Т. 7. С. 375, 376.



533

Сталин И. В. Соч. Т. 7. С. 375, 376.



534

Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 2. С. 237, 238.



535

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большеви ков). С. 245.



536

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большеви ков). С. 153.



537

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большеви ков). С. 165, 166.



538

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большеви ков). С. 467.



539

XIII конференция Российской Коммунистической партии (большевиков). С. 137.



540

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 181—186.



541

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 181—186.



542

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 334—336.



543

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 334—336.



544

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 274, 275.



545

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 274, 275.



546

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 397, 398.



547

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 572, 573.



548

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 572, 573.



549

Известия ЦК КПСС. 1989. № 2. С. 203.



550

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 575, 576.



551

XIII съезд Российской Коммунистической партии (большевиков). С. 263, 264.



552

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 627, 628.



553

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 566.



554

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 570.



555

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 600, 601.



556

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 612, 613.



557

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 631.



558

Сталин И. В. Соч. Т. 7, С. 384.



559

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 418.



560

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 418.



561

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 288—291.



562

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 288—291.



563

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 298.



564

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 508.



565

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 504, 505.





Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.