— Я еще плохо себя чувствую. Нельзя ли немного отсрочить поездку?

— Никак нельзя. Нужно выезжать сегодня же. Командировочные документы вам уже приготовлены, и железнодорожный билет заказан.

Нажимать Илларион Аветович умел. Я спросил, не известно ли ему, по какому поводу меня вызывают. Нужно ведь подготовить материалы.

— Нет, мне неизвестно. Да и зачем вам какие-то материалы? Вы и так все хорошо знаете. У вас и времени на подготовку нет.

Я не допускал и мысли, чтобы можно было не выполнить распоряжения Орджоникидзе, и сказал, что выеду сегодня же.

Утром следующего дня я уже был в Москве и зашел к начальнику главка Б.Л. Ванникову узнать, по какому вопросу меня вызвал нарком. Борис Львович ответил:

— Орджоникидзе назначает вас на Ново-Краматорский завод. Зайдите к начальнику сектора кадров Наркомтяжпрома Раскину и получите предписание. Нарком приказал откомандировать вас немедленно.

— Не выполнить приказание наркома я не могу. Но лучше было бы направить меня на Ново-Краматорский после того, как наш завод освоит производство пушки Ф-22. Прошу об этом доложить товарищу Орджоникидзе.

— Докладывать не буду и вам не советую так ставить вопрос. Идите сейчас же к Раскину.

— Тогда прошу разрешения мне самому доложить наркому.

— Не советую добиваться приема. Потеряете много времени, и он все равно откажет. Ему уже докладывали, что желательно задержать вас до освоения Ф-22, но он категорически приказал откомандировать. Еще раз советую не терять времени»*.

В те дни в Москве в командировке находился директор Ново-Краматорского завода Фалькович и главный инженер. Грабин встретился с ними и кардинально разошелся во взглядах на организацию производства орудий. Кроме того, по их схеме управления Грабин должен был подчи

няться главному инженеру завода, с чем он категорически не был согласен. Грабин пошел жаловаться Ванникову:

«Только вошел в приемную, как тут же, вслед за мной, появился заместитель начальника Вооружений комкор Ефимов. Поздоровались. Николай Алексеевич поинтересовался, что я тут делаю. Я доложил, что освобожден от работы на Ново-Сормовском заводе и назначен на Ново-Краматорский. При этом у меня вырвалось:

— Жаль, что не успел поставить на производство пушку Ф-22!

— Зайдемте-ка к Ванникову, — предложил Ефимов.

Зашли.

— Назначение Грабина на Ново-Краматорский завод не согласовано с наркомом обороны, — сказал Ванникову комкор. — Если Грабин не нужен вам в Приволжье, мы возьмем его к себе.

Ванников начал говорить что-то довольно невнятное. Стало ясно: все это затеяно без всякого участия Орджоникидзе, за его спиной. По-видимому, Ванников и Раскин решили избавить директора завода от строптивого начальника КБ.

— Нужен вам Грабин в Приволжье или нет? — еще раз спросил Ефимов.

— Нужен, нужен, — ответил Ванников.

— Поезжайте на свой завод и никуда больше, — твердо сказал мне комкор»*.

Было ли направление Грабина в Краматорск опалой, кознями его врагов? Об этом можно судить двояко — ведь правительство планировало сделать Ново-Краматорский завод одним из крупнейших артиллерийских заводов, там предполагалось освоить производство орудий большой и особой мощности для РККА, 406-мм башенных установок МК-1 для новых линейных кораблей. Следует сказать, что многое из задуманного было сделано. В частности, удалось наладить серийное производство 203-мм гаубиц Б-4, создать сверхмощные железнодорожные установки — 356-мм пушку ТП-1 и 500-мм гаубицу ТГ-1. К сожалению, война и оккупация прервали работы на Ново-Краматорском заводе.

То есть перспективы для работ были, да еще какие! Но, с другой стороны, командовать Грабиным стали бы не только директор и главный инженер Ново-Краматорского завода, но и главные конструкторы заводов «Большевик» и «Баррикады», где были спроектированы все эти огромные орудия и башни. Так что Грабин в очередной раз принял правильное решение.

Но в Горьком Василию Гавриловичу тоже было несладко. Опять конфликты с Мирзахановым, не отпускала и болезнь:

«Прошел январь. Здоровье мое не улучшилось, я нервничал и готов был бежать из больницы. Как-то в воскресенье — а это был день посещения, у меня как раз сидела жена — заглянула в палату санитарка:

— Больной Грабин, вас там вызывает какой-то человек. Я сказала, что вы ходячий.

Пришлось подняться и выйти.

Ожидал меня секретарь райкома партии. Он извинился, что побеспокоил, и сказал, что моим здоровьем интересуется секретарь обкома; очень сожалеет, что не может прийти сам. Я удивился: почему вдруг секретарь обкома заинтересовался моим здоровьем? Оказалось, на одном из совещаний в ЦК Сталин спросил секретаря обкома о состоянии моего здоровья, но тот был не в курсе дела и толком не смог ответить.

Меня это даже рассмешило: Сталин знает, что я болею, и справляется обо мне; секретарь обкома попал в неловкое положение и спешит исправить свою “недоработку”, но как? Секретарь райкома, получивший указание, беседует со мной в коридоре, что называется накоротке, о том о сем и явно чувствует себя неловко. Я и сам на его месте, наверное, чувствовал бы себя не лучше. Это ведь не так просто — проявить чуткость за кого-то, по заданию»*.

10 мая 1937 г. Мирзаханов был снят с должности директора завода № 92 и вернулся обратно в Подлипки на завод № 8.

12 мая партийному комитету завода № 92 представили нового директора Григория Александровича Дунаева. Он сразу взял быка за рога: «Я приехал из Брянска. Меня лично просил

Климент Ефремович Ворошилов поставить ваш завод на крепкие ноги. Укрепить дисциплину, поднять производительность труда на более высокую ступень. В этом мне должны помочь вы и стахановское движение...»

О прибытии нового директора на завод Грабин узнал в больнице. Вскоре и сам Дунаев заглянул в больничную палату к Василию Гавриловичу.

«Дунаев поинтересовался состоянием моего здоровья, а потом изложил свои взгляды на работу КБ: оно должно прекратить всякие опытно-конструкторские и исследовательские работы и заняться исключительно обслуживанием валового производства. Меня его высказывания вывели из равновесия. Новый директор не хотел загружать ни себя, ни завод ничем новым, хотя бы и нужным армии. Конечно, такая жизнь легче.

Я попытался убедить Дунаева, что его точка зрения ошибочна: КБ должно заниматься и валовым производством и создавать новое. Однако директор стоял на своем. Он несколько раз повторил:

— Вот освоим Ф-22 в валовом производстве, и жизнь на заводе пойдет гораздо лучше, спокойнее.

Как я ни пытался узнать, каковы его планы освоения в производстве пушки Ф-22, он всякий раз уклонялся от прямого ответа, хотя это был поистине животрепещущий вопрос»*.

В конце июля 1937 г. Грабина выписали из больницы. У него был еще бюллетень на две недели, но на следующий день Василий Гаврилович поехал в КБ.

«Вошел в свой кабинет, в нем работал мой заместитель [Павел Иванович Костин. — А. Ш.]. На радостное мое приветствие он ответил сдержанно и тут же снова сел за мой стол, а я остался посреди комнаты! Очень странно! На его лице не было не только радости, не было даже простого радушия. Я спросил, как идут дела с пушкой Ф-22.

— Ничего, идут.

Что с ним случилось? Пошел к директору доложить о своем возвращении. Дунаев сидел, уткнувшись в какую-то бумажку. На нем была ладно сшитая гимнастерка из зеленовато-серого габардина. В тридцатые годы почти все руко

водящие работники носили полувоенные костюмы, хромовые сапоги и гимнастерки из хорошего материала с широким кожаным ремнем.

Таков был стиль эпохи.

Остановившись возле стола, я поздоровался. Дунаев, не отрываясь от бумажки, кивнул головой и механическим движением руки указал в сторону кресла.

Вот так прием, ничего себе! Я продолжал стоять.

— Что скажете? — наконец произнес Дунаев своим странным голосом.

Я доложил, что прибыл из больницы и приступаю к исполнению своих обязанностей.

Молчание.

— А где вы намерены работать?

— Как где? В КБ.

Опять молчание. Директор собирался с мыслями. И собрался:

— На должность начальника КБ я назначил бывшего вашего заместителя.

— Чем вызвано мое отстранение? — спросил я как можно спокойнее.

— Вы мне совершенно не подходите. И вообще, на заводе вы не нужны.

— Но мы не работали вместе ни одного дня. Как вы определили, что я непригоден и совершенно вам не подхожу?

— Это уж позвольте мне, как директору, знать! — Дунаев привстал, одергивая на животе габардиновую гимнастерку. — В своих действиях я не обязан перед вами отчитываться. Я здесь хозяин, а не вы.

— То, что вы сказали, не может служить доказательством моей непригодности как начальника КБ. И к тому же мне непонятно, что означает “вы мне совершенно не подходите”.

— Еще раз вам говорю — вы совершенно мне не нужны, и нечего допытываться, почему да зачем.

Он уже не говорил, а кричал.

— Можете уходить и оформлять расчет, мое решение твердо, и никто не заставит его изменить! — Дунаев опять привстал, одергивая гимнастерку.

— Не ошиблись ли вы в своем решении? Уйти я всегда успею, но я уверен, что нам придется работать вместе, хотя для обоих нас это будет не так уж приятно. Интересы государства превыше всего, поэтому и вам и мне придется с ними считаться.

— Это совершенно исключено. Вам на этом заводе больше никогда не придется работать. Советовал бы вам прекратить разговоры, ехать в Москву и искать себе место.

— Благодарю за добрый совет. Прошу вашего распоряжения выдать мне командировку в Москву.

— Вот это деловой разговор, с этого и следовало начинать!»*

Уже в который раз Грабин поехал в Москву жаловаться на своего директора. Но на сей раз начальство было другое. 18 февраля 1937 г. застрелился (по другой версии — убит) нарком тяжелой промышленности Григорий Константинович Орджоникидзе. После смерти Орджоникидзе Народный комиссариат тяжелой промышленности разделили на несколько наркоматов. В числе вновь созданных был Наркомат оборонной промышленности, которому был подчинен завод № 92. Наркомом назначили Моисея Львовича Рухи-мовича. Он практически не имел образования, но прежде руководил трестом «Кузбассуголь», был наркомом путей сообщения РСФСР и т. п.

Встреча с Рухимовичем хорошо описана Грабиным:

«Не помню, ответил ли нарком на мое приветствие. Помню, он спросил отрывисто:

— Что делается на заводе, расскажите.

Я подробно доложил, как выполняется программа, и назвал причины, которые мешают заводу выбраться из прорыва. Пока докладывал, он буквально маршировал по кабинету. Не останавливаясь, произнес:

— Все это нам известно.

Меня поразило, что он не задал мне ни одного вопроса ни во время доклада, ни после. “Не похож на Серго!” — невольно подумал я...

Рухимович между тем резко остановился возле меня.

— Почему вы до сих пор не выехали на “Уралмашзавод”?

— Я только вчера вышел из больницы, где пролежал больше двух месяцев, и мне никто не сказал, куда и зачем я должен ехать.

Рухимович опять зашагал по кабинету. Не останавливаясь, бросил:

— Немедленно, сейчас же отправляйтесь на “Уралмаш ” к месту постоянной своей работы!..

Из его кабинета я почти бежал к выходу на улицу. Все во мне клокотало: второй раз меня изгоняют с завода за последние два с половиной — три месяца. Именно изгоняют! Ни в тот, ни в этот раз никто не поинтересовался моим мнением о целесообразности перемещения на другой завод, не спросил, каково мое желание, согласен ли я. Меня бросали, как какую-то ненужную вещь. Душу жгла обида. Почему новый нарком так жестоко обошелся со мной? К кому мне идти теперь?

У меня даже не возникал вопрос, ехать или не ехать на “Уралмаш”. Мне было совершенно ясно: я должен продолжать работу на своем заводе»*.

Заметим, что формальный повод у Рухимовича отправить Грабина на Уральский завод тяжелого машиностроения был. УЗТМ был закончен постройкой в 1933 г. В 1937 г. там налаживалось серийное производство грабинских пушек Ф-22, и вполне можно было направить туда их конструктора.

После разговора с Рухимовичем Грабин обратился с письмом к Председателю Совнаркома В.М. Молотову. На следующий день в наркомат поступило распоряжение вернуть Грабина на прежнее место и создать необходимые условия для работы.

Свое возвращение на завод и встречу с Дунаевым Грабин описал так:

«Возвратясь на завод, я, как полагается, зашел прежде всего к директору. Не успел поздороваться, как тот задал вопрос:

— Почему вы не встретили меня в наркомате?

— В этом не было необходимости. И к тому же я не знал, что вы в Москве.

Мой ответ был резковат, но какие могли быть у меня чувства к человеку, который, не работая со мной ни дня, с одного взгляда определил, что я ему совершенно не нужен.

— Так что же, Грабин, будем работать вместе? — сказал Дунаев.

— Придется, хотя в этом приятного мало и для вас и для меня.

— Приступайте к исполнению своих обязанностей. Мной уже подписан приказ о вашем возращении после болезни.

— Вернее, после болезни и изгнания, — не удержался я.

Он вынужден был проглотить это. Помолчав, спросил:

— Ну, что ж, будем работать дружно?

— С этим я и пришел к вам из больницы, но, к сожалению, вы тогда оттолкнули меня.

Дунаев буркнул что-то невнятное.

На этом наша беседа и закончилась. Я пошел в КБ»*.

Несколько по-другому с тогдашних слов Грабина записал этот диалог коллега Василия Гавриловича по КБ А.П. Худяков:

«На шестые сутки [по приезде в Горький из Москвы. — А. Ш.] в начале рабочего дня совершенно неожиданно за мной (Грабиным) пришла машина. Приехали на завод. Вхожу в кабинет директора. Через открытое окно слышен напряженный заводской гул. Он особо ощутим, если ты больше месяца безработный.

Молча поздоровались. Он указал рукой на мягкое кресло около стола и сказал:

— Василий Гаврилович! Приказ о вашем отстранении от работы в КБ и увольнении с завода я отменил. Завтра приступайте к исполнению своих обязанностей. До полного выздоровления устанавливаю для вас четырехчасовой рабочий день. Ежедневно будете отдыхать за городом. Мы арендуем для вашей семьи деревянный домик у дома отдыха “Зеленый город”. С администрацией я уже договорился. О питании тоже. В ваше распоряжение выделяю легковую машину с шофером. Снабжение бензином на поездки за город завод полностью берет на себя. Вынужденный прогул, разумеется, мы полностью оплатим... — Директор на минуту задумался и добавил: —

Василий Гаврилович! Ради общего дела прошу забыть, что произошло между нами! Прошу!

Я поблагодарил Дунаева за приятную новость и задал ему только один вопрос:

— Как вы поступите с Костиным? Вам должно быть очевидно, что мне с ним больше не работать!

— Он завтра выезжает в распоряжение наркомата, — ответил Дунаев»19.

Я умышленно привожу две версии одного и того же разговора, изложенные одним и тем же лицом, но с перерывом в 40 лет.

Итак, Грабин не только остался на заводе № 92, но и существенно укрепил свое положение. Правда, продолжала донимать болезнь. Лишь в апреле 1938 г. профессор-эндокринолог Шерешевский поставил Василию Гавриловичу правильный диагноз — болезнь щитовидной железы — и предложил провести операцию. Грабин отказался оперироваться. Но в октябре того же года Василию Гавриловичу стало совсем плохо, и его срочно прооперировали в Москве, удалив часть щитовидной железы. После этого здоровье конструктора пошло на поправку.

А параллельно баталиям Грабина с директором и врачами не прекращаясь шла битва за дивизионную пушку. Но понять, почему вместо Ф-22 срочно понадобилась новая дивизионная пушка, читая воспоминания Грабина и Худякова, невозможно. Попробуем в этом разобраться, хотя заранее прошу прощения у читателя за длинные цитаты, которые будут приведены ниже.

Летом 1937 г. на завод № 92 приехали новый начальник Артиллерийского управления маршал Григорий Иванович Кулик20, комиссар Артуправления комбриг Г.К. Савченко и несколько инженеров. Грабин писал:

«Совещание открыл... маршал Кулик, который по-хозяйски взял власть в свои руки. Никакого доклада, а, следовательно, и обсуждения не было. Кулик, Савченко и другие военные товарищи задавали вопросы, работники завода от

вечали. Каждый раз вопросы адресовывались определенному лицу, которое и должно было отвечать. Спрашивали в общем-то об одном и том же: когда завод начнет выполнять план и давать хорошие пушки...

В тягостной атмосфере комиссар Савченко вдруг заявил:

— Ваша пушка Ф-22 никуда не годна, и нам она не нужна. Вот трехдюймовая образца 1902 года очень хороша, такую пушку и давайте нам, а то черт знает что даете!

Для меня в этом заявлении не было ничего нового. Я знал, что такого мнения придерживаются и некоторые другие руководители военных учреждений...

Не ожидая ответа от Кулика и делая вид, будто бы все дальнейшее относится только к комиссару АУ, я начал объяснять:

— Товарищ Савченко, трехдюймовая пушка образца 1902 года, хорошо послужившая нашей Родине, все же имела несколько существенных недостатков. — И перечислил: первый, второй, третий, четвертый... (Вдаваться в детали сейчас не буду, потому что широким кругам читателей они вряд ли интересны, артиллеристы же о них знают.)

— Пушка Ф-22, — продолжал я, — лишена перечисленных недостатков. Уже по одному этому она лучше трехдюймовки. Кроме того, Ф-22 полностью отвечает требованиям, предъявленным к новой дивизионной пушке по мощности и дальности стрельбы, по высокой огневой маневренности и скорострельности, по высокой мобильности и большой живучести лафета. Конструкция и материал ствола выбраны с учетом возможной модернизации, вес ее в боевом положении около 1700 килограммов, т. е. на 300 килограммов меньше предусмотренного в тактико-технических требованиях Артиллерийского управления. Таким образом, ваше заявление, товарищ Савченко, о Ф-22 является совершенно необоснованным»*.

Дело кончилось проведением повторных войсковых испытаний Ф-22. Испытания прошли с переменным успехом. Тем не менее валовое производство пушек Ф-22 продолжалось.

В начале апреля 1938 г. Грабин был вызван на совещание в Кремль.

«Зал заседаний, куда мы вошли после недолгого ожидания, представлял собой просторное помещение, в котором амфитеатром были расположены скамьи. Впереди, между двумя огромными окнами, стоял стол типа письменного, только очень большого размера. За столом сидел маршал Ворошилов, председатель Главного Военного совета РККА. Оказалось, что это совещание и было заседанием ГВС. В состав совета входили: Сталин, Молотов, маршал Кулик, возглавляющий Главное артиллерийское управление, инспектор артиллерии Воронов, председатель Арткома ГАУ Грендаль, начальник Генерального штаба, начальники управлений родов войск, командующие войсками округов. На совещании, среди остальных приглашенных, присутствовали Ванников от НКОП, представитель Наркомата тяжелой промышленности, начальник КБ Кировского завода Маханов.

Открывая заседание, Ворошилов сообщил, что будет рассматриваться вопрос об итогах испытаний новой 76-миллиметровой дивизионной пушки Кировского завода [JI-12. — А. Ш.] и о принятии ее на вооружение Красной Армии.

Меня это сообщение — как обухом по голове. О какой новой дивизионной пушке может идти речь, когда наш завод дивизионную пушку Ф-22 изготавливает? Странно. Но Ворошилов не мог оговориться. Значит, военные дали задание Кировскому заводу, там изготовили новую пушку, Артиллерийское управление испытало ее и рекомендовало для принятия на вооружение. Почему же мы об этом ничего не знали?

Мне стало не по себе.

Ворошилов предоставил слово для доклада военному инженеру Главного артиллерийского управления. Поднялся представительный мужчина, положил перед собой текст и начал читать. Читал он хорошо. Отчет содержал результаты испытаний каждой группы механизмов пушки. Из того, что он говорил, явствовало: в пушке не было обнаружено никаких недостатков, все хорошо. Закончил он тем, что предложил новую 76-мм дивизионную пушку Кировского завода принять на вооружение взамен 76-мм пушки Ф-22 образца 1936 г.

Доклад произвел на меня двойственное впечатление. Первая мысль была: неужели не выявлено никаких дефек

тов? Если так, то кировцы молодцы, такую пушку обязательно примут на вооружение. К тому же несложный расчет показывал, что создали они ее довольно быстро. Теперь апрель 1938 г. Вряд ли заказ на пушку и тактико-технические требования они могли получить раньше 1937 г. (Позже мои догадки документально подтвердились. Заказ Кировскому заводу был сделан в марте 1937 г. Следовательно, кировцы создали свою пушку меньше чем за полтора года. По тем временам это были прекрасные темпы.)»*

Далее Грабин отметил выступление известного артиллериста Владимира Давыдовича Грендаля:

«Немногословен был Грендаль. Подверг резкой критике пушку Кировского завода, сказал, что над орудием нужно еще поработать. Заключил свое выступление так:

— Дивизионная пушка должна быть мощной, весом не более 1300 кг. Она должна быть значительно мощнее трехдюймовки и обладать гораздо более высокой маневренностью огневой и на марше.

Такой точки зрения придерживалось и наше КБ»21. Грабин объяснил это в выступлении:

«— Из всех материалов для меня, как для конструктора, ясно, что кировцам на доработку пушки потребуется много времени. Я глубоко убежден, что за это время наше КБ сумеет создать новую пушку по тем же тактико-техническим требованиям. Прошу вас, товарищ маршал, разрешить нашему конструкторскому бюро включиться в соревнование с кировцами.

Произнося это, я наблюдал за выражением лица Ворошилова, но не заметил, чтобы он благоприятно воспринял мои слова. После меня выступили еще два человека, они продолжали критиковать пушку Кировского завода. Главный Военный совет прекратил обсуждение и принял решение, обязавшее кировцев доработать пушку и испытать ее. Ворошилов ни слова не сказал о моей просьбе. “Значит, не разрешил”, — заключил я. Мелькнула горькая мысль: “Вот и продолжили конструкторский род Ф-22! Вот и конец всем нашим планам...” Нет, не мог я с этим смириться. Решил: пойду к Ворошилову и попрошу его лично. Все покидали

зал заседания. Я поднялся и направился к столу маршала. В это же время к Ворошилову подошел Сталин. Я заколебался. Подходить или нет? Хотелось поговорить с Ворошиловым один на один. Не вышло. Будут ли Сталин и Ворошилов обсуждать мою просьбу? Шел я медленно и нерешительно, поглядывая на выход. Вдруг вижу — Сталин повернулся ко мне.

— Товарищ Грабин, вы не уходите, сейчас мы будем решать вопрос о вас.

Это придало мне бодрости. Значит, еще не все потеряно.

— Почему вы не разрешили Грабину заниматься новой пушкой? — обратился Сталин к Ворошилову, когда зал опустел.

— Пушку Маханова потребуется только доработать, а Грабину нужно начинать проектировать и изготовлять опытный образец. Он не успеет и только зря потратит время и силы.

Ответ Ворошилова не удовлетворил Сталина.

— Давайте Грабину разрешим. Может быть, успеет.

— Хорошо, — согласился Ворошилов. — Занимайтесь, Грабин, только не опоздайте. Хотя я сомневаюсь, — добавил он.

— А вы не сомневайтесь, — сказал Сталин. — Если бы Грабин не был убежден, что догонит Маханова, то, поверьте, он не стал бы просить разрешения. А я убежден, что он не только догонит, но и перегонит Маханова»*.

А теперь попробуем разобраться, что произошло на самом деле. В марте 1937 г. Артуправление выдало новые тактико-технические требования на 76-мм дивизионную пушку с длиной ствола в 40 калибров и углом возвышения 45°. Это было сделано в связи с тем, что Ф-22 оказалась довольно капризной в эксплуатации. А ее достоинства — высокая начальная скорость снаряда и большой угол возвышения — оказались абсолютно ненужными: в 1937 г. мощности 76-мм пушки обр. 1902/30 г. со стволом в 40 калибров вполне хватало для борьбы с любыми как существующими, так и перспективными отечественными и заграничными танками. Для зенитной стрельбы Ф-22, как уже говорилось, оказалась не

годной. Другим серьезным преимуществом Ф-22 перед пушкой обр. 1902/30 г. была ее мобильность. Максимальная скорость возки по шоссе пушки обр. 1902/30 г. механической тягой не превышала 10—12 км/ч, а конной тягой — 6—8 км/ч. А вот Ф-22 имела подрессоривание и могла двигаться на механической тяге по шоссе со скоростью до 30 км/ч, а по грунтовым дорогам — до 20 км/ч. Да вот беда: сколько ни заявлял Тухачевский, что «будущая война — это война моторов», к 22 июня 1941 г. подавляющая часть дивизионной артиллерии оставалась на конной тяге. То есть на самом деле 76-мм пушка обр. 1902/30 г. была более мобильна за счет меньшего на полтонны веса, и в походном положении она была на метр короче. Поэтому-то Грабин в воспоминаниях не хочет «вдаваться в детали».

Я ни на йоту не сомневаюсь в том, что Грендаль прекрасно разбирался в артиллерии и никогда бы не сказал, что новая «пушка должна быть значительно мощнее трехдюймовки». Это или лукавство Грабина, или «самодеятельность» литобработчиков его воспоминаний. Повторяю еще раз: 76-мм пушка обр. 1902/30 г., пушка Кировского завода JI-12 и грабинская Ф-22 УСВ имели одинаковую баллистику. По-другому и не могло быть при одинаковых гильзе, заряде и длине ствола. Все утверждения Грабина, что его пушки мощнее пушек конструкции Маханова — фантазии: у них у всех была одинаковая баллистика.

Грабин также лукавил, что не знал де о выдаче тактикотехнических требований на новую 76-мм дивизионную пушку. Я лично думаю, что он, имея много друзей в Артуправлении, узнал об этом еще на стадии выработки ТТТ. Кстати, и в дальнейшем Грабин будет заранее узнавать о разработке в Артуправлении тактико-технических требований на новые орудия. (В 1938 г. Артиллерийское управление переименовали в Главное артиллерийское управление — ГАУ.) Тем более трудно предположить, что Грабин в течение полутора лет не знал о работах Маханова над Л-12.

В 76-мм пушке JI-12 Маханов вновь использовал фирменную разработку — противооткатные устройства, объединенные в один агрегат, он же являлся одновременно и люлькой. Компрессор и накатник имели один общий шток. Аналогичные устройства уже имели 76-мм универсальные пушки JI-3 и Л-4, танковая пушка Л-10 и 100-мм зенитная пушка Л-6. Впоследствии такими механизмами были оснащены танковые пушки Л-11 и Л-15 и казематная пушка Л-17. Именно этот агрегат стал главной мишенью нападок Грабина и других недоброжелателей Маханова.

Ствол пушки состоял из свободной трубы, кожуха и навинтного казенника. Затвор вертикальный клиновой с полуавтоматикой механического типа. Подъемный механизм имел два сектора. Поворотный механизм — винтовой. Уравновешивающий механизм — пружинный, тянущего типа.

Стрельбу пушками Л-12 можно было вести как со специальной опоры (основное положение), так и с колес. Откидная опора крепилась посередине трубы нижнего станка. В походном положении она поднималась, а в боевом опускалась, и система накатывалась на нее.

Подрессоривание пушки производилось цилиндрическими пружинами, заключенными в трубе нижнего станка. Колеса типа ЗИС-5 с шиной ГК. Прицел АЛ-18.

Заводские испытания пушек Л-12 проходили с 7 февраля по 7 апреля 1938 г. на НИАПе. В испытаниях принимали участие три изделия. Первоначально ствол Л-12 был испытан на начальную скорость 710 м/с для снаряда весом 6,23 кг при давлении в канале ствола 2600 кг/см2 (260 МПа). На НИАПе имелись снаряды чертежа 2-1635, которые выдерживали большое давление, и при стрельбе ими была достигнута начальная скорость 731,4 м/с и давление 2850 кг/см2 (280 МПа). Но штатные снаряды были рассчитаны на давление 2325 кг/см2 (232 МПа). Поэтому ГАУ приказало кировцам оставаться в пределах баллистики пушки обр. 1902/30 г.

Полигонные испытания четырех пушек Л-12 проходили на НИАПе в апреле — мае 1938 г. По заключению комиссии первые полигонные испытания пушки не выдержали (неудовлетворительные прочность и действие противооткатных устройств). Было решено доработать систему.

В августе 1938 г. на НИАПе были проведены новые полигонные испытания четырех пушек Л-12 перед отправкой их на войсковые испытания.

С апреля 1938 г. Грабин быстро начал нагонять Маханова. По каким-то «идеологическим» причинам он не при

своил пушке нового индекса, а назвал ее Ф-22 УСВ, намекая, что это всего лишь усовершенствованная пушка Ф-22. На самом деле создавалось принципиально новое орудие. Ствол был укорочен на 10 калибров, и баллистика стала соответствовать пушке обр. 1902/30 г.

Ствол состоял из свободной трубы, кожуха и навинтного казенника. Затвор вертикальный клиновой, полуавтоматика копирного типа. Тормоз отката гидравлический веретенного типа. Накатник гидропневматический. При выстреле противооткатные устройства откатывались со стволом. Длина отката переменная. Люлька корытообразная типа «Бофорс».

Интересна ситуация с углом возвышения. В воспоминаниях Грабин пишет, как он насмерть бился еще в 1935—1936 гг. с военными, дабы уменьшить угол возвышения с 75° до 45°, но военные стояли на своем. Теперь же в тактико-технических требованиях ГАУ за март 1937 г. угол вертикального наведения был указан 45°, а Грабин представил на войсковые испытания батарею пушек УСВ с углом возвышения 75°. Видимо, он хотел обскакать Л-12. На стадии же валового производства угол вертикального наведения на УСВ был все же уменьшен до 45°.

Подъемный механизм имел один зубчатый сектор. Поворотный механизм винтовой, толкающего типа. Уравновешивающий механизм пружинный, состоял из двух колонок, размещенных в патрубках верхнего станка. Боевая ось прямая. Рессора листовая. Ось и рессора помещены внутри лобовой коробки. Имелся механизм автоматического выключения подрессоривания. Колеса от автомобиля ЗИС-5.

Пушка УСВ имела передок от 76-мм пушки обр. 1936 г. или упрощенный передок обр. 1942 г. для полковых и дивизионных пушек.

На заводе № 92 началось изготовление сразу четырех опытных образцов УСВ. Заводские испытания первого образца затянулись с августа 1938 г. по март 1939 г. 28 марта 1939 г. на АНИОПе22 были начаты полигонные испытания пушки УСВ.

В ходе полигонных испытаний выяснился основной недостаток УСВ: непрочность станин лобовой части (появление трещин), шворневой лапы и люльки (то же), а также течь масла в тормозе отката.

С 5 июня по 3 июля 1939 г. на Лужском полигоне при полку АКУКС прошли войсковые испытания двух четырехорудийных батарей УСВ и Л-12.

Батарея УСВ сделала 4099 выстрелов и прошла 1142 км, из них 162 км на конной тяге. Батарея Л-12 сделала 4015 выстрелов и прошла 1182 км, из них 202 км на конной тяге.

Оба изделия войсковые испытания выдержали. Систему УСВ, как требующую меньшей конструктивной доработки, рекомендовали к принятию на вооружение.

Л-12 стреляла со средней опоры и имела забивные сошники, которые надо выбивать, чтобы выйти из сектора 60°. Отказов полуавтоматики у УСВ было меньше, чем у Л-12.

В качестве передков Л-12 были использованы задние ходы зарядных ящиков от Ф-22, поставленные на колеса от Л-12, а передками УСВ были передки Ф-22, поставленные на колеса от автомобиля ЗИС-5.

Недостатки УСВ на войсковых испытаниях — те же, что и на полигонных: трещины в люльке и течь масла.

Пленум Артиллерийского комитета ГАУ 5 июля 1939 г. подтвердил вывод комиссии (Журнал Артиллерийского комитета № 0016 от 8 июля 1939 г.). Для перехода в 1940 г. на валовое производство Пленум постановил:

1) в 1939 г. провести на заводе № 92 конструктивную доработку УСВ со сроком готовности рабочих чертежей и ТУ к 15 августа 1939 г.;

2) выдать заводу № 92 заказ на 200 штук артустановок к 1 января 1940 г. для проверки чертежей.

Фактически в 1939 г. завод № 92 изготовил 140 пушек УСВ. В 1940 г. промышленностью сдано 1010 пушек УСВ, в 1941 г. — 2616, а в 1942 г. — 6046 (из них 706 — заводом № 92, а 5340 — заводом № 221 «Баррикады»). На 22 июня 1941 г. в войсках находилось 1170 пушек УСВ (76-мм пушек обр. 1939 г.).


Примечания:



2

Семенов С. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 г. М., 1973.



3

Полигональный снаряд — это снаряд, поперечное сечение которого представляет собой правильный многоугольник (обычно 6-, 8- и 10-угольник).



19

Худяков А. В. Грабин и мастера пушечного дела. М.: Патриот, 2000.



20

Прежний начальник Артуправления Ефимов был уже арестован.



21

_______________

* Грабин В.Г. Оружие победы. С. 255-256

Там же. С. 259.



22

Так переименовали НИАП — Артиллерийский научно-исследовательский опытный полигон.



Оглавление




Онлайн библиотека PLAM.RU

Загрузка...



Дивизионная пушка Ф-22 УСВ


Пушка Ф-22 стала звездным часом Грабина. Никому не известный конструктор выиграл конкурс у лучших КБ, лучших заводов страны! Благодаря этой пушке на Грабина обратил внимание Сталин. На участников создания Ф-22 посыпались награды. В мае 1936 г. было опубликовано постановление ЦИК СССР:

«Центральный Исполнительный Комитет Союза ССР постановляет:

Наградить орденом Ленина Радкевича Л.А. — директора Ново-Сормовского завода, Грабина В.Г. — главного конструктора завода, Костина П.И. — пом. главного конструктора.

Орденом Красной Звезды Шеффера Д. И. — конструктора завода, Муравьева П.Ф. — конструктора завода, Ренне К.К. — конструктора завода, Чебышева Л.П. — инженера НКТП.

Орденом “Знак Почета” Строгова В.А. — конструктора завода, Водохлебова Ф.М. — конструктора завода, ФедяеваФ.В. — бригадира завода.

Председатель ЦИК Союза ССР М.И. Калинин.

И. о. секретаря ЦИК Союза ССР Н.С. Уншлихт.

14 мая 1936 г.»

26 мая в многотиражке завода «Новое Сормово» Грабин писал: «Ни в одной семье рабочего капиталистического мира не может быть такого счастья, как у меня — труженика Страны Советов. Я вышел из семьи рабочего, верный сын своего класса, и поэтому я отдаю всю энергию и силу для разрешения поставленных перед нами задач. Получив высокую награду, я искренне рад и глубоко благодарю партию и правительство за мое счастье. Обязуюсь еще в большей мере, еще упорнее работать над осуществлением и разрешением очередных задач, стоящих перед машиностроительной промышленностью».

А 7 июня того же года в статье в той же многотиражке Грабин призвал рабочих и инженеров бороться «за присвоение нашему заводу имени нашего великого и любимого вождя товарища Сталина».

Немалое значение для Грабина имело и назначение на важные должности в Артуправление РККА его близких друзей по академии Василия Федоровича Елисеева и Ивана Михайловича Бурова.

Как уже говорилось, серийное производство 76-мм пушки Ф-22 шло трудно. Тем не менее в августе 1935 г. Грабин с женой и сыном Василием отправились в Кисловодск, а в сентябре — в Сочи. Путевку Василию Гавриловичу обеспечил лично И.П. Павлуновский. Семейство Грабиных хорошо отдохнуло, а, кроме того, Грабину удалось завязать нужные знакомства. Соседом по сочинскому санаторию оказался некий Соркин, курировавший танковые пушки в Артуправлении РККА. Соркин был крайне недоволен 76-мм танковыми пушками Кировского завода, о чем подробно рассказал Грабину. Для Василия Гавриловича эта информация была более чем кстати. Он предложил Соркину спроектировать мощную 76-мм танковую пушку.

Где-то летом 1935 г. Грабин, несмотря на все трудности с доводкой Ф-22, решает для себя параллельно с дивизионными пушками заняться батальонной и полковой артиллерией, дивизионными гаубицами, танковыми пушками и т. д. Он хотел превратить КБ завода № 92 в ведущее артиллерийское КБ страны, а затем вообще монополизировать проектирование всех артиллерийских систем. С этой идеей Грабин не расставался до 1959 г. Упоминаю об этом не с осуждением или с иронией, просто констатирую факт.

Из воспоминаний Грабина следует, что его деятельность была направлена на благо завода № 92, а косный Радкевич зачастую мешал ему. Радкевич не оставил своих мемуаров, но в отчете завода № 92 за 1935 г.* все представляется несколько по-другому. Задание заводу № 92 на 1935 г. и итоги его выполнения приведены в табл. № 1.


Таблица № 1
Изделие Изготовлено в 1934 г., шт. План на 1935 г., шт. Изготовлено в 1935 г., шт.
76-мм пушка обр. 1933 г. 148 60 31
76-мм ствол пушки обр. 1902/30 г. 22 105 33
Перестволение пушки обр. 1902/30 г. 148 53 58
76-мм горная пушка обр. 1909 г. - 22 10
76-мм ствол горной пушки обр. 1909 г. - 16 16
Опытные работы за счет заказчика
Пушка Ф-20 - - 1
Пушка Ф-22 - - 6
Полуфабрикаты для других заводов
Труба пушки 2К - 250 211
Труба 76-мм ДРП АПК-4 - 350 370
* Архив экономики имени Плеханова. Ф. 7297, оп. 41, д. 219.

Из двадцати двух 76-мм горных пушек обр. 1909 г. в

1935 г. сданы только десять, изготовленных в 1934 г., а в

1935 г. ни одной системы изготовлено не было.

В сентябре 1935 г. завод № 92 получил указание ГВМУ

о прекращении в следующем месяце производства 76-мм пушек обр. 1933 г. Инструменты и полуфабрикаты было приказано передать на «Уралмаш». Заводу № 92 приказано готовиться к валовому производству Ф-22. Результатом этого решения был полный срыв программы работ завода.

Зато в КБ работа кипела. Грабин к концу 1935 г. довел численность конструкторского отдела до 93 человек, не считая рабочих опытной мастерской. На следующий год у Василия Гавриловича были почти Бонапартовы планы. Намечалось:

1) проектирование и изготовление рабочих чертежей опытного образца полковой пушки Ф-24;

2) проектирование и изготовление рабочих чертежей опытного образца горной пушки Ф-35;

3) проектирование и изготовление рабочих чертежей облегченного опытного образца пушки Ф-22;

4) наложение 122-мм гаубичного ствола на лафет Ф-22;

5) наложение 107-мм гаубичного ствола на лафет Ф-22;

6) новая полуавтоматика к пушке Ф-22;

7) проектирование и изготовление стволов с высокой баллистикой;

8) наложение 122-мм гаубичного ствола на лафет Ф-20.

Почти все из намеченного осталось на бумаге. Но список показывает, насколько расходилась идеология директора, стремившегося выполнять установленный заводу план, и главного конструктора, мечтавшего проектировать все типы артсистем для РККА и загрузить ими заводы.

Тем не менее до 1941 г. основным направлением работ Грабина оставались дивизионные пушки — основа артиллерии РККА. Поэтому для удобства читателя я нарушу хронологический порядок повествования и расскажу о дивизионных орудиях Грабина, а позже в отдельных главах — о других его артсистемах.

Вскоре по возвращении Грабина из Сочи директором завода № 92 стал Илларион Аветович Мирзаханов. Грабин много конфликтовал со старым директором, и жалеть об

уходе Радкевича не стал. Но радости от нового директора тоже было мало. Ранее Мирзаханов руководил заводом № 8 (им. Калинина) в Подлипках и постоянно критиковал Радкевича, Грабина и деятельность завода № 92 в целом. По поводу назначения Мирзаханова Грабин писал:

«Мирзаханов прибыл к нам не один. С ним приехали главный инженер Б.И. Каневский и еще несколько инженерно-технических работников, которых он сразу же назначил начальниками и заместителями начальников цехов. Ведущих работников отдела главного технолога новый директор перевел на разные должности в цехи и таким образом освободил отдел от обязанности заниматься подготовкой производства. Это нововведение не сулило ничего хорошего. Пушки по-прежнему делали по временной технологии, а это значило — никаких надежд на улучшение положения нет. Более того, с приходом Мирзаханова напряженность, вернее, нервозность, на заводе возросла.

Некоторые из тех, кого привез с собой Мирзаханов, держались по отношению к старым заводским работникам высокомерно; отношения складывались недружелюбные»*.

Через несколько дней на партактиве выступал Мирзаханов: «И Грабин тоже плохо работает, — сверкнув глазами из-под бровей, заявил он, — только я не сказал об этом по особым причинам».

Попутно заметим, что 15 декабря 1936 г. В.Г. Грабину было присвоено воинское звание военинженера 2-го ранга.

В ноябре 1935 г. Василий Гаврилович тяжело заболел. Пребывание в крайкомовской больнице перемежалось с постельным режимом на дому. Но и в период болезни Василий Гаврилович в меру возможностей решал все вопросы, касавшиеся его КБ.

Вскоре выяснилась та «особая причина», из-за которой Мирзаханов не хотел говорить о плохой работе Грабина. Об этом упоминает сам Грабин:

«В самом конце декабря 1936 г. домой ко мне позвонил по телефону директор, чего прежде никогда не бывало. Меня это удивило и даже насторожило.

Илларион Аветович сказал, что меня вызывает Орджоникидзе.

* Грабин В.Г. Оружие победы. С. 198.
* Грабин В.Г. Оружие победы. С. 201—202.
* Грабин В.Г. Оружие победы. С. 202—203.
* Грабин В.Г. Оружие победы. С. 204—205.
* Грабин В.Г. Оружие победы. С. 205.
* Грабин В.Г. Оружие победы. С. 208—209.
* Грабин В.Г. Оружие победы. С. 210, 213.
* Грабин В.Г. Оружие победы. С. 214.
* Грабин В.Г. Оружие победы. С. 221—223.
* Грабин В.Г. Оружие победы. С. 260—261.


Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.