Онлайн библиотека PLAM.RU  




Забытые имена

Детектив, однако, еще не закончен. Не прописаны фигуры и характеры главных действующих лиц.

Начнем с таинственного Искупителя.

Когда изучением скопчества занялись всерьез, ни посмотреть на него, ни спросить о чем бы то ни было стало уже невозможно. В 1832 году «известный Старец» скончался, так и не покинув ни разу пределов Суздальского монастыря.

Нельзя сказать, что исследователи испытывали недостаток материала. В их распоряжении, помимо множества свидетельств, документов, воспоминаний, были собственные произведения Искупителя, ходившие во множестве списков, – его послания, его подробное и с большой силой прокомментированное им самим жизнеописание, которое скопцы называли «Страдами»: кажется, ни один пророк в истории не обходился еще без подобной полуисповеди-полуманифеста, и первым, при всех бросающихся в глаза различиях, мне почему-то вспоминается «Майн Кампф»…

И все же аналитики честно признавались, что на главном лице, составляющем «средоточие этого баснословного хаоса», лежит глубокий мрак. Неизвестно ни откуда был родом этот человек, ни какого он звания и происхождения. Он выступал под многими именами, но нет никаких доказательств, что хотя бы одно из них было настоящим. В сумасшедший дом (по распоряжению Павла I?) он поступил как «Неизвестный», потом назвался, как мы помним, Семеном Селивановым. В богадельню переведен уже под именем Кондратия Селиванова, крестьянина села Столбова Орловской губернии. Удержал за собой это имя и потом, когда при выходе из богадельни был приписан к Санкт-Петербургскому мещанству. Министерство внутренних дел распорядилось найти такое село и произвести в нем повальный обыск. Село в Дмитровском уезде обнаружилось, но все жители, включая древнейших стариков, единогласно утверждали, что о таком человеке никогда не слыхали. Родился он в этом селе, но под другим именем, или, наоборот, был настоящим Кондратием Селивановым, только происходившим из других мест, или мистификация вообще была двойной – думать можно было что угодно. Легенды же еще больше сгущали этот мрак, закрепляя за Искупителем имя Петра III: да, конечно, Селиванов – это псевдоним, взятый из конспиративных соображений.

Архимандрит Досифей, записывавший показания соловецких скопцов, еще больше увеличивает эту путаницу имен. Добавляются еще и Фома, или Фомушка, и Иван, и Андрей Селиванов.

В конце концов остановились на Кондратии Селиванове как на единственном имени, под которым Старец значился официально, – как говорим мы теперь, на паспортном.

Гораздо большей ясности удалось достичь в реконструкции жизненного пути Селиванова. Это о нем рассказывали первые разоблаченные скопцы, называя его «Киевским затворником». Но признанным наставником секты он стал не сразу как и само скопчество не сразу выделилось из бесчисленного множества еретических сект.

Законы жанра требуют, чтобы пророк, претендующий на духовное лидерство, предстал пред миром человеком много выстрадавшим, гонимым – никто не поверит, что сытому и благополучному может открыться истина. Но Селиванов, судя по всему, в начале жизни и в самом деле занимал место на таких ярусах социальной пирамиды, ниже которых вообще ничего не было. Нищий, бездомный, бродяга, вынужденный к тому же скрываться от властей – в связи с чем, неизвестно, но только не со своей главной особенностью. Скопцы в те времена никого не интересовали. Приют ему давали и прятали его от преследователей Божьи Люди – сектанты разного толка. Где это происходило – не вполне понятно, возможно, в разных местах. Но главные события, скорее всего, развернулись в Епифанском уезде Тульской губернии.

В Селиванове Божьи Люди видели «своего», позволяли участвовать в собраниях. Вел он себя ниже воды, тише травы: садился у самого порога или даже за порогом и «никогда не отверзал уст своих», за что прозван был «Молчанкою». Каким же образом удавалось ему проповедовать свою «чистоту»? Как могли появляться у него последователи? А если бы они не появлялись, с чего бы вдруг проснулась к нему вражда со стороны наиболее влиятельных сектантов? Одна из пророчиц чуть не убила его камнем, брат ее несколько раз подстерегал Селиванова на дороге, чтобы застрелить из ружья. Пророк Филимон, местный златоуст, который «ходил в слове бойко», тоже грозил расправой, если Кондратий не прекратит, прикидываясь смиренником, отвращать от него людей.

Возвышению Селиванова помогли две женщины. Одна, Акулина Ивановна, была содержательницей большого Корабля, объединявшего до тысячи Божьих Людей. Вторая – ее главная пророчица Анна Романовна, славившаяся умением предсказывать, каким будет урожай хлеба или улов рыбы. Анна Романовна объявила Селиванова «Богом», а Акулина Ивановна, почитавшаяся как Владычица и Царица Небесная, стала представлять его как своего сына.

Секта раскололась, недруги были посрамлены, но не простили. Когда в Сосновке, в конце 1774 или в начале 1775 года, искали «начинщика» оскопления нескольких человек, Селиванова, прятавшегося в подвале под тремя полами, выдали солдатам Божьи Люди. Отношение к скопцам непричастных к секте было крайне негативным. Когда из Тулы, где состоялся суд, арестанта перевозили в Сосновку, народ «всячески над ним надругался», кто бранил, кто плевал на него. Но сказывалось и какое-то таинственное покровительство. Вместо каторги в Нерчинске, как было сказано в Указе Екатерины II, Селиванов оказался в Иркутске, жил на свободе, ходил по городу с блюдом, собирая пожертвования на церковное строение.

Селиванов рассказывает в «Страдах», как по пути в Иркутск, продолжавшемся полтора года, повстречался он с Пугачевым. Сопоставление дат показывает, что быть этого никак не могло: к этому времени казнь Пугачева давно уже состоялась. Очевидно, этой встречи настоятельно требовала логика мифа – Пугачев, в котором немалая часть народа тоже видела Петра III, должен был непременно каким-то образом уступить свои права Селиванову. А вот встреча с Павлом I находит подтверждения, хоть и не прямые. Каким еще образом мог человек, осужденный на вечную ссылку, вдруг оказаться в Петербурге? Заточение же в сумасшедший дом, пусть и косвенно, удостоверяет, что кощунственное предложение императору и в самом деле было сделано.

Об участии в судьбе Селиванова другого российского самодержца, Александра I, аналитики из комиссии Липранди говорят с величайшей осторожностью, и их можно понять. Везде присутствуют оговорки: «скопцы уверяют», «по свидетельству скопцов», – то есть по принципу: за что купил, за то и продаю. Но нигде при этом не называют эти свидетельства глупыми мужицкими сказками или баснями. Ситуация, сложившаяся в России в 40-х годах, заставляла с горьким упреком оглядываться назад, во времена, когда скорыми и решительными действиями скопчество можно было подавить. Роль Александра, это угадывается без труда, представлялась прямо-таки зловещей. Авторы исследования не сомневаются в том, что молодой император питал к Селиванову непонятную слабость. Он не побрезговал посетить скопца в сумасшедшем доме и долго с ним разговаривал. Он распорядился перевести его в богадельню, где не было никакого надзора, и Селиванова часто видели в церкви, за его излюбленным занятием – он ходил между молящимися с кружкой, собирал пожертвования. Но и в богадельне, где над поведением призреваемых существовал хоть какой-то контроль, Селиванов пробыл недолго, всего 4 месяца, а затем был отпущен на волю и стал жить на попечении богатых купцов, занимавших видное положение в его секте. Александр по-прежнему о нем не забывал, навещал, подолгу беседовал и даже советовался. Стоит ли начинать войну с Наполеоном? – спрашивал монарх в 1805 году. Нет, еще не время, – сказал в ответ Селиванов.

В вызволении Искупителя из богадельни сыграла важную роль еще одна загадочная личность. 21 июля 1802 года в Санкт-Петербуржский Приказ общественного призрения поступила просьба от статского советника, польского дворянина Алексея Михайлова сына Елянского – отдать Селиванова на его пропитание и содержание, «с тем что он содержаться будет во всякой благопристойности и ни до каких дурных поступков допущен не будет». А ровно через день, 23 июля богадельный надзиратель получил предписание от приказа – «находящегося в богадельнях Орловской губернии селе Столбова крестьянина Кондратия Селиванова, отобрав у него казенные вещи, уволить к просителю статскому советнику Алексею Елянскому». Проситель оставил расписку в принятии, в которой указал, что имеет квартиру у Невской Лавре, что отрекся от гражданской службы «по случаю приобретения смиренной жизни» и по указу всемилостивейшего монарха получает пенсию из кабинета в год по 500 рублей. Этим он как бы подтверждал, что ему есть где приютить и на что кормить увольняемого из богадельни Селиванова. Но, видимо, заранее было условлено, что ни в какую Лавру тот не проследует, а сразу направится в дом к купцу Сидору Ненастьеву.

Алексей Елянский, или Еленский, статский советник и камергер, действительно был скопцом. «Смиренную жизнь» он начал не по своей воле, а по высочайшему решению: каким бы ни было личное отношение Александра к лицам третьего пола, держать их при дворе оказывалось, вероятно, не совсем удобно. Лаврский Благочинный и другие высокопоставленные церковники были в ужасе от поведения Еленского. Он самовольно отлучался из Лавры и подолгу отсутствовал, поддерживал связи с сектами, разбросанными по всей России, и что казалось ужаснее всего – содействовал продвижению скопческой заразы в монастыри. И еще, главное, имел дерзость жаловаться московскому митрополиту на то, что два послушника в Александро-Невской лавре, оказавшихся скопцами, не были допущены к причастию! Все это заставило задуматься об изменении меры пресечения, и в марте 1804 года, тоже по высочайшему повелению, Еленский был сослан в тот же Суздальский Спасо-Евфимиев монастырь, где впоследствии окончил свои дни Кондратий Селиванов.

И в том же 1804 году Еленский направил в кабинет Александра обстоятельный проект обустройства России, в котором предвидения скопческого мифа были изложены на языке конкретной государственной политики. Современный исследователь, известный культуролог Александр Эткинд называет его «беспрецедентно отважной программой, претендующей на контроль абсолютной степени: самый тоталитарный проект из всех, какие знала история утопий». Начав с армии и флота, Еленский предлагал радикально перестроить всю систему власти в целях организации режима, самого жесткого из всех мыслимых, – личной власти духовных лиц, образующих собственную иерархию. Все это, пишет Эткинд, утописты предлагали, а революционеры пытались осуществить и до Еленского и после него. Но никто не додумался (и не мог, добавлю, додуматься, не будучи представителем третьего пола!), что эти идеи осуществимы только при условии радикальной сексуальной революции – хирургической кастрации всех под руководством уже кастрированных.

А Селиванов тем временем спокойно жил в Петербурге. Вокруг него образовался плотный слой учеников, почитателей, среди которых внимательный глаз аналитиков различил несколько имен, известных еще со времен Сосновки. «Так, – не могу не процитировать, – удивительною, почти романтическою игрою судьбы, через тридцать лет, те же имена и лица, раскиданные по отдаленнейшим странам, снова соединились, снова сдвинулись на одной сцене; но уже с какой необычайною переменою обстановки. Вместо глухой степной деревни – столица империи, резиденция монаршьего дворца, средоточие Высшего правительства; вместо простых, грубых мужиков и баб – богатые столичные купцы, лица, облеченные саном монашества и священства, лица чиновные, в том числе камергер и статский советник; вместо укрывательства во ржи, в пеньковом снопе, под свиным корытом, в житнице, в подполье, вместо кандалов и острог, публичной казни и путешествия на каторгу на канате – честь Божеская и Царская, воздаваемая „таинственному Старцу“ в торжественных собраниях, простиравшихся, по свидетельству очевидцев, до трехсот человек»…

При первом явлении скопчества, во времена Екатерины, оно вызывало ужас, смешанный с брезгливостью. Рука, составлявшая инструкции для полковника Волкова, не в силах была прямо изложить на бумаге, о чем идет речь. Страшной тайне нельзя было позволить циркулировать даже внутри самого узкого круга приближенных. Но спустя всего лишь несколько десятков лет – еще даже не успела произойти полная смена поколений – все изменилось до неузнаваемости. Успело ли скопчество приучить к себе массовое сознание, стать частью общественного быта? Или главная причина была в смене веков, в смене эпох, несущей в себе неуловимое обновление ментальности? Ужас, внушаемый самой идеей оскопления и его чудовищной практикой, остался таким же сильным, но вместо отвращения и брезгливости к нему теперь примешивалось и нечто притягательное.

Все знали, где живет Селиванов. Само его присутствие создавало ореол исключительности вокруг этих вполне заурядных купеческих особняков, хотя бы уже тем, что у подъезда всегда стояла вереница щегольских экипажей. Скорее всего, это повышенное тяготение было во многом данью моде – в отсутствие телевидения была, я думаю, ничуть не меньшая потребность в немедленном получении информации о том, что возбуждает интерес, заставляет «всех» говорить о себе. Но я не исключаю и того, что свойственное скопцам восприятие Селиванова как человека святого, праведника высшей пробы передавалось и тем слоям общества, которые ни в чем другом с ними не пересекались.

Спустя сто с лишним лет возникла и была по достоинству оценена современниками головокружительная по вызываемым ею ассоциациям параллель – между Кондратием Селивановым и Григорием Распутиным. Простой мужик совершает головокружительное восхождение, завладевает вниманием истеблишмента, приобретает реальное политическое влияние. Но при этом остается самим собой, то есть мужиком. Он не проходит путь последовательных метаморфоз, подобно какому-нибудь американскому миллиардеру, заработавшему свои первые доллары в качестве чистильщика сапог, но в конце концов ставшему неотличимым от других миллиардеров. Он занимает место, грандиозное по важности и значению, но лишенное формальных признаков, должности или сана, место, которое можно определить только его собственным именем. Распутин был Распутиным – так же точно и Селиванов был Селивановым. Но при этой их феноменальной идентичности еще более внятным становится контраст между ними. В облике Распутина, в восприятии его главенствовало мужское начало, о чем он не позволял никому забывать. Селиванов, с такой же точной демонстративной заостренностью, был живым олицетворением бесполости.

У селивановских «детушек», теснившихся вокруг него, был в Петербурге двойник в высшем свете – кружок Катерины Филипповны Татариновой, вдовы героя войны с Наполеоном. Татаринова, несомненно, принадлежала к числу людей, которых в наше время называют экстрасенсами: угадывала болезни и назначала лечение, обладала сверхтонкой интуицией и даром внушения, предсказывала будущее – утверждают, что и о восстании декабристов предупреждала заранее. По отношению к православию это маленькое тайное общество, называвшее себя «Братством во Христе» или «духовным союзом», было одной из множества сект. Этим оно и привлекло внимание Ивана Липранди. Когда он сокрушался о проникновении скопчества «из-под свиных корыт» – «в резиденцию монаршьего двора», подразумевался, скорее всего, именно кружок Татариновой, занимавшей казенную квартиру в Михайловском замке и привлекавшей в свой салон не просто аристократическую элиту, но самые отборные ее сливки. Прямой последовательницей Селиванова Татаринова не была, полагая, что в третий пол надо переводить не тело, а душу. То, чего добивалась в своей проповеди она, было как раз «оскоплением сердца». Но первое побуждение к этим исканиям ей дал Искупитель.

Позвольте, а как же совместить это с объявлением скопцов «врагами человечества», которое, как эти же авторы утверждали несколькими страницами раньше, произошло именно в эти годы? Примирить это противоречие можно только при одном условии – если признать Селиванова выдающейся, истинно харизматической личностью, властному обаянию которой невозможно противиться. Под конец пребывания в Петербурге ему, утверждали очевидцы, было уже более ста лет, и в каких-то проявлениях его старость «граничила с детством». Но к нему продолжали стремиться высокие посетители, в том числе и такие, которых никак нельзя было заподозрить в покровительственном отношении к секте. Он, судя по всему, и вправду обладал пророческим даром. Несколько раз за эти 18 лет возникали уголовные дела, затрагивавшие близких к нему людей, – Селиванов неизменно предсказывал, что это вскоре случится, но буря будет недолгой и кончится, не причинив большого вреда. И точно – дела затухали хлопотами таких могущественных людей, как уже знакомый нам купец Михайла Солодовников, ворочавший миллионами и имевший множество важных знаков отличия, в том числе и орден.

От Старца исходила гипнотическая сила. Два важных чиновника, присланных к нему от министра духовных дел и народного просвещения с какой-то неприятной миссией, за время короткого разговора стали ручными. Из комнаты, где Селиванов их принимал, они вышли задом, всплескивая руками и восклицая: «Господи! Если бы не скопчество, то за таким человеком пошли бы полки полками!»

Что же произошло между 1819 годом, когда Барадулину, добросовестному полицейскому служаке, так беспардонно заткнули рот, и 1820-м, когда Селиванова было приказано удалить из Петербурга? Судя по всему – ничего нового. Да и Барадулин-то ничего не открыл в своем рапорте тем, кому ведать надлежит: все было известно. Даже кто такая эта «девица замечательной красоты», поразившая его воображение! Прибыла в Петербург из Лебедяни, славилась там распутным поведением, за что была брошена мужем, претендовала на роль одной из скопческих «Богородиц»; ее красота давала основание одним упрекать приближенных Старца (чуть ли не его самого!) в том, что не такие уж они и голуби, другим же подозревать, что ее используют как приманку для уловления в секту мужчин…

По очень знакомой нам схеме, Селиванов пал жертвой интриги, имевшей в основе глубоко личный интерес. Поручик-гвардеец Алексей Милорадович, племянник генерал-губернатора и его чиновник по особым поручениям, был членом секты Татариновой, но параллельно с этим стал посещать и селивановскую общину. Там его начали уговаривать принять «огненное крещение», и он, поколебавшись. согласился. Дядя, узнав об этом, запаниковал. Из-под зеленого сукна был вытащен рапорт Барадулина… В нашей практике это называется – «приделать бумаге ноги».

Высылка Селиванова в Суздаль была обставлена как дело огромной государственной важности, чреватое опаснейшими осложнениями. За Старцем, глубокой ночью, приехал сам обер-полицеймейстер, не объявив никому, куда и зачем его увозит. Коляску для путешествия готовили в доме министра духовных дел и народного просвещения князя Голицына. Маршрут сохранялся в глубокой тайне. Тем не менее купцы Солодовников и Кузнецов сумели получить эту информацию и, не дожидаясь утра, поскакали вдогонку. На станции Тосно они нагнали коляску и стали умолять сопровождающего, следственного пристава, разрешить им проститься с изгнанником. Пристав должен был ответить категорическим отказом. Почему же он все-таки разрешил свидание? Побоялся шума, который мог бы раскрыть всю операцию, – так объяснил это пристав в особом рапорте. Далее он описал, как оба купца-миллионщика бросились пред Старцем на колени, осыпали поцелуями его руки и обливали их горькими слезами, а он между тем благословлял их и давал последние наставления и ободрения. Со своим проводником Селиванов поначалу был сдержан и недоверчив, не принимал пищи из его рук, но потом оттаял и много говорил о том, что по примеру апостолов, которые так же были скопцами, готов сносить любые гонения и в будущее смотрит без страха. По приезде в Москву стал просить задержаться дня на три для встречи с учениками, за что пристав получит от них такую награду, «которая может быть для него весьма значительной». Старец, приравнивавший себя к апостолам, совсем неплохо ориентировался в земных делах!

В Суздале были приняты все меры для изоляции Селиванова. Настоятель монастыря получил подробные инструкции: никаких посещений, никакой переписки, никаких посылок, даже под видом милостыни. Строго следить за людьми, которые будут присматривать за Старцем и ухаживать за ним, «дабы не могли быть совращены от него в пагубное скопчество». Регулярно, раз в четыре месяца, присылать в Петербург подробные секретные отчеты – «в каком положении когда он будет находиться». Легальный доступ к Селиванову действительно был наглухо закрыт, хотя, наверное, не один Василий Будылин смог обмануть бдительную стражу… Но шумных эксцессов не было, и мифологический Искупитель все больше и больше отделялся от старика, тихо угасающего за монастырскими стенами.

Рассмотрим еще одного мифологического героя, которого скопцы чтили как Предтечу. Он тоже фигурирует в преданиях под множеством разных имен: то он Князь (Дашков, сопутствовавший якобы Петру III в его странствиях), то Граф (Иван Григорьевич Чернышев). В некоторых легендах о нем рассказывается как об инженерном полковнике, и действительно такой «чиновный еретик» существовал, но тщательное расследование показало, что это было другое лицо. Путаница имен продолжается и в полицейских документах. То Александр Иванов, то Александр Иванович Фомичев, то просто Александр Иванович… Окончательный вариант – Александр Иванович Шилов, – считается наиболее достоверным.

Необыкновенный ореол вокруг его имени был создан главным образом стараниями Селиванова, утверждавшего, что лучшего помощника, более близкого друга и наперсника у него не было за всю жизнь. Реально же он действовал лишь в самые ранние времена существования секты. Схваченный в 1775 году, все по тому же «делу» в селе Сосновка, он так и не вышел на свободу до самой смерти. Но посмертная его история оказалась гораздо богаче событиями.

Если надпись на его могиле была верна, Шилов родился в 1712 году в селе Маслово Тульской Губернии. До оскопления был женат, имел детей. Один из них, сын Епифан, подозревался в том, что именно он выдал отца властям. Несколько раз переходил «из веры в веру», то есть из одной секты в другую, и в каждой вере был учителем, но всякий раз разочаровывался: «не истинна вера, и постоять не за что!» Селиванов помог ему обрести то, чего он так долго искал. У Шилова не было одного глаза. По одной версии, его изуродовал тростью полковник Волков, после Сосновки, выведенный из себя непокорным поведением арестанта на допросах. Но те, кто особо преклонялся пред его памятью, уверяли, что Александр Иванович сам себе вырвал глаз – «из ревности по вере и чистоте».

Последние годы Александр Иванович провел в Шлиссельбурге – жалким арестантом по фактическому положению дел и местной знаменитостью в глазах не только товарищей по несчастью, но и начальства. Когда вновь назначенный комендантом крепости полковник Плуталов обходил камеры, Шилов обратился к нему по имени отчеству и сказал: «Будьте только милостивы к несчастным людям, и Бог кольми паче будет милосерднее к вам!» Плуталов был поражен: откуда узник знает о его назначении, тем более о том, как его зовут? Шилов отвечал: «У государя у престола людей много, а у господа Бога есть свои люди, живущие на Земле!». И добавил, что через две недели нового коменданта ждет царская милость. И точно – ровно через две недели Плуталов получил генеральство, крест и 400 душ крестьян. Необычайное уважение к Шилову комендант распространил и на других скопцов. Некоторые из них уже после своего освобождения из крепости нередко наведывались к нему в гости.

Чудеса продолжались и после смерти Александра Ивановича. В самый день его кончины прискакал из Петербурга курьер с золотым ключом (уж не Еленский ли?). Но высочайшее повеление – Шилова освободить и доставить в столицу – опоздало. Ввиду такого происшествия похороны были отложены на 12 дней, пока не пришло распоряжение, как их обставить. И проводили Шилова в последний путь не только со всеми христианскими обрядами, но и с такой торжественностью, какой ни до, ни после в этом суровом месте не наблюдалось. В процессии участвовало и все крепостное начальство, и все городские священники, и огромные толпы народа. Содержавшихся в крепости скопцов выпустили из камер и разрешили им проститься с усопшим. Правда, на погребении они не присутствовали, но из уважения к их горю комендант пересказал им все в самых трогательных подробностях. Он и сам был безутешен и все вспоминал, сколько раз Александр Иванович выручал его своими точнейшими и важнейшими предсказаниями.

Шилова похоронили у подножия Преображенской горы, близ берега Невы. Но через три года комендант разрешил провести перезахоронение в новую могилу, на вершине горы, и это опять было проделано с величайшими почестями. Широко пронесся слух, что покойник «оказался совершенно неповрежденным, как живой, только на одном пальце ноги почернел ноготь», – это было приписано тесноте гроба. У могилы была поставлена обширная деревянная часовня, простоявшая, правда, недолго. Поскольку это священное место словно бы само предлагало себя для совершения скопческих ритуалов над новообращенными, наиболее благоразумные из членов секты решили понапрасну не рисковать.

Но уже через несколько лет видные Петербургские скопцы построили на этом месте церковь и каменный дом, они же поставили на могиле помпезный памятник. Точность этой информации подтверждает авторитет самого Ивана Липранди, который специально ездил с дознанием в Шлиссельбург и привез подробное описание гробницы вместе с рисунками.

Можно было сколько угодно иронизировать над наивностью скопческого мифа, возводящего в царское или княжеское достоинство каких-то жалких плебеев, нищих, безграмотных мужиков. Жизнь давала этому мифу самые неожиданные подтверждения…





Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.