Онлайн библиотека PLAM.RU  




«Не упустил противоположный пол…»

«Фрейд понимал, что на чувство сексуального возбуждения влияет химическое вещество, которое сегодня нам известно как тестостерон. Он также знал, что это вещество каким-то образом участвует в определении пола у животных. Но Фрейд был далек от того, чтобы полностью осознать современные представления о хромосомном, гонадальном, гормональном и медифологическом поле и сексуальном диморфизме центральной нервной системы. Он не осознавал, какое воздействие оказывает половой стероидный гормон на мозг в перинатальный период жизни или же как он в конечном итоге влияет на эротическое и неэротическое поведение человека. Без таких знаний Фрейд не мог адекватно разработать теорию половых различий в психосексуальном развитии». Это – из предисловия к одному из многочисленных изданий Фрейда.

Неосведомленность – только один из «дежурных» упреков в адрес основателя психоанализа. Он был человеком викторианской эпохи, а потому и осознанно, и бессознательно следовал стереотипным взглядам того времени на женщину и шире – на женское начало в жизни. Он допускал слишком крупные обобщения, возводя в абсолют свой клинический опыт. Он был непоследователен даже в этих своих достаточно сомнительных взглядах…

Все это вполне сгодилось бы для эпитафии, означающей мирное прощание с научным наследием, которое не выдержало испытания временем. Но удивительно – изложить свои собственные, «адекватно разработанные», учитывающие свежайшую научную информацию взгляды на гомосексуальность не удается никому без ссылок на архаичного и непоследовательного Фрейда. Мне кажется, дело тут не только в магии великого имени. Фрейд настолько глубоко внедрен в корневую систему современных психологических теорий, что воспроизведение их без упоминания о нем превращается в самый обычный плагиат…

«Три статьи по теории сексуальности», которые Фрейд называл «маленькой работой», писались в общей сложности полтора десятка лет: впервые книга вышла в 1905 году, а при переизданиях 1915 и 1920 года была значительно дополнена. Словно бы вступая в спор со своими будущими критиками, Фрейд просит принять во внимание, что все, о чем он пишет, основано сплошь на ежедневном врачебном опыте, углубленном результатами психоаналитического исследования; поэтому он не касается некоторых важных проблем сексуальной жизни и неизменно сторонится биологических аспектов сексуальности. Это сказалось не только на выборе, но и на расположении материала: «первостепенное значение придается моментам, зависящим от случая, а подчеркивающие предрасположения отодвигаются на дальний план… В анализе случайные переживания играют главную роль, он побеждает их почти без остатка; предрасположение же проявляется за его спиной как нечто такое, что пробудилось благодаря переживанию, но значение которого выходит далеко за пределы области психоаналитической работы».

Общий взгляд Фрейда на однополую любовь недвусмысленно проявлен уже в самом названии первой статьи – «Сексуальные отклонения», а еще больше в том, что в разработке темы она рассматривается в одном ряду с такими явлениями, которые даже безбрежный плюрализм вынужден будет признать патологическими и социально опасными: с некрофилией или влечением к нечистотам.

Не все отклонения, правда, следует считать болезненными: так можно определить только те влечения, которые при преодолении сопротивления (стыд, отвращение, ужас, боль) толкают на действия, вызывающие изумление. «Может быть, именно в самых отвратительных перверзиях нужно признать наибольшее участие психики в извращении сексуального влечения, – замечает Фрейд. – Здесь проделана душевная работа, которой нельзя отказать в оценке в смысле идеализации влечения. Всемогущество любви, быть может, нигде не проявляется так сильно, как в этих ее заблуждениях. Самое высокое и самое низкое всюду теснейшим образом связаны в сексуальности („… от неба через мир в преисподнюю“)».

Гомосексуальность, которая рассматривается первой и заметно подробнее, чем остальные, ассоциаций с адом не вызывает. Но то, что она противостоит норме, а не является одной из разновидностей нормы, как утверждают сейчас активисты движения геев и лесбиянок, это сомнению не подлежит. Фрейд даже не вступает в спор с обычаем относить ее к сексуальным извращениям, ограничиваясь тем, что сам он этих слов не употребляет. Более корректным он считает определение «инверсия». Понятием «перверзия» он тоже, как мы только что видели, пользовался, но избирательно: только когда речь шла о патологических или граничащих с патологией явлениях. В нашей научной литературе сложилась иная традиция, которой я обычно и следую. Мы не фиксируем эти различия терминологически. Но в этой главе буду придерживаться рамок, установленных Фрейдом.

Все, кто пытался разрешить загадку гомосексуальности до него, были непоколебимо убеждены, что уж о том, что представляет собой половое влечение в норме, они знают все. Фрейд так не думал. Исключительный сексуальный интерес мужчины к женщине тоже был для него «проблемой, нуждающейся в объяснении, а не чем-то само собой понятным». Желание найти такое объяснение стояло для него на первом месте, когда он садился за эту работу, – и как для теоретика, и как для практикующего врача. Он давно понял, что «за явной ненормальностью в других жизненных отношениях всегда обычно скрывается ненормальное сексуальное поведение». Поэтому когда он пытался понять природу инверсий и перверзий, это была для него хоть и важная, но промежуточная задача, не самоцель. Решив ее, он рассчитывал раскрыть тайну обычной сексуальной жизни.

Каждый исследователь в начале пути пытается упорядочить свой материал, в особенности если он так обширен и противоречив. На этой подготовительной стадии работы Фрейд тоже идет своим особым путем. Он не цепляется за один какой-то признак, чтобы выстроить шкалу, а смело берется оперировать разными критериями, выстраивая несколько рядов.

Первый ряд – эта различная настоятельность гомосексуального влечения. Есть три основные типа.

Абсолютно инвертированные находят сексуальный объект только среди лиц одного с ними пола, противоположный пол оставляет их холодными или даже возбуждает отвращение. Такие мужчины неспособны совершить нормальный половой акт или при выполнении его испытывают никакого наслаждения.

Амфигенно инвертированные, или психосексуальные гермафродиты, отличаются тем, что их сексуальный объект может принадлежать и одинаковому с ними, и противоположному полу.

Случайно инвертированные проявляют себя в зависимости от внешних условий, главным образом – от недоступности нормального полового объекта или наличия примера. В этих случаях – при том, что обычная жизнь протекает у них нормально, – они могут избрать сексуальным объектом лицо одного с ними пола и получить в таком акте удовлетворение.

Второй ряд – отношение инвертированных к особенностям своего полового влечения. Одни из них не видят в нем ничего неестественного и непонятного и энергично отстаивают свое право следовать велениям собственной природы. Другие возмущены фактом инверсии, но поскольку преодолеть ее не в силах, переживают происходящее с ними как болезнь.

Третий ряд – различные временные аспекты. Вариаций здесь множество. Инверсия существует всегда, сколько человек себя помнит, – или проявляется в определенный момент, до или после достижения половой зрелости, но также и в позднем возрасте, после долгих лет, ничем ее не предвещавшие. Она сохраняется всю жизнь – или временно исчезает – или составляет отдельный эпизод на пути нормального развития. Нередко наблюдаются колебания между нормальным и инвертированным сексуальным объектом. Особенно интересными Фрейд считал случаи, когда либидо менялось в смысле инверсии после психологической травмы, полученной из-за мучительно сложившихся гетеросексуальных отношений.

В одной из последующих редакций книги Фрейд наметил еще один ряд – симптомы инверсии. Их по меньшей мере два. По определению Ференци, с которым Фрейд был согласен, есть субъект-гомоэротики, чувствующие и ведущие себя как женщины, и объект-гомомоэротики, абсолютно мужественные, у которых инверсия выражается в замене объекта противоположного пола объектом одинакового с собой пола. Наблюдения показывали, что борются со своей склонностью только объект-гомоэротики, и только они поддаются психическому воздействию.

Уже сама эта подготовительная систематизация материала делает бессмысленным вопрос, по поводу которого на рубеже двух веков ломалось особенно много копий. Имеет ли инверсия врожденный характер или она приобретается? Каждый из двух ответов опирался на бесспорные факты. Если человек, сколько прожил на свете, не знал другой направленности полового влечения, то с ним все ясно – он таким родился. Или наоборот: другие гомосексуалы могут так же убедительно рассказать, когда и в связи с чем произошло их превращение (раннее, пронзившее их насквозь сексуальное впечатление), называют внешние условия, благодаря которым инверсия была спровоцирована или закреплена (военный поход, содержание в тюрьме, целибат, опасности гетеросексуального общения и т. п.). Но в обоих случаях за бортом остается множество других фактов, отказывающихся укладываться в прокрустово ложе избранной схемы. Это требовало огромных затрат мыслительной энергии на всякого рода искусственные построения. Блох, например, все разновидности инверсии, которые нельзя было назвать врожденными, объявил псевдо-гомосексуализмом (точно так же считали псевдо-гермафродитизмом те типы двуполости, которым не находилось пока удовлетворительного объяснения). Благодаря этим уловкам теория приобретает видимую стройность, но для понимания это мало что дает.

В изложении Фрейда эта мучительная альтернатива исчезает, благодаря чему наше видение сразу же приобретает объем. Принципу врожденности, оказывается, вовсе не противоречат многочисленные воспоминания о точках, послуживших началом. Более того, в психоанализе открывается, что эти ранние переживания есть практически у всех, просто их не всегда сохраняет сознательная память. С другой стороны, из людей, испытавших в раннем возрасте провоцирующие сексуальные влияния (совращения, взаимный онанизм) далеко не у всех возникает гомосексуальная склонность. Следовательно, что-то в самом индивиде должно идти навстречу этим влияниям.

Параллельно с извечным представлением, что человек может быть или мужчиной, или женщиной, на рубеже веков уже имело немало сторонников и учение о бисексуальности. Как не раз случалось и до, и после, ненормальность неожиданно облегчила понимание нормального образования. Научные наблюдения за гермафродитами открыли исследователям глаза на то, что в каждом нормально устроенном организме, мужском или женском, имеются зачатки аппарата другого пола, сохранившиеся как рудиментарные органы без функции или преобразовавшиеся и взявшие на себя другие функции. Весьма естественно, говорит Фрейд, было перенести этот взгляд на психическую область и посчитать инверсию выражением психического гермафродитизма. Но до появления психоанализа телесные формы, душевные качества (характер, влечения) и сексуальная инверсия представляли собою нечто вроде трех сосен, в которых так легко бывает заблудиться. Одно с другим и третьим совпадало или не совпадало в таких причудливых комбинациях, что проблема все больше и больше запутывалась. С тем, что бисексуальное предрасположение существует, Фрейд был полностью согласен, но кто ему подвержен и в чем конкретно оно состоит – в этом как раз и следовало разобраться.

Двигаясь тем же многообещающим путем – не от нормы к отклонению, а от отклонения к норме – Фрейд разворачивает грандиозную панораму интимной жизни, и чем дальше он уходит, тем более зыбкой становится граница между «всеми» и «некоторыми». «Викторианское» предубеждение, свойственное не только Фрейду персонально, но и всей его эпохе, порой и в самом деле дает о себе знать. Сейчас даже в самых невинных руководствах по сексуальной технике оральная и анальная эротика преподносятся, что называется, на голубом глазу: если вы любите друг друга, никакое прикосновение не может считаться ни стыдным, ни непотребным. Сто лет назад «переход за анатомические границы» приравнивался к содомии (совокуплению с животными) или к садизму. Воспитание выдвигало, как барьер, стойкую реакцию отвращения, которую сексуальному влечению не так-то просто было преодолеть. Фрейд не считал эту реакцию безусловной. «Пусть не истолкуют как известное пристрастие с моей стороны замечание, что оправдание этого отвращения тем, что эта часть тела служит выделениям и приходит в соприкосновение с самым отвратительным – с экскрементами, – не более убедительно, чем то оправдание, которым истеричные девушки пользуются для объяснения своего отвращения к мужским гениталиям: они служат для мочеиспускания», – с нескрываемой иронией говорит он о неприличии заднего прохода как особой эрогенной зоны. Тем не менее, на нарушении анатомических границ лежала печать преверзии, и с этим приходилось считаться.

Остальные сексуальные отклонения, подвергнутые анализу, и в наше дни, пожалуй, остаются за гранью. Замена сексуального объекта малопригодной для этих целей частью тела (нога, волосы) или даже неодушевленным предметом, – замена, которая «вполне правильно приравнивается к фетишу, в котором дикарь воплощает своего Бога». Ощупывание и разглядывание. Садизм и мазохизм… Но обратимся к ежедневному опыту – и увидим, что «большинство нарушений, по крайней мере наименее тяжелые из них, составляют редко отсутствующую часть сексуальной жизни здорового человека, который и смотрит на них так, как и на другие интимности… В большинстве случаев мы можем открыть болезненный характер перверзии не в содержании новой сексуальной цели, а в отношении к нормальному: если перверзия появляется не наряду с нормальной сексуальной целью и объектом, когда благоприятные условия способствуют нормальному, а неблагоприятные препятствуют ему, а при всяких условиях вытесняет и заменяет нормальное; мы видим, следовательно, в исключительности и фиксации перверзии больше всего основания к тому, чтобы смотреть на нее как на болезненный симптом».

Еще одним важным источником знания о сексуальном влечении послужили наблюдения над половой жизнью людей, страдающих различными психоневрозами. Казалось бы, ход очень рискованный: считается, что переживания больных могут не иметь ничего общего с переживаниями здоровых. Но психоанализ доказал, что психоневрозы являются результатом действия сексуальных влечений. Реальное сексуальное требование вступает в конфликт с душевными силами, противодействующими его удовлетворению, и либидонозное стремление превращается в симптом. Рубль можно конвертировать в доллар, а потом опять превратить его в рубль. Так и тут – психоанализ дает возможность совершить ту же операцию: вернуться от симптома к породившему его влечению.

Как показал многолетний опыт, среди влечений, давших толчок заболеванию, преобладают «извращения». «Невроз является, так сказать, негативом перверзии».

«У всех невротиков (без исключения) находятся в бессознательной душевной жизни порывы инверсии, фиксации либидо на лицах своего пола… Всегда имеется эта бессознательная склонность к инверсии, и особенно большие услуги оказывает эта склонность при объяснении мужской истерии…

У психоневротиков можно доказать наличие в бессознательном, в качестве образующих симптомы факторов, различных склонностей к переходу анатомических границ, и среди них особенно часто и интенсивно таких, которые возлагают роль гениталий на слизистую оболочку рта и заднего прохода».

Известно, как много в каждом поколении невротиков. Известно также, через какое множество промежуточных состояний, непрерывным рядом, неврозы переходят в здоровье. Да есть ли вообще на свете люди, не имеющие никакой предрасположенности к инверсиям? Вывод Фрейда – таких людей нет. «Речь идет о врожденных, данных в конституции, корнях сексуального влечения, развившихся в одном ряде случаев до настоящих носителей сексуальных действий (перверзий), а в других случаях испытывающих недостаточное подавление (вытеснение), так что обходным путем они могут как симптомы болезни привлечь к себе значительную часть сексуальной энергии; между тем как в самых благоприятных случаях, минуя обе крайности, благодаря влиянию ограничения и прочей переработки, развивается так называемая нормальная сексуальная жизнь».

Чтобы рассмотреть, что представляют собой и как ведут себя эти зародыши перверзий, обусловленные конституционально, следует обратиться к самому раннему периоду человеческой жизни. Инфантильная сексуальность – тема второй из трех статей, составляющих книгу.

Пожалуй, ни одно из открытий психоанализа не вызвало такого шока и озлобленного сопротивления, как подробное описание сексуальной жизни ребенка, начало которой практически совпадает с его появлением на свет. Ребенок считался воплощением чистоты и непорочности. Взрослым людям, угнетенным сознанием собственной греховности, легче было мириться с собой, думая, что и в их жизни было время, когда ни в действиях, ни в мыслях к ним не могла прилипнуть никакая скверна. Преждевременные сексуальные проявления – эрекция, мастурбация, наивные попытки коитуса – не проходили незамеченными, но они говорили только об испорченности данного ребенка – паршивой овцы – и не меняли общего умиленного отношения. В течение долгого времени авторитет психоанализа подрывало упорное нежелание массового сознания расстаться с этой прекрасной иллюзией.

Первое сексуальное действие в нашей жизни – сосание. Поначалу оно просто присоединяется к сладостным ощущениям, связанным с утолением голода, со вкусом молока. «Кто видел, как ребенок, насыщенный, отпадает от груди с раскрасневшимися щеками и с блаженной улыбкой погружается в сон, тот должен будет сознаться, что эта картина имеет характер типичного выражения сексуального удовлетворения в последующей жизни». Затем эротический компонент отделяется от потребности в принятии пищи. Ребенок сосет соску, игрушку, но еще охотнее – собственный палец или другую часть своей кожи. Этим он приобретает независимость от внешнего мира и как бы создает себе еще одну, малоценную эрогенную зону. На примере сосания Фрейд отмечает три существенных признака инфантильных сексуальных проявлений: они соединены с какой-нибудь важной для жизни телесной функцией, автоэротичны, то есть не нуждаются в постороннем объекте, и сконцентрированы в области эрогенной зоны.

Присоединение сексуальности к другим функциям тела характерно и для зоны заднего прохода. Ее эрогенное значение в младенчестве очень велико. «Дети, которые пользуются эрогенной раздражимостью анальной зоны, выдают себя тем, что задерживают каловые массы до тех пор, пока эти массы, скопившись в большом количестве, не вызывают сильные мускульные сокращения и при прохождении через задний проход способны вызвать сильное раздражение слизистой оболочки. При этом вместе с ощущением боли возникает и сладострастное ощущение». Психоаналитик Лу Андреас-Саломе, на мнение которой с большим уважением ссылается Фрейд, ярко описала эти инфантильные функции анальной эротики. Запрет на удовольствие от анальной функции и ее продуктов – первое столкновение ребенка с окружающим миром, и от того, как это происходит, зависит все его дальнейшее развитие. Маленькое существо должно почувствовать власть этого мира, враждебного его влечениям, и совершить первое «вытеснение» возможного для него наслаждения. С этого времени «анальное» остается символом всего, что необходимо отбросить, устранить из жизни.

(Возможно, подумалось мне, это категорическое неприятие, выросшее из собственного подавленного желания, обращенного в свою противоположность, проецируется и на восприятие массовым сознанием гомосексуализма. Еще авторы первых научных трудов на эту тему писали о том, что существует своего рода миф о сугубом пристрастии урнингов к анальным контактам, хотя на самом деле это не так. Гиршфельд приводил статистические выкладки, согласно которым такой половой акт встречается лишь в 8% случаев. В обычной сексуальной жизни к нему прибегают гораздо чаще. Этот миф жив и поныне. По крайней мере, все анекдоты о «гомиках» и «педиках» эксплуатируют именно эту особенность, как якобы всеобщую и обязательную. Взаимная мастурбация, доминирующая в сексуальной технике однополой любви, тоже лежит как бы за пределами допустимого, но все же не вызывает такой острой негативной реакции. А однополая любовь требует самого уничтожительного клейма…)

Зона «действительных половых частей», или генитальная, которой в будущей жизни предуготовлена такая большая роль, не бывает в младенчестве ни самой ранней, ни самой главной носительницей сексуальных переживаний. Но ощущения удовольствия, вызываемые прикосновением к этим органам хотя бы при выполнении обязательных гигиенических процедур, неизбежно фиксируются ребенком и будят потребность в их повторении. Младенческий онанизм Фрейд считал явлением всеобщим, приписывая ему важнейшее значение в дальнейшем утверждении примата этой эрогенной зоны в половой жизни.

В отличие от других функций организма, развивающихся по мере подрастания ребенка, продвижение инфантильной сексуальности идет волнообразно. После начальной фазы, во время которой бурно прогрессируют и достигают своего расцвета зародыши сексуальных переживаний, на границе четырех лет наступает латентный период. В это время формируются те душевные силы, которые впоследствии станут властно управлять страстями: отвращение, чувство стыда, эстетические и моральные требования идеала. На первый взгляд кажется, что это – заслуга правильного воспитания. Но воспитатели только довершают великое дело «очеловечивания», обусловленное органически как прямое наследство предыдущих поколений.

И еще одно важнейшее событие происходит во время латентного периода: ребенок научается любить. «Общение ребенка со своими няньками составляет для него беспрерывный источник сексуального возбуждения и удовлетворения через эрогенные зоны, тем более что эта нянька – обыкновенно это бывает мать – сама питает к ребенку чувства, исходящие из области ее сексуальной жизни». Фрейд хорошо понимал, как могут его слова напугать или даже оскорбить женщину, считающую свое отношение к ребенку «чистым», то есть полностью асексуальным; она не замечает, что ее нежность, ее поцелуи и ласки несут в себе сильнейший эротический компонент, что ребенок для нее – полноценный сексуальный объект. Но именно это делает материнскую любовь незаменимой. «Она выполняет только свой долг, когда учит ребенка любить; пусть он станет дельным человеком с энергичной сексуальной потребностью и пусть совершит в своей жизни все то, на что толкает это влечение человека».

Именной указатель к «Трем статьям по теории сексуальности» включает десятки имен. С кем-то из своих современников Фрейд соглашается, с кем-то спорит, – но в любом случае мы чувствуем, что территория, по которой он нас ведет, уже и до него размечена, там и тут стоят опознавательные знаки. Но есть несколько уголков, до которых не только не добирался никто, но даже и догадаться не мог об их существовании. Одну из таких граней реальности, распознанных исключительно благодаря психоанализу, его создатель обозначил как инфантильное сексуальное исследование.

Всем, кто хоть как-то соприкасался с маленькими детьми, давным-давно было известно, что они чрезвычайно любопытны и готовы замучить взрослых своими вопросами. Заранее можно было ожидать, что в один прекрасный день ребенок спросит, откуда он появился и вообще – как делают детей. Заранее бывал готов и ответ. Кто считал нужным увести детские мысли в противоположную сторону от правды, чтобы подольше продержать его в состоянии ангельской невинности, держал в голове на этот случай сказки об аистах и капустных грядках. Кому претил такой беспардонный обман, придумывал более или менее правдоподобное объяснение – с расчетом, чтобы оно было посильно неокрепшему уму, но и не подталкивало к дальнейшим расспросам. Известно было также, что дети дополняют полученные ими сведения своими собственными рассуждениями, вызывающими у взрослых снисходительную улыбку. Все это представлялось абсолютно логичным и оправданным. Ребенок познает окружающий мир, отношения полов – часть этого мира, понятно, почему они вызывают интерес. Понятна и беспомощность ребенка, неспособность охватить сознанием сложные явления. Да он еще и слов таких не знает, какие тут требуются! Словом, все – как на ладони.

Психоанализ, открыв доступ к самым ранним, не охваченным сознательной памятью впечатлениям и переживаниям ребенка, представил эту познавательную деятельность совершенно по-новому.

Влечение к познанию оказалось в высшей степени избирательным. Ребенка действительно интересует все, что попадает в поле его зрения. Но самого энергичного и неутомимого исследователя пробуждают в нем именно сексуальные проблемы. Фрейд не исключал, что они вообще дают первый толчок желанию открыть для себя мир. Эту грандиозную внутреннюю работу дети ведут в одиночестве, сексуальное исследование становится для них началом самостоятельности и ведет к большому отчуждению от самых близких людей, пользовавшихся до того его безграничным доверием. Вопросы, с которыми он к ним пристает, отражают лишь малую часть проблем, на которых он сосредоточекн, и если он перестает переспрашивать или даже повторять услышанное, как выученный урок, это вовсе не означает, что он удовлетворился услышанным и принял его на веру.

Работая с пациентами, Фрейд помогал им поднять из бессознательного сохранившиеся там в неприкосновенности плоды их раннего исследовательского творчества – образы, представления, умозаключения. Много позже в число пациентов вошли и дети, находившиеся в процессе исследования или только что пережившие этот этап. Подтвердилась полная тождественность двух совершенно разных типов переживаний – сиюминутных и давних, подвергшихся вытеснению порой на очень длительный срок. Но еще более поразительными были совпадения в том, что Фрейд назвал детскими сексуальными теориями. Казалось бы, дети вольно фантазируют. Они и сами разные, и живут в разных странах, в различном семейном окружении, их по-разному воспитывают. Следовательно, и в воображении у каждого должны появляться свои собственные образы, не совпадающие с другими. Но нет, фантазия оказывается чем-то ограничена в своем свободном полете, при том, что работает она очень интенсивно и никогда не следует слепо за версиями, предложенными осторожными воспитателями.

С одной из таких детских теорий мы уже познакомились, когда говорили о комплексе кастрации. Эту теорию вызывает к жизни не факт существования двух полов (это ребенок «заглатывает» как данность, без размышлений и противодействия), а их разное анатомическое оформление. Теперь, сосредоточившись на событиях раннего детства, мы лучше можем понять упорство мальчика, считающего, вопреки собственным наблюдениям, что пенис должен быть у всех людей. Порой он даже ищет что-то аналогичное и у неодушевленных предметов. По силе этого убеждения нетрудно судить о том, как много дает самому мальчику эта, говоря словами Фрейда, «легко возбуждаемая, переменчивая, столь богатая ощущениями» часть его собственного тела. Доказательством этой обостренной чувственности служит и то, что мошонку со всем ее содержимым, не менее важный элемент мужских гениталий, детское внимание обходит стороной. Если опираться только на данные психоанализа, никогда нельзя было бы заподозрить, что гениталии состоят из чего-то еще, помимо пениса.

Поскольку комплекс кастрации переживают и девочки, свои теории складываются и у них. Как влияет на эти построения их собственная генитальная организация, остается во многом для Фрейда загадкой. И лучше, чем все его критики вместе взятые, сознавал свою слабость сам создатель психоанализа. «К сожалению, мы можем описать данное положение вещей только у мальчика, что касается соответствующих процессов у маленькой девочки, у нас нет еще определенного взгяда», – признается он. А в другом месте приводит и объяснение: доступна исследованию только любовная жизнь мужчины, «между тем как любовная жизнь женщины, отчасти вследствие культурных искажений, отчасти вследствие конвенциональной скрытности и неоткровенности женщин, погружена еще в непроницаемую тьму».

Теории, отвечающие на вопрос, откуда берутся дети, у маленьких исследователей возникают независимо от их пола. Мотивы, заставляющие доискиваться ответа, во многом имеют практическую основу. Ребенок озабочен своим будущим, страх лишиться заботы и любви в связи с появлением на свет конкурента делает его на удивление проницательным. От Фрейда мы получаем совет обращать внимание не на ошибки и нелепости детского умственного творчества, а на достигнутое в нем понимание и собственной сексуальной конституции, и вообще процессов половой жизни – значительно более высокое, чем можно ожидать от человека, у которого и в самом деле молоко еще на губах не обсохло.

В том возрасте, который уже оставляет у большинства людей слой в сознательной памяти, дети обычно знают, что ребенок берется «из маминого живота». Анатомические детали варьируются: или его вырезают, или пупок отрывается, чтобы он мог выйти. Но есть и более ранний вариант, до которого, как правило, можно добраться только в ходе психоанализа, – и он у всех одинаков. Детей получают так: что-то едят, и они потом выходят на свет через кишечник. Это самостоятельное измышление совсем маленького ребенка не случайно напомнило Фрейду о низших представителях животного царства, снабженных органами типа клоаки. Предположение, что информация о таких далеких предшественниках человека каким-то образом улавливается психическим аппаратом, показалось бы, наверное, слишком фантастическим для серьезной научной работы. Но я готов поручиться, что Фрейду оно в голову приходило. Он очень серьезно размышлял о том, как за спиной онтогенеза проявляется филогенез. А ведь ребенок еще так недалеко ушел от времени, когда он, прежде чем окончательно сформироваться в человеческом образе, проходил все стадии развития, начиная с самых примитивных…

Задачей инфантильного исследования является и разгадка полового общения. Не подталкиваемые ничем со стороны, дети сами додумываются до того, что женятся и выходят замуж не только чтобы просто жить в одном доме, но и чтобы что-то особенное вместе делать. При этом собственная сексуальная конституция дает им точный ориентир: они верно угадывают, какие части тела задействованы в этих таинственных процедурах, хотя и не приписывают органам иного назначения сверх того, которое им хорошо известно.

Поскольку восприимчивость маленьких детей обычно недооценивается, им нередко приходится становиться свидетелями полового акта. Воспринимают они его крайне неадекватно: как избиение, как насилие. Исследовательскую деятельность ребенка это не продвигает, но наносит ему чудовищную душевную травму. Психоаналитики знают, что такое впечатление, возможно даже не оставившее следов в сознательной памяти, нередко становится причиной садистского компонента в сексуальном влечении.

До какого-то момента ребенок развивает, уточняет свою теорию, а потом прекращает свои изыскания так же внезапно, как и начал. Фрейд связывал это с тем тупиком, в котором неизбежно оказывается инфантильный исследователь. В его собственной сексуальной организации отсутствуют два важнейших элемента – оплодотворяющее семя и женское половое отверстие. Нет их, следовательно, и среди тех мыслей-образов, которыми он оперирует, создавая свои теории. Эта типичная неудача может навсегда ослабить влечение к познанию.

Сейчас, наверное, никто не рассказывает детям сказок о капусте, а что касается аистов, то большинство городских детей просто не имеет о них представления. Педагогические установки сводятся к тому, что информировать ребенка следует с большим опережением: пусть он не все сразу поймет, это не беда, зато по крайней мере не будет прикован к проблеме секса неудовлетворенным любопытством. Книжки для самых маленьких, то есть с большим количеством картинок и минимумом самого простого текста, дают целиком всю сексуальную азбуку. Да и до всяких книжек, если в доме есть телевизор, ребенок знает не намного меньше, чем он будет знать, вступая в свои первые любовные приключения.

В таких условиях, казалось бы, исследовательская фаза сексуального развития ребенка должна просто выпасть за полной ненадобностью, по аналогии с тем, как отмирает традиция домашней выпечки хлеба при появлении бесперебойно работающей хлебопекарной промышленности и торговли. И так бы, наверное, и случилось, если бы суть процесса заключалась только в добывании недоступных сведений. Но это только одна, и притом не самая главная сторона дела. В форме познавания мира ребенок совершает первый на своем пути подвиг самопознания, соединения жизни тела и жизни духа, он сам должен потрудиться, чтобы поймать ускользающую истину, а не получить ее бесплатно, в красивой подарочной упаковке. А с этих позиций допотопные басни и самые достоверные разъяснения выглядят равноценными.

Бурные переживания переходного периода, остающиеся обычно в памяти человека навсегда, изумляют не столько своей остротой, парадоксальностью, сколько новизной. А в то же время ничего по-настоящему нового с подростком не происходит. Все уже однажды было – и теперь возвращается, но в преображенных, неузнаваемых формах.

Многие сексуальные проявления человека заставляют вспомнить о его четвероногих предках, но такое двукратное начало, прерываемое длительной паузой латентного периода, составляет его исключительную, нигде в природе не встречающуюся особенность. В нем Фрейд видел и залог способности к развитию высшей культуры, но вместе с тем – и основание склонности к неврозам.

Инфантильная сексуальность не сконцентрирована, она как бы плавает между различными эрогенными зонами. Такой же неопределенностью, как бы недосказанностью отличаются в раннем детстве и сексуальные цели. С наступлением половой зрелости устанавливается примат генитальной зоны, а на смену своим предшественницам приходит новая сексуальная цель, связанная с функцией продолжения рода. За обоими превращениями стоит долгий сложный путь, определяемый множеством соподчиненных факторов и четко прочерченный во времени, а мы по собственному опыту знаем, что чем больше условий должно быть выполнено в строго отведенные сроки, тем больше вероятности сбиться с маршрута или застрять на промежуточном этапе. По словам Фрейда, «все болезненные нарушения половой жизни можно рассматривать как задержки в развитии».

Есть и еще один важнейший компонент в процессе полового созревания. Влечение должно найти объект. И вновь перед нами продолжительный, извилистый путь от инфантильной любви к близким, прежде всего к матери, – к влюбленности, к первым юношеским романам. Сила детского чувства огромна, поэтому если бы не существовало серьезных помех, вряд ли кому-то из людей, встреченных в последующей жизни, удалось бы соперничать с родителями или с любимой няней. Но отсрочка в сексуальном созревании дает достаточно времени, чтобы табуировать инцест. Примечательно, что в объяснение мотивов строжайшего запрета на кровосмесительные связи Фрейд выдвигает не опасность физического вырождения, а нечто для него еще более важное – культурное требование общества, противодействующего поглощению всех интересов семьей во имя создания более высоких социальных единиц. Но прообразы детской любви никогда целиком не размываются, и даже психоанализ порой не нужен, чтобы угадать их в любовных отношениях давно уже выросших людей, далеко оторвавшихся от своих ранних переживаний.

«Возникающая при выборе объекта задача состоит в том, чтобы не упустить противоположный пол». Другими словами, гетеросексуальная направленность влечения ничем изначально не обеспечена: это задача, которую нужно решить (а можно, следовательно, и не решить). Необычайно выразительно в этой формулировке Фрейда и слово «упустить», оно еще сильнее подчеркивает неопределенность, вариативность окончательного исхода. Характер влечения формируется не сразу, этому моменту предшествует период, для которого вербальная интуиция подсказала создателю психоанализа выражение, обладающее большой экспрессией – «нащупывание». Наощупь различают предметы слепцы, в темноте приходится полагаться на осязание – так именно и ведет себя подросток на этапе «мечтательной дружбы» со сверстниками собственного пола, в которой нередко получает первые и чрезвычайно сильные уроки преданности и коварства, верности и ревности, умения подчинять и подчиняться… И вот здесь мы, наконец, попадаем на ту главную развилку, от которой дороги идут в разные стороны, чтобы затем соединяться лишь на время или не пересекаться вообще никогда.

Фрейд не отрицал, что противоположные половые признаки обладают силой взаимного притяжения, хоть и не знал, что лежит в ее основе. Но всемогущей эту силу он не считал. Чтобы она возобладала, к ней должны присоединиться и другие влияния – а конкурирующие с ней силы, напротив, должны быть исключены. Решающее значение имеет сдерживающий авторитет общества: там, где оно не видит в однополой любви большого греха, она входит в обычный репертуар утонченных удовольствий и даже поддерживается особыми социальными институтами.

Семейное воспитание, отношения с родителями могут сыграть двоякую роль. Воспоминания о матери и других женщинах, к которым мальчик был сильно привязан в детстве, энергично содействуют тому, чтобы выбор оказался направлен на женщину, и это подкрепляется сложными отношениями с отцом, способными породить у ребенка настоящую враждебность к собственному полу. Однако, немногочисленные примеры, получившие в этой книге последовательно психоаналитическое истолкование, говорят и о том, что любовь к матери может сыграть роковую роль. Под действием поглощающего чувства к матери мальчик может отождествить себя с нею, превращаясь в собственный сексуальный объект: встречаясь в дальнейшем с молодыми мужчинами, он видит в них себя и хочет любить их так, как любит его мать. Если горячо любимая мать внушает страх, это может породить феномен бегства от женщины. За кажущимся отвращением к прекрасному полу стоит сложное душевное движение: мужчина остро реагирует на женские прелести, но вызываемое ими возбуждение переносит на «безопасный» для себя объект. Так всю жизнь навязчиво воспроизводится механизм, благодаря которому появилась инверсия.

Если ребенка воспитывают оба родителя, риск уменьшается: сохраняется возможность компенсации. В случае отсутствия одного из родителей вероятность инверсии повышается. Схожие условия могут быть созданы и традициями, существующими в обществе. В древнем мире воспитание мальчиков препоручалось мужчинам – рабам. В позднейшие времена маленьких аристократов окружал многочисленный штат мужской прислуги, а матери ими почти не занимались. Этим можно объяснить несомненный «крен» в сторону гомосексуальности.

Читатель, надеявшийся найти у Фрейда развернутое и обстоятельное описание причин этого явления (хотя бы на том же уровне, как представлены в этой же работе причины неврозов), будет, возможно, разочарован. Вспоминая, как тщательно, по пунктам систематизирован исходный материал, я могу предположить, что первоначально такое намерение у автора было: зачем так старательно развешивать в первом акте ружья, если не предполагаешь из них стрелять? Но этот замысел отступил перед не поддающимся учету многообразием поведенческих форм и психосексуальной первоосновы. Жесткость и прямолинейность, подразумеваемые самим нашим привычным представлением о причинно-следственных связях, вступают в непримиримое противоречие с этой ошеломляющей пестротой. Если же искать что-то общее, способное свести все вариации к единому знаменателю, то мы упремся в одну из самых специфических черт человеческой природы. У всех живых существ инстинкт продолжения рода включает в себя и устремленность полового влечения к одному строго определенному объекту. Право выбора существует лишь в узких границах, заданных принципом противоположности полов. В психосексуальном развитии человека такой беспрекословной заданности нет.

В годы моей молодости был популярен анекдот, тянувший лет на десять лагерей по статье об антисоветской агитации. Бог подводит Адама к Еве и говорит: «Выбирай себе жену». В политическом смысле эта злая метафора была точна на все сто процентов, но в биологическом – неправомерна. Модель безальтернативных выборов допускает параллель с библейским мифом, но природе человека она не соответствует.

В первом издании «Трех статей по теории сексуальности» этот вывод можно было прочесть только между строк. Подробно разворачивая агрументацию, Фрейд словно бы не решался сделать последний логический шаг. Но в дальнейшем он воспользовался возможностью дополнить текст ясным и недвусмысленным заключением.

«Психоаналитическое исследование самым решительным образом противится попыткам отделить гомосексуальных лиц от других людей как особого рода группы. Изучая и другие сексуальные возбуждения, а не только открыто проявляющие себя, оно узнает, что все люди способны на выбор объекта одинакового с собой пола и проделывают этот выбор в своем бессознательном. Более того, привязанности либидозных чувств к лицам своего пола играют, как факторы нормальной душевной жизни, неменьшую, а как методы заболевания большую роль, чем относящиеся к противоположному полу. Психоанализу кажется первичной независимость выбора объекта от его пола, одинаково свободная возможность располагать как мужскими, так и женским объектами, как это наблюдается в детском возрасте, в примитивных состояниях и в эпохе древней истории; и из этого первичного состояние путем ограничения в ту или другую сторону развивается нормальный или инвертированный тип».

Как бы ни относиться к Фрейду, но сама длительность разделяющего нас исторического промежутка настоятельно требует своего рода ревизии его взглядов с позиций нынешней, далеко ушедшей вперед науки. После долгих размышлений о том, чей авторитет привлечь для такой экспертизы, я остановился на работах Станислава Грофа. Два соображения оказались тут решающими. От множества строгих, а порой и куда более азартных критиков великого учителя Гроф отличается тем, что у него и у самого есть что сказать. Как я уже упоминал, Гроф открыл новое направление и в психологической теории, и в практической психотерапии. Второй же мотив чисто личного свойства. О многих нашумевших открытиях последних лет я могу судить в основном по публикациям и отзывам уважаемых мною коллег. По методике же Грофа я давно и достаточно успешно работаю. За всеми высказываниями этого талантливого ученого стоит мой собственный врачебный опыт – так же, как для самого Грофа каждый постулат классического психоанализа стал в конце концов неотделим от впечатлений, получаемых в ходе повседневной работы.





Главная | Контакты | Нашёл ошибку | Прислать материал | Добавить в избранное

Все материалы представлены для ознакомления и принадлежат их авторам.